Внизу капало со сводов. Он подождал на последней ступени, пока она сойдёт.
Плоскодонка ждала под аркой, у сваи: вчера он загнал её туда низом, чтобы не стояла на виду у причала. Он подвёл лодку к ступеням и подал руку.
— Сиди в лодке, — сказал он, когда она села. — Наверх — ни шагу. Услышишь шаги — ляг на дно и накройся холстиной. Здесь не ходят, но все же.
— А если увидят?
— Тогда молчи. Ни своего имени, ни моего.
Она кивнула. Он положил холстину ей под ноги и рядом поставил жестянку с водой. У неё в кармане глухо стукнул о борт — раз, другой.
Потом она вынула из-за пазухи светлую катушку и протянула ему.
— Возьмите.
— Зачем?
— У вас есть где держать. У меня один карман.
Он не взял.
— Она ваша, — сказала она. — Вы её давали.
— Давал, — сказал Шток. — Назад не беру.
Она посмотрела на него, убрала катушку за пазуху и не спросила почему.
Сушильню он прибрал, пока её не было: забрал холстину и жестянку, вытер пол и оставил дверь открытой — пусть в цехе думают, что он искал старую ленту.
Крюк на двери он заложил сам, а ключ повесил в конторке на гвоздь, к остальным. Всё, что у него было, стояло в книгах: станки, лента, масло, люди. Спира в книги не влезала, и это было хуже неверного отчёта.
У ворот фабрики висели вчерашние бумаги: клей взялся, края топорщились. Шток прочитал обе. В первой Наместник выезжал затемно, низом, и любил город. Во второй человек, лишившись памяти от жары, убил Наместника; дело передано Палате.
Бумага была отпечатана к рассвету. Шток умел считать: от смерти до листа у министра ушло меньше ночи.
К Дому эха в это утро ходили смотреть. Стояли на сходнях и глядели, как из провала в крыше идёт пар. Один прядильщик сказал вслух, что Наместника никто не любил; его не ударили и не поддержали. Двое белых рубашек у оцепления переглянулись и не подошли.
У мостков стоял пост, и там читали бумаги: человек называл своё имя вслух, и рубашка кивал. Имя он выговорил со второй попытки.
Шток смотрел на сгоревшее крыло и считал не людей, а своё. Гостя в заведение привёз он — и кабинку заказал, и читающую привёл. В накладных от всего этого осталась одна строка, расход на лодку. Графы для того, что было после, у Меркурия не было.
У свай стоял человек с кейсом на запястье — тот же приёмщик, что в прошлый раз грузил ящики у пристани. Он смотрел на Дом и не здоровался.
— Баржи стоят ниже валов, — сказал он. — Ждут.
— Чего?
— Того, что будет вместо указа.
— Вместо указа ничего не будет, — сказал Шток. — Бумага умерла вместе с тем, кто её подписывал.
— У вас короткая память на бумаги, господин Шток. — Приёмщик повернул голову. — В Палате с утра считают бирки.
— Чьи?
— Наши.
Шток не ответил.
— У вас на фабрике четыре, — сказал приёмщик. — Спросят первым вас: вы хозяин. — Он тронул кейс на запястье и пошёл к воде.
Вэй ждал его в конторке, с книгой учёта под мышкой.
— В графе — сорок два, — сказал он, не поднимая глаз. — За вчера ещё трое. Прядильщики стоят.
— Кто?
— Гурьев. Пришёл к смене и забыл, зачем пришёл. Стоял у станка и держал ленту.
— В книге?
— В книге.
Вэй перевернул страницу.
— В цехе спрашивают про Дом эха, — сказал он. — Говорят, там читали Наместнику.
— И что говорят?
— Что читающей теперь работы не будет.
Шток не ответил, и Вэй не стал ждать ответа.
— К вечеру придут с листом. По биркам, во все мастерские, где держат наших.
— Знаю.
— В лист впишем четверых, — сказал Вэй.
— Четверых.
— Белой еды на складе мало. Я взял больше и списал на жару.
— На четверых?
— На четверых, хозяин.
Он закрыл книгу и пошёл к двери, а в дверях приостановился:
— Смену распущу в пятом часу, цех уберу.
— Убери.
Цех к пятому часу опустел: Вэй распустил смену раньше срока, и прядильщики ушли, не спросив почему. Шток сам вывел намотанных из цеха и поставил их на складе в ряд, лицом к двери. Первой стояла ММ-4, старая партия: она носила рабочим воду и держала бадью, пока он не велел оставить её в цехе.
Пришли в пятом часу: канцелярист Палаты с листом и лампой, при нём рубашка из Службы, второй остался у ворот. Канцелярист пошёл вдоль ряда и читал бирки вслух, рубашка сверял по бумаге.
— Четыре, — сказал канцелярист и заглянул в свой лист. — По нашим записям в городе ваших было пять.
— Пятая списана, — сказал Шток.
— Литейная списывает по номерам, — сказал канцелярист. — Палата считает по биркам. Бирка с номером ММ-7 в городе ещё числится. — Он поднял голову. — Министр просил передать: вещь вернут владельцу. Тихо.
Шток не спросил, кто владелец. По бумагам владелец был Меркурий-Мнемоник, а Меркурий-Мнемоник в Кружале — это подпись, приёмка и фабрика на среднем ярусе; это он. Значит, искали не вещь. Искали, к кому она придёт.
— Убийцу назвали, — сказал канцелярист, дописав строку. — Прядильщик с третьей прядильни, Игнат. Говорю для порядка, вам это ни к чему.
Молодой рубашка тем временем дошёл до конца склада и толкнул вторую дверь. За дверью был холод и ступени.
— Что там?
— Спуск к воде, — сказал Шток. — Старый, литейных времён. Моя лодка.
Рубашка постоял над ступенями, посветил вниз, послушал и прикрыл дверь.
— Сыро, — сказал он.
Канцелярист подал Штоку чистый лист.
— Опись по биркам, к утру. Министр смотрит сам.
— Хорошо.
— Господин Шток. — Он уже стоял в дверях. — Если вещь появится у вас, Палата просит сообщить в тот же час.
— Сообщу.
Они ушли. Шток постоял на складе, слушая, как затихают шаги.
Намотанные стояли, где их оставили. Четыре бирки он знал наизусть — ММ-4, ММ-11, ММ-12, ММ-19, — а лиц под ними не помнил ни одного. Он смотрел на ряд дольше, чем требовалось, и только потом заметил, что всё это время держал в руке лампу и что лампа нагрелась.
Отчёт он писал ночью. Вышло коротко:
«Наместник убит в Доме эха. Указ не подписан. Убийца назван: прядильщик, лишившийся памяти. Жду указаний».
Он поставил дату и остановился. Число не шло. День он помнил весь: капель под сводами, канцелярист с листом, бумаги у ворот. Число нашлось в верхней строке накладной, и он переписал его оттуда. У прядильщиков всё начинается с чисел; Шток знал это по своей книге.
Он вложил лист в капсулу и опустил её в трубу. Труба щёлкнула и проглотила.
Ответ пришёл через два часа — полоска вощёной бумаги, четыре строки:
«Указ не нужен. Город попросит сам. Калибровочных — вдвое. О списанном не сообщать: списанного нет».
Он прочитал дважды. В ответе не было ни вопроса про Дом, ни вопроса про вещь; стояло одно слово — «списанное», — и стояло так, будто его вписали, прочтя отчёт. В отчёте этого слова не было.
Он раскрыл книгу на графе «жара»: сорок два креста, и под ними — «вдвое». Значит, к зиме страниц не хватит. Он посчитал и закрыл книгу.
Отдать её было просто: Палата получила бы вещь, центр — списанное, а он — обратно всё, что потерял за сутки: подпись, дверь, работу. Вещь, которой нет, не бывает ни в описи, ни в отчёте. Он пересчитал ещё раз и не нашёл, чем закрыть одну строку. Обещание не было ни прибылью, ни убытком, а у Штока всё было или прибылью, или убытком.
Вниз он спустился в темноте, с лампой и едой: хлеб, две белые лепёшки, вода в жестянке.
Она сидела в лодке, подобрав ноги. Он поставил жестянку на перекладину и рассказал ей всё, что город знал к вечеру: про бумаги, про оцепление, про лист.
— Убийцу назвали, — сказал он. — Прядильщик с третьей прядильни. Игнат.
Она перестала жевать.
— Он приходил к нам в то утро, — сказала она. — Руку держал перед собой, не опускал. Просил лицо жены.
— Знаю.
— Мамка не взяла с него денег, — сказала она. — Сказала: нечего читать.
Она положила лепёшку на колено.
— Он всё равно ушёл бы ни с чем.
Шток молчал.
— Его держат? — спросила она.
— Держат.
— За Наместника. А он его не убивал. — Она сказала это без нажима, как справку.
— В городе не ищут виновного, — сказал Шток. — В городе ищут того, кто сядет. Искать дороже, чем держать.
Она подумала над его словами.
— Значит, ему дали имя. Он своё забыл, а ему дали чужое.
— Дали.
— Хорошее?
Шток не ответил. Она не переспросила.
— Сколько мне здесь сидеть?
— Дня три. Пока не перестанут считать.
— Хорошо.
Он забрал пустую жестянку и взял лампу. Ступени были уже за спиной, когда она сказала:
— Господин Шток.
Он остановился, но не обернулся.
— Что?
— Вы обещали вывезти меня из города.
— Помню.
— Тогда мне не надо помнить. Вы помните.
В конторке горела лампа. Лист Палаты лежал на столе — белый, с графами. Шток сел и стал писать: номер бирки, год, работа. Четыре строки; на четвёртой — ММ-4.
Под таблицей канцелярист оставил ещё строку — для имущества из литейной, не введённого в работу. Шток придвинул лампу и написал: «По учёту списано. В городе не значится».
Это была правда. Литейная закрыла строку ММ-7 три года назад, и до сегодняшнего дня эта правда никому не мешала: списанного не ищут. Сегодня по биркам пошли считать.
Он подписался, сложил лист и убрал в папку к утренней отправке. Потом открыл свою книгу на последней странице. Там лежал конец памяти — короткий список того, что стоило перепроверить: оттиск клейма с двери, счёт крестов, кто из прядильщиков стоит.
Он дописал две строки. Первую — «Ася». Вторую — «ММ-7 — в лодке».
Лампу он задул и лежал в темноте. Проверял он себя не первый год и делал это коротко, как сверяют накладную: имя, работа, день от первой минуты до последней. Имя было на месте. Работа была на месте. День был весь — до капели под сводами.
Не было числа.
Он лежал и искал его. За стеной гудела фабрика — без сбоя. Сбоя не было.

Конец двадцать шестой главы.

Дальше «Уютное счастье по-датски» Хелен Расселл про феномен хюгге. На первый взгляд звучит как книжка про пледы и свечки, но внутри неё много исследований, статистики и авторской иронии. Главная мысль в том, что счастье не обязательно связано с большими достижениями, а датчане, которые регулярно оказываются в топах самых счастливых наций, умеют находить радость в мелочах: вкусной еде, разговоре с друзьями, тёплом вечере дома. Особенно полезно это читать тем, кто устал бесконечно карабкаться к очередной вершине, забывая жить сегодняшним днём.

Отдельно хочу выделить «Вторую жизнь Уве» Фредрика Бакмана. На первый взгляд это история про ворчливого пожилого мужчину, который вечно всем недоволен, любит порядок и правила. Но за этим раздражением скрывается настоящая боль и одиночество. Есть там фраза жены главного героя, которая мне запомнилась: можно тратить время на то, чтобы умирать, а можно на то, чтобы жить. Книга показывает, что иногда достаточно одного человека или одного случайного разговора, чтобы напомнить себе: мир состоит не только из плохого.

Ещё одна интересная вещь, «Трудно быть человеком» Майка Хейта. Сюжет там необычный: на Землю прилетает инопланетянин с заданием уничтожить открытие одного кембриджского профессора, ему даже дают внешность этого учёного, чтобы он мог затеряться среди людей. Но наблюдая за нами, он постепенно начинает по-настоящему понимать людей, узнаёт, что такое музыка, еда, любовь и простые радости жизни. Хорошая книга для тех, кому нужно посмотреть на свою обычную жизнь свежим, немного отстранённым взглядом и заново удивиться простым вещам.

И последняя в списке, «Манюня» Наринэ Абгарян. Это книга, которая возвращает в детство, где счастье было в лимонаде, эскимо и походе на речку. Многие сравнивают её с Денискиными рассказами, и это справедливо: хорошие детские книги на самом деле рассказывают детям о взрослом мире, а взрослым напоминают о детском.

Если у вас тоже случались такие периоды, когда хотелось всё бросить, поделитесь в комментариях, что вам в такие моменты помогало.

Кстати, если после такого списка про уют и тепло захочется чего-то полярно противоположного, у меня есть своя книга в жанре постапокалипсиса про попаданца. Ссылка: https://author.today/reader/646178/6181407

Конечно же с возможностью скачать)