– Ах вот она моя доченька, вот моя любимая! Вот моя хорошая!
Катя хватала дочку руками за животик и щекотала, а вместе они смеялись самым искренним смехом над нелепой игрой, приносящей так много веселья им обеим. Из раза в раз. Бесчисленное множество раз. Столько, сколько нужно будет, пока дочка веселилась и улыбалась.
Иногда они засыпали за игрой, накрывшись этим же одеялом, мило обнявшись, а после, во сне, маленькая утыкалась маме в бок и та, привычными движениями доставала грудь и кормила ребёнка. Но не сейчас.
Заплаканная, сидела она и трясущимися руками сжимала розовое одеяло, впиваясь в него давно не стриженными ногтями. Если бы не оно, то разодрала бы себе кожу до крови, запачкав всё вокруг, ведь боли она сейчас не чувствовала. Красный цветок на обоях, с его импровизированной бело-желтой пыльцой, хоть как-то помогал сконцентрироваться, в него-то и впился её испуганный взгляд.
Наверное, со стороны, она смотрелась жалко. Но как выглядит женщина, у которой буквально несколько часов назад, буквально из рук пропал ребенок. Катя поставила на уши весь подъезд, а затем и весь дом, взорвала все группы в социальных сетях, что знала, и ещё до приезда полиции, добровольцы прочесали каждый уголок многоквартирного четырёхэтажного дома. Даже квартиры, в которых ребенок никак не мог оказаться.
– Екатерина, посмотрите на меня, пожалуйста, – говорил молодой на вид человек, сидящей на кухонном табурете, назвавшийся ранее Евгением. Собственно, более ничего она не запомнила. Какое-то удостоверение, куча вопросов, свои же речи, как в бреду. Она потеряла дочь! Катя оторвала взгляд от цветка на стене и краснющими глазами взглянула на окликающего Евгения, который протянул руку к её плечу. – Молодец. Постарайтесь сосредоточиться и четко повторите, что случилось.
Катя наморщила лоб и шире раскрыла глаза. Она не понимала, что от неё снова хотят. Разве она не рассказала, что случилось? Зачем её просят делать это опять? Они, что, не слышали её слов?
– Вы что, не слушали меня? Моя малышка пропала! – она уже не кричала, как раньше, говорила сбивчиво, но вполне понятно. На крики и истерику не оставалось сил. Евгений протянул ей невесть откуда взявшийся в руке стакан. - Моя дочь пропала! Моя малышка!
– Екатерина, расскажите, что случилось? Вы играли с одеялом, а потом?
– Что потом!? Что потом!? Потом она пропала! Пропала! – Катя вновь сорвалась на писк и затрясла руками, выбив поданный ей стакан и тут же остановилась. Вода взлетела вверх, словно из испорченного фонтана и забрызгала всё вокруг. Она вновь нашла глазами тот цветок на обоях.
Человек перед ней лишь немного поморщился, и не стряхивая с лица облившей его воды, спросил.
– Да, расскажите мне, как она пропала. Каждый ваш шаг, каждое движение. Я бы не спрашивал, будь это не важно. Все в этой комнате хотят помочь, - он медленно провёл рукой слева от себя, в сторону, где стоял полицейский в форме, какая-то женщина в костюме и её муж, которому до сих пор не дали с ней поговорить, только обнять, всю заплаканную, - поймите и меня, я обязан задавать такие вопросы и, чем точнее ответы на них я получу, тем лучше мы с коллегами выполним свою работу.
Она снова перевела на него взгляд.
– С самого начала дня, как только вы проснулись. Буквально каждое движение, что помните, – ответил он ей ровным голосом без эмоций, будто сидел перед ней робот, а не человек.
Муж стоял в дверях, тоже испуганный и отчего-то не сидел рядом. Конечно, после получаса поисков в квартире, постоянного распахивания всего и вся, она позвонила ему и дрожащим голосом прошептала в трубку, что малышка пропала. Успокоился он быстро, а потом закидал её вопросами, казавшиеся ей совершенно ненужными, абсолютно нелепыми и пустыми. Зачем вопросы, быстрее езжай домой, ищи её вместе со мной, ищи везде, где только можно и нельзя найти, в любых местах и любыми способами. Только сейчас она поняла, что он боялся не меньше неё, а может и больше. Ему тоже хотелось кричать, бежать и переворачивать каждую коробку на своем пути, заглянуть под каждую щель, пусть туда и не поместится даже карандаш. И он бы сделал, но смог остаться с холодной головой. Что он говорил тогда в трубку? Катя, посмотри под детской кроватью, может она упала и уползла туда, а ты не заметила? Катя, подними одеяло. Будто она не понимала и не смотрела. Не смотрела всё и вся в квартире по сотне раз. Малышки не было. Наконец, эта мысль и немое наваждение покинуло её.
– Екатерина? – Евгений наклонился к ней, как-то странно скривив шею.
– Мы весь день были дома, квартиру я закрыла на замок, как только Дима ушёл на работу. Малышка спала, да. Она проснулась только в восемь утра, а Дима уходит в половине седьмого...
Малышка проснулась без слез, как это обычно бывало и Катя заметила, как та начала тянуться маленькими пухлыми ручонками к игрушкам, что мирно висели на резинке, натянутой с боков кроватки. Маятник чуть покачивался в такт попыткам ребенка ухватиться за одну из забавных белых обезьянок. Она подошла к кроватке и её встретил открытый и чистый взгляд. Улыбка, какое-то младенческое приветствие на непонятном взрослому человеку языке и девочка, забыв про игрушки, потянула ручки к ней.
Обычный утренний ритуал включения чайника, открытия занавесок на окнах, подмывания, смены подгузников, приготовления еды, занимал не так много времени, но Катя всегда растягивала его, как могла, если у малышки было хорошее настроение. А сегодня её настроение било все рекорды, ибо маленькая даже не делала попыток, как-либо покряхтеть, повертеться в руках или удивиться, почему же её пронесли мимо зеркала и не остановились.
Она накормила дочку и какое-то время играла с ней на полу, когда та ползала из стороны в сторону, таская с место на место множество разбросанных игрушек, постоянно показывая их ей. Время шло к первому дневному сну, на который у них тоже имелся свой ритуал. Долгая игра в постели, после которой она клала малышку в кроватку или, что бывало чаще, засыпала рядом с ней на большой двуспальной кровати, что они с мужем поставили так, чтобы лишь с одной стороны можно было на неё лечь.
Играли они с любимым одеялом малышки, который та нежно обхватывала ручонками, когда хотела заснуть. Это был лучший способ. Вот и сейчас Катя пробиралась под нежнейшим шелковистым одеялком, сопровождая свои движения привычными фразами и неизменной улыбкой на лице.
– А кто это тут у нас спрятался? Где же она сидит?
Одеяло падало на глаза и немного просвечивалось под солнечными лучами, что ярким светом играли за окном. Она будто бы ползла вперёд, приподнимая ткань и закидывая её за голову. Ответом на фразы была тишина.
– Где же, где же, где же? Где моя девочка? Сейчас найду её и обниму-обниму такую красивую!
Ещё несколько движений, она откинет одеяло и перед лицом окажется её маленькая дочка, что сидя на месте, улыбнется во весь свой беззубый рот, от радости щурясь и прикрывая дивные голубые глаза, да будет ждать, пока мама скинет непонятное ей покрывало с лица.
– Ах вот она моя доченька, вот моя любимая! Вот моя хорошая! – сказала Катя выныривая из-под одеяла и вскидывая его вверх. Она уже хотела вновь ухватить дочку руками и защекотать, услышать её звонкий смех. Но ухватила она пустоту.
Дальше были минуты спокойствия и осознанного поиска, ведь не могла малышка никуда пропасть из квартиры. Но дочка исчезла. И пришла паника.
– Екатерина, вы уверены, что не выходили из квартиры или, быть может, кто-то наоборот заходил?
– Я уверена. Дверь я закрыла сразу, как муж ушёл, – ответила Катя, отчего-то она не назвав его по имени. Словно в одночасье стал он ей чужим человеком, а не отцом её ребенка, что был рядом всё эти годы, снова именно сейчас она осталась одна и с потерей малышки, потеряла и всех остальных, даже себя. А может ли она верить себе? Пронеслось в голове, может ли быть уверена, что не произошло, чего-то страшного, что сознание в миг выкинуло из её головы и решило забыть так быстро, как это и произошло. Исключено. Она уверила сама себя и, соглашаясь покачала головой.
– Да, уверена. Никто не мог войти, а мы с малышкой тоже не выходили.
– То есть, девочка просто исчезла, когда вы в последний раз вылезли из-под одеяла? - Евгений чуть откинулся на стуле и упёрся руками в колени, а потом посмотрел в сторону дверей, где стояли остальные.
– Да. Её не было. И звуков никаких не было, – Катя видела, что человек перед ней хочет съязвить, указать на то, что человек не может без следа испариться, что в рассказе, чего-то не хватает, но сдержался.
– Спасибо. Я понял. Давайте мы поговорим ещё раз позже, а сейчас я оставлю вас в покое, вам нужен отдых, – сказал он вставая и ещё раз дотронулся до плеча, словно эти жесты доброты и причастности могли ей помочь, словно магическим образом избавят от стресса и предистеричного состояния.
Он поднялся и уверенным жестом попросил выйти всех, удержал даже мужа, что хотел обойти его, грубо вытолкнув в коридор. Катя осталась одна в комнате, дверь закрылась. Она посмотрела в то место на кровати, где в последний раз сидела малышка. Казалось, что она и сейчас там сидит, но трясущаяся рука гладила пустоту. Пустоту вечную и немую. Катя взяла одеяло и накрыла им голову. Закрыв глаза, вжалась в мягчайший ворс, глубоко, почти до боли в груди вдохнула воздух вместе с родным ей запахом и из горла её вырвался беспомощный крик. За дверью тихо говорили.
В поисках и периодических истериках прошла неделя. Все квартиры не только в подъезде, но и во всем доме, прочесали не один раз, сами жители в том числе. Опрошен был каждый, и каждая запись со всех камер засмотрена до дыр. Стало ясно одно – никто из квартиры, кроме мужа утром, не выходил, и никто до пропажи девочки не входил. Четвертый этаж тоже не оставлял ей возможности убежать самой, впрочем, как и малый возраст. Малышка и правда исчезла, пропала, испарилась. Можно придумать явлению любое название, суть оставалась одной.
Спустя эту бесконечно долгую неделю в полиции почти прямым текстом говорили, что найти похищенного младенца живым, через три дня почти невозможно, а через неделю все поисковые операции превращаются в фарс. Время – ресурс критический. За три дня область поиска расширится в геометрической прогрессии, и понадобится очень много усилий, чтобы её закрыть. И таких сил может просто не оказаться. Заявку, конечно отработают, без особой надежды. Статистически, да и практически, они были правы, даже если забыть о лени в органах по охране общественного порядка. Но то ребенок, и ребенок маленький, а потому искать продолжали многие, кто знал о ситуации. Осложнялось тем, что Катя не могла сказать больше, чем «моя малышка пропала» или «была вот тут и исчезла, через секунду». Мало кто верил, но все свидетельства указывали на то, что ребенок буквально испарился из этого мира. Все три психолога, работавшие с Катей, как один, сумасшедшей её не считали и были уверены, что её слова правда, что Катя не врёт ни в одной фразе, но как это может быть правда, понять не могли.
Опустошённая она сидела на кухне, рядом с горой приготовленных блинов, почти каждый из которых подгорел или свалялся. У неё, той, что всегда пекла любимое блюдо мужа идеально. Сейчас она просто старалась отвлечься, а он молча смотрел на неё, боясь пошевелиться, дабы не спугнуть спокойную задумчивость с её лица, чтобы она хоть немного посидела на месте. Без истерик, без бешеной беготни по дворам, без очередного перекидывая всех вещей в квартире с места на место.
И тут она заговорила, ровным голосом, тихо и хрипло, будто кричала до этого момента всю ночь на концерте любимой группы.
– Я читала сегодня утром, что есть демоны и духи, которые бесследно похищают детей. Нет, молчи, знаю, ты не веришь в мистику, бога. Но я сейчас верю во всё, что угодно, и готова поверить в самую чушь, лишь бы малышка оказалась снова рядом.
– Катя, милая, – он протянул ладонь желая взять её за руку, но она вздрогнула и, сжав руки в кулаки, прижала их к груди, всё ещё смотря в одну точку, – мы продолжим искать, ты только…
– Только что? Только не сходи с ума? Только не говори чепухи? Только что? – она прикрыла глаза, будто не хотела говорить того, что произнесла.
– Только не отчаивайся, – закончил он, – я не брошу тебя. Это тяжело. Мне тоже, как бы я не скрывал, но если мы не найдем её, нам придется жить дальше.
На кухне на несколько секунд замерцала лампочка и погасла. Он чертыхнулся и приоткрыл побольше шторы, на улице наступал вечер, но всё ещё было достаточно светло.
– Я не отчаиваюсь, я ищу варианты. Любые, даже самые дикие. Пока тебя не было я пробовала несколько обрядов, – он молчал, ждал, что Катя продолжила, – пока ничего, у меня даже не возникло ощущения, что что-то может произойти. Я попробую ещё. Этих демонов, их очень много, я даже не знала.
– Родная… – Катя вновь перебила его.
– Если не веришь и не хочешь, я буду пробовать дальше. Одна. Просто не мешай.
Их разговор окончился долгим молчанием, а потом он всю ночь смотрел, как Катя судорожно выискивает в интернете новые и новые ритуалы, читает латынь, персидский, испанский, всё с сильнейшим акцентом, что даже смотря на строки на экране, Катины попытки было не разобрать. Дальше были свечи, причитания под одеялом, а закончилось всё новой истерикой. Вселенской несправедливостью к ней и только к ней, ведь никто не имел права, будь то сам бог, лишать её уже второй дочери. Абсолютно никто. Наконец, они уснули.
Одну из близняшек они потеряли при родах. Бедняжка даже не сделала первого вздоха, несмотря на то, что все анализы и состояние Кати перед родами были идеальны. Им показали её, такую же красивую и милую, как сестричка, словно две капли воды похожую, а после унесли. Это и правда была несправедливость, он это понимал, а она не принимала. К этому времени она почти смирилась, но за неделю это неприятие возвысилось в ранг идеи всей жизни, по крайне мере до её конца, в безуспешных попытках исправить неисправимое. Кто-то скажет «лишь неделя», для Кати же – целая жизнь, в которой на плаву её оставляло лишь это незыблемое желание спасти дочку. Да, именно так она и говорила с того вечера. Не найти, но спасти, ибо уверена была, что дело теперь только лишь в нечистых силах, какими бы гнусными и сильными они ни являлись.
Поход в церковь на следующий день, убедил Катю в её намерениях. Муж чуть не разбил лицо священнику, но Катя оттащила его под причитания, что тот прав и нужно пытаться ещё и ещё, пока не оставят силы. Сил у неё появилось много, как и желания. Идея и действо, в которые он мог играть некоторое время, но не мог принять, как не мог принять и её сумасшествие. Это не её вина, и не его. Ничья, так случилось. Нужно жить дальше, нужно пройти всё вместе, но как, если Катя выбрала один из немногих способов, ведущих к разрушению.
И он играл. Мучительная игра для него, ещё более мучительная вера для неё. В какой-то момент один из них не выдержит и сдастся, и он не хотел быть первым, но его терпение точно окажется слабее её бездумной веры, ибо с верой проще, вера может многое простить и оправдать, многому может дать сил. Сколько я выдержу? Задавал он себе вопрос. Неделю, месяц, может даже год. Что будет дальше? Когда Катя впадёт в полное безумие? Эти мысли и поведение приходилось отгонять, но не замеченными ею они не остались.
– Ты не обязан, – сказала Катя в ночь, когда хотела совершить очередной ритуал.
– Обязан, Кать. Но не могу, прости, – он отвернулся, не смея смотреть ей в глаза, и некоторое время молчал, а когда посмотрел, она уже вела новые приготовления.
– Ты не виноват, – вдруг произнесла она и, встав с кровати, подошла к нему и обняла за шею. На её лице было некое воодушевление, быть может от того, что он признался. Сам признался. – Я справлюсь, только не мешай. Мы же только начали, но я уже чувствую что-то. Уйди. На день-два, дай мне побыть совсем сумасшедшей.
И он ушёл. В ту же ночь. Боясь лишь одного, что вернувшись, удивит Катю в ванной в перерезанными венами, что она таким способом уйдёт к дочке. К дочкам.
Великая дочь высших, что истязает младенцев.
Ее рука - сеть, ее объятия - смерть.
Она жестока, яростна, злая, хищная.
Сбегающая, воровка - дочь высших.
Она касается живота рожениц.
Она вырывает младенцев у беременных.
Дочь Всевышнего - часть богов, ее братья.
Без детей.
Ее голова - голова льва.
Ее тело - тело девы и скользкой твари.
Она рычит, как лев.
Она кричит, как бесконечность.
Демоническая сука.
Раз за разом, и ещё сотни раз, повторяла Катя, окунаясь во тьме в объятия того самого одеяла, призывая очередного демона. И те же сотни раз встречала перед собой пустоту комнаты. Она кричала и, наверное, все, кто мог, слышали. Она яростно проклинала и обзывалась на богов и их лики. А потом молилась в слезах, прося помощи и прощения. Час тишины, и она начинала сначала, в надежде, что что-то получится.
Великая дочь высших, которая истязает младенцев…
