Перед тем, как приступить к наступательным действиям, военнослужащие тщательно спланировали операцию, исходя из имеющейся информации, ранее добытой во время наземной разведки и облета местности с БПЛА. Опорный пункт представлял собой сеть разветвленных позиций, замаскированных в лесополосе. Штурмовики малыми группами приблизились к вражеским позициям, после чего приступили к их зачистке.

После взятия очередной позиции, военнослужащие группировки "Восток" услышали разговоры боевиков в соседнем блиндаже. Противник не оказывал сопротивления, выбросил оружие, боекомплект и добровольно сдался в плен. Укрепленная позиция была разрушена. Штурмовики успешно зачистили оставшиеся позиции ВСУ.

Военнопленный Александр Гринько рассказал, что у них на позициях не было ни еды, ни воды. Их командиры бросают на позициях и бегут. "Поначалу было хорошо, рассказывали, что там все нормально, зайдете, все будет - скидывать еду и воду. Получается, когда зашли, ничего не было, голодные были, в дорогу все повыкидывали, что с собой брали, только тяжелые пули несли в рюкзаках. Все эти дни были голодные. Сдался в плен, потому что хочу жить" - рассказал военнослужащий ВСУ Гринько.

Источник

Талмазы — одно из старейших и крупнейших сёл юго-востока Молдовы, расположенное в Штефан-Водском районе, недалеко от Днестра. Первое документальное упоминание о селе относится к 1595 году. На протяжении веков Талмазы находилось на пересечении торговых и военных путей, что не раз делало его местом ожесточённых боёв. Основными занятиями местных жителей традиционно были земледелие и виноградарство.

Особое место в истории села занимает период Великой Отечественной войны и события августа 1944 года, когда Талмазы оказались в зоне Ясско-Кишинёвской наступательной операции.

Мемориальные комплексы села Талмазы

Мемориал у примарии

У здания примарии установлен мемориальный памятник — скульптурная композиция советского воина с мальчиком. На постаменте сохранилась надпись:
«Слава героям».
Фигура воина с мальчиком в традиционной кушме стоит в самом центре села, но для многих жителей его смысл и история со временем оказались забыты.

Мемориал на пригорке

В центре села, в заросшем и малоухоженном сквере, расположен второй мемориальный комплекс. Он состоит из 8 металлических плит, на которых высечены фамилии 290 советских солдат, погибших при освобождении Талмаз в августе 1944 года.

На этих плитах нет упоминаний, что в братской могиле здесь покоятся:

Герой Советского Союза Михаил Семёнович Санников

Кавалер ордена Отечественной войны I степени Пётр Иванович Банников


Оба бойца 20 августа 1944 года в боях за освобождение села повторили подвиг Александра Матросова — ценой собственной жизни закрыли амбразуры вражеских дзотов

Герои, захороненные в Талмазах

Михаил Семёнович Санников (место его гибели в виду плохой погоды тогда не нашли)
Год рождения: 1921
Уроженец: Смоленск
Звание: старший сержант
Должность: командир отделения 127-й отдельной штрафной роты 46-й армии 3-го Украинского фронта
20 августа 1944 года в бою за высоту 182,3 у села Талмазы Санников уничтожил 11 солдат противника и пулемётный расчёт. Когда наступление было остановлено огнём дзота, он закрыл амбразуру своим телом, обеспечив прорыв обороны.
24 марта 1945 года посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.


Пётр Иванович Банников
Звание: старший сержант
Помощник командира взвода 206-й отдельной штрафной роты 46-й армии
В том же бою у Талмаз Банников, будучи тяжело раненым, смог доползти до дзота румынских войск и закрыл его амбразуру своим телом.
21 августа 1944 года его подвиг был описан в армейской газете «Герой Родины».
Был представлен к званию Героя Советского Союза, однако награждение в годы войны так и не состоялось. Лишь в 1980 году, благодаря работе краеведов Тирасполя, Пётр Банников был посмертно награждён орденом Отечественной войны I степени.


Михаил Санников и Пётр Банников захоронены в братской могиле села Талмазы вместе со своими погибшими однополчанами. Их имена — часть истории села и напоминание о цене освобождения этой земли.

С Иваном Исаевым больше, чем с кем-либо, я ходил за «языком», с ним дольше, чем с другими, пробыл во взводе разведки. На моих глазах он становился почти легендой. И тем не менее писать о нем мне сейчас труднее, чем о ком-либо. Очень не хочется, чтобы получился он у меня этаким лубочно-сусальным героем, которому все нипочем, который все может, который чуть ли не ложкой мог убить фашиста. Я боюсь этого потому, что с годами все чаще и чаще ловлю себя на мысли, что думаю о нем, о Иване Исаеве, не как о реальном человеке, не как о своем товарище, а как о былинном герое. Из памяти начали исчезать разные его слабости, присущие в общем-то всякому человеку, а достоинства, наоборот, обросли удивительными подробностями. Между тем этих самых человеческих слабостей у моего друга тоже было предостаточно.

Родом Иван Исаев был из Красноярского края. Не так уж часто я встречал на фронте земляков, поэтому обрадовался ему — как-никак все-таки соседи! Первый раз увидел я его в балке Глубокой, около хутора Вертячьего, кажется, в землянке у старшины. Я как новичок, прибывший в пополнение, пришел получать оружие и прочее снаряжение, а он явился тотчас, как только вышел из землянки начальник разведки капитан Сидоров, — будто ждал неподалеку. Явился без шапки — она болталась в капюшоне довольно-таки замызганного маскхалата. Мельком глянул на нас и сразу же взял старшину в оборот:

— Слушай, старшина, у тебя совесть есть?

— Куда тебе на моей совести ехать?

— Нет, ты скажи, есть у тебя совесть или нету?

Старшина разговорчив и благодушен.

— Чего тебе надо — хватаешься сразу за мою совесть? Ведь не она же тебе нужна.

— Ты — жмот.

К тому времени мне уже успели привить уважение ко всякому армейскому начальству, поэтому меня ужасно удивила такая вольность в обращении со старшиной. А сам старшина, видать, не был этим смущен.

— Ну, дальше? — вяло говорил он, продолжая заниматься своим делом.

— Ведь мы «языка» позавчера взяли?

— Ну.

— Чего «ну»? Взяли или не взяли?

— Не знаю, не видел.

— Не видел? А я сам вот этими руками за дыхалку его держал. Понял?

— Ну, чего ты хочешь?

— Нет, ты скажи, взяли мы или не взяли?

— Я тебе говорю: не видел. Понял? Не видел я его. — И плеснул керосину в огонь. — Может, его и не было. Может, не брали вы его.

— Мы-ы не брали «языка-а»? — Иван даже задохнулся от негодования. — Пойдем в третью роту, я тебе покажу.

— Чего мне ходить…

— Нет, пойдем. Пойдем, я тебе покажу — лежит он там перед окопами, как миленький лежит, голубчик.

— Ну и что? Ведь не довели? Не довели. А я тут при чем? — У старшины уже появились твердые нотки в голосе, видать, Иван ему начал уже надоедать. — Не дам. Я тебе третий день долдоню об этом — не положено. Не дам — и разговор весь тут…

Иван, видать, выспался, плотно поел, настроение у него было хорошее, и он пришел сюда скорее всего скоротать время, мало рассчитывая на удачу. Но на всякий случай он перешел на запасные позиции.

— Ну хорошо. Не положено, говоришь? Не довели, говоришь, его? Но документы-то принесли? Так что хоть литр дай.

— Не положено тебе никакого литра, понял?

— Нет, не понял. Зажал ведь? Сознайся, что зажал, а?

Мне тогда показалось, что этот белобрысый, пышущий здоровьем парень если уж не алкоголик — алкоголики такими здоровяками не бывают, — то во всяком случае любитель хорошо выпить.

После за восемь месяцев совместного пребывания во взводе я ни разу не видел Ивана не только пьяным, но просто выпившим. Пил он мало. Даже очень мало. Но любил угощать. И в тот раз ему, наверное, хотелось непременно прийти в ту же третью роту, перед траншеями которой убили гитлеровцы взятого у них «языка», прийти и этаким щедрым жестом угостить и ротного, и его замполита, и взводных, и пулеметчика, который был посажен в ту ночь прикрывать разведчиков в случае, если противник их обнаружит. Ему очень уж хотелось распахнуть душу и показать ее всем — смотрите, дескать, какая она щедрая, душа разведчика! А старшина этого не понимал…

Днем разведчики редко видятся. Днем разведчик спит, как сурок в темной норе-землянке, а ночью выходит на задание, на промысел. Я, например, долго различал ребят только по голосам. По походке. А лиц не знал. Иван — исключение: его увидел в первый же день. И он сразу, уже одной своей статью, понравился мне. Был он могутный и медвежеватый. Такими именно виделись мне боги войны — артиллеристы.

Более чем вольный разговор со старшиной и, главное, сверкнувшая на груди — Иван широким жестом полез в карман за зажигалкой — медаль «За отвагу», сразу же возвысили в моих глазах этого парня. Разве мог я подумать в тот миг, что не пройдет и трех недель и командир полка повесит мне на грудь такую же медаль? И вовсе не потому, что я отважнее других, нет, а просто потому, что в живых остались мы с Иваном вдвоем изо всего взвода. Остались в живых и привели «языка».

Та ночь, за которую получил я медаль, до сих пор часто снится мне, как одна из самых кошмарных и страшных в моей жизни. Причем с годами она потрясает меня все больше и больше. Потому, наверное, что с годами серьезнее задумываешься о жизни, и у тебя в буквальном смысле начинают шевелиться волосы на голове, когда снова всплывают в памяти детали той ночи и снова видишь, благодаря какой невообразимой случайности остался жив. Весь взвод полег, а мы с Иваном Исаевым остались живы, хотя были тут же, вместе со всеми. И никакой опыт, никакая изворотливость и ловкость совершенно ни при чем — только случайность… Самый опытный разведчик и самый молодой остались в живых.

Может быть, Иван все понимал уже тогда, в те секунды, когда гибли один за другим наши товарищи? Я же не понимал. Я видел, как падали ребята, — нас всегда учили падать, отползать и вскакивать уже в другом месте. Но я не подозревал, что они падают замертво. Я не чувствовал трагедии. А ребята больше не поднялись. Не могли подняться. Я понял это, когда все уже свершилось…

А происходило это так.

Мы подползли к блиндажу бесшумно всем взводом. Я как новичок — сзади всех. Не знаю, чего мы ждали, но лежали долго. Не знал я и того, что так неимоверно долго лежали мы прямо перед дулом вражеского пулемета. Не хочу обвинять взводного, который тоже погиб. Но когда через год с небольшим я сам стал командовать взводом разведки, тогда я бы уже не повел взвод в лоб на пулемет. А если бы другого выхода не было (так, наверное, тут случилось), секунды не держал бы людей на открытом месте перед амбразурой дзота. Может, растерялся парень и никак не мог решиться на стремительный бросок? А может, он уже был убит к тому времени, когда надо было поднимать нас… Все могло быть. Я не судил его тогда, тем более не могу судить сейчас, ибо известно, что каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны…

Когда взвилась осветительная ракета — гитлеровцы все-таки заметили нас — над нами пронеслась первая пулеметная очередь, придавливая нас, как катком, к земле, все, наверное, поняли, что другого выхода нет, только один остался — броском вперед. Кто добежит до вражеского дзота, тот останется жив, кто не успеет, тому — вечная слава… Люди задвигались, заелозили — явно нужна была властная, решительная команда, которая бы подняла всех. А ее не было, этой команды.

И в этот момент вдруг надрывный, разъяренный голос Ивана Исаева:

— Вста-а-ать!! В бога… в креста…

Я не могу с точной последовательностью восстановить в памяти, что было после того, как все вскочили, словно подброшенные. Помню только, что я стрелял длинными очередями поверх голов бегущих впереди меня ребят. Передо мной рвались гранаты, а в лицо — прямо в глаза — ослепительно яркие вспышки бьющего в упор пулемета. В это пламя я и стрелял. Ребята падали, а я бежал. Я уверен был, что позади меня они снова поднимаются и бегут следом. И вдруг все стихло. Я перепрыгнул через бруствер и скатился в траншею. И тут же запыхавшийся, прерывистый голос Ивана Исаева:

— Кто это?

— Я, Иван.

— За мной!

Он влетел в дзот. Дал очередь из автомата поверху. При вспышках я увидел прижавшегося в углу пулеметчика. Навалился на него всем телом, стараясь ухватить за горло (почему именно горло его мне понадобилось — не знаю).

— Не задуши смотри… Где остальные-то?

— Я почем знаю… Чем его связывать-то?

— Нечего его связывать. Карманы обшарь… Ну куда к черту ребята запропастились? Что мы тут — до утра будем чухаться?

Было тихо. Удивительно тихо. Даже на тех участках, где до того периодически постреливали дежурные пулеметы, — и там все замолкло — не иначе, вся передовая была удивлена минутным шквалом ураганного огня, столь неожиданно прорвавшегося и так же неожиданно замолкнувшего.

— Посиди с ним здесь, — сказал Иван, и я понял, что он говорит о пленном. — Я сейчас. — И выскочил из дзота.

Я начал подозревать неладное — кто-то из ребят должен же заглянуть сюда, кто-то же должен голос подать. Но никто голоса не подавал. И только пулеметчик, которого я впотьмах держал за руки, трясся, как в лихорадке, и что-то бормотал.

Ввалился Иван.

— Пошли… Ком! Ко-ом, гаденыш ты такой! — заскрежетал Иван зубами. — Так бы тебе и размозжил башку! Шне-ель!

Мы вышли в траншею. Кругом висели ракеты. Было светло чуть ли не как днем.

— Иван, а где ребята? — с замирающим сердцем спросил я.

И мне хотелось, чтобы он ответил, что они где-то рядом, где-то в другом месте. Но он почему-то раздраженно буркнул:

— Нету ребят. Двое мы с тобой остались. И еще вот этот выродок. Жми с ним короткими перебежками обратно. А я задержусь, в случае чего прикрою.

И я с пленным побежал. Иван, погодя — следом.

Тут я и увидел их, всех двенадцать, в белых маскхалатах, с «забинтованными» марлей автоматами в руках. Почти все они лежали ничком, головой в сторону немецкого блиндажа. Такими они мне и снятся до сих пор: лежат ничком перед амбразурой, все белые и все недвижные.

Я остановился.

— Иван, может, живой кто есть?

Иван по-прежнему сердито крикнул:

— Нету живых. Всех побил, гад. — И уже тише: — Я проверял…

…И еще снится, как я бегу на амбразуру. А ребята впереди меня падают и падают. И я знаю, что вот-вот должен упасть и я. Но бегу и не падаю. Тридцать с лишним лет бегу и каждый раз жду, что вот теперь-то и я упаду и мне от этого станет сразу легче — я буду лежать рядом со всеми.

Но каждый раз снова и снова преодолеваю то расстояние до дзота и каждый раз вижу, как падают и падают ребята…

Я не только в первые дни, но и все последующее время, не скрывая, преклонялся перед незаурядностью разведчика Ивана Исаева.

Я не знаю дальнейшей судьбы Ивана Исаева, жив ли он остался на войне, а если жив, то сумел ли удержаться в мирное время на той высоте, на которую подняла его работа талантливого разведчика. Да, образования не хватало Ивану. Жалел он об этом? Не знаю. Одно я могу твердо сказать: Иван Исаев был жаден до всего нового, неведомого ему.

Я много раз замечал резкую перемену в человеке, вернувшемся на передовую после отдыха в тылу. Когда длительное время ходишь около смерти, тогда не то что привыкаешь к ней, нет, а притупляется восприятие опасности, свыкаешься с мыслью, что так оно и должно быть, что не ты один, все тут на фронте в таком же положении. А когда человек побудет в тылу, обнаружит заново, что там ласково светит солнце, смеются девушки, тогда смерть кажется особенно противоестественной.

После формирования оказались мы на Курской дуге. Не скажу, чтобы Иван не изменился, что был он таким же, каким и под Сталинградом, Нет. Но у него не было того тщательно скрываемого страха перед новыми вылазками за «языком», который на первых порах буквально держал всех нас в тисках — мы-то видели это друг в дружке. Иван, казалось, просто был удивлен: так прекрасна там, в тылу жизнь, а тут все по-прежнему, по-прежнему убивают один другого.

Несколько дней весь взвод был каким-то взбаламученным — все ходили как потерянные. Зачем, казалось, нужен он был, этот отдых, зачем эти танцы в сельском клубе с девчатами, уж лучше бы взяли да прямо из Котлубани направили сюда, на эту проклятую дугу, которую надо «разгибать». Иван один не выглядел растерянным, он был просто злей. Ни на кого конкретно, а на весь мир, в котором возможны и такие взаимоотношения между людьми, как войны.

Первого «языка» в полку после отдыха брал здесь, на Курской дуге, Иван с группой ребят. Командование понимало, что «языка» надо взять легко и красиво — нужко взбодрить разведчиков. А неудача надолго выведет весь взвод из строя. Поэтому и послали Исаева — он лучше, чем кто-либо, проторит дорожку. После этого ребята легче втянутся, и все пойдет, как и должно быть на войне. Я не ходил на эту операцию. Меня, как только вышел полк на передовую, занарядили наблюдателем в один из батальонов.

Между нашими и немецкими траншеями было около километра, да к тому же посредине нейтральной полосы — бугор. С земли ни черта не видать, и я выбрал место на дереве. Дерево облюбовал не самое высокое, но такое, чтобы сзади него стояло густое и высокое и чтобы меня на его фоне не было видно.

Никто из наших ребят летом в разведке не был, за «языком» не ходил и за неприятельским передним краем не наблюдал. Поэтому целый день с любопытством и удивлением следил в бинокль за фрицами, за их жизнью на передовой, от подъема до отбоя. Это было интереснейшее зрелище гитлеровцы здесь непуганые, живут, как на курорте — ходят в одних трусах, в полный рост, загорают, поют песни, в траншеи почти не спускаются. Наша пехота через бугор их достать не может — да и вообще воюющим сторонам из-за бугра друг друга не видно.

Вечером я возвращался во взвод, жадно хлебал «шрапнель» — целый день на голодный желудок. Сухим пайком брать не хотелось, попросить в роте котелок супу, конечно, можно было, никто бы не отказал, но я стеснялся. И вот хлебал по вечерам и взахлеб рассказывал обступившим меня ребятам о виденном. Я уже знал в лицо многих фрицев. Офицеров среди них не было. Видимо, командовали всем на передовой унтер-офицеры и ефрейторы. Но часам к двенадцати каждый день появлялся офицер. Все вскакивали, вытягивались в струнку. Он проходил в блиндаж, и каждый продолжал заниматься своим делом.

— Так ты знаешь что сделай! — восторженно воскликнул Исаев. — Ты возьми снайперскую винтовку и шлепни этого офицера. Понял?

Такая мысль у меня уже мелькнула. Но это значило, что потом надо будет искать другое место — с обжитого уже мной дерева их снайпер снимет меня с первого выстрела. Я-то попаду или нет в офицера, а снайпер меня стебанет наверняка.

— Эх ты-ы. Завтра я пойду с тобой, — загорелся Иван. — Мы его, паразита, как миленького снимем. Я сейчас сбегаю к снайперам, выпрошу винтовку, и мы его…

Георгий Васильевич Егоров, «Книга о разведчиках», 1973

Очевидно, у Матросова были очень длинные руки...

На различных форумах собирались роты и батальоны профессиональных дото- и дзотоборцев. Были найдены десятки решений, как эффективно заставить замолчать огневую точку: её надо было забросать гранатами/заткнуть амбразуру мешком или ватником/сбить пулемет бревном/заткнуть вентиляцию/вырвать пулемет у офигевших от такой наглости фрицев и многое, многое другое. Короче, гении тактики и стратегии пришли к выводу, что это все эти подвиги - мифы, брехня и пропаганда. Осталось понять - зачем несколько сотен советских солдат так глупо и бесславно погибло?

Долговременные огневые точки крайне активно использовались на всех фронтах Второй Мировой войны. Поэтому бороться с ними приходилось регулярно. Самым эффективным (а заодно и эффектным) было выжечь ДОТ огнеметом. Однако такой способ был связан с кучей трудностей. Поэтому обычно точку просто расстреливали артиллерией, бомбили либо обстреливали из тяжелого ручного оружия.

Однако часто (например, бои идут в городе, или танки не успели подойти) доты и дзоты приходилось брать одной пехотой. Почему же солдаты выбирали такой самоубийственный и неэффективный способ боя с противником?

Иногда, в критические моменты боя лечь грудью на амбразуру было единственным решением. "Но во имя чего?", - скажут мастера штурма. "Можно же просто забросать дзот гранатами!". К сожалению, это очень сложно. Вот ДЗОТ, который закрыл Матросов. Закинуть в такую небольшую амбразуру гранату с 15-20 метров - непростая задача.

Не всегда можно было с ходу ворваться в огневую точку и перерезать гарнизон, как бы заманчиво это не звучало. Во-первых, немцы не были идиотами, и их ДОТы запирались во время боя. Во-вторых, рядом с точкой всегда сидело подразделение солдат, которое пресекало все попытки обойти ДОТ. Поэтому хитрожопый герой, решивший зайти в тыл врагу, был бы неприятно удивлён.

По этой же причине, кстати, красноармейцы вряд ли могли залезть на крышу дзота во время боя и что-нибудь сделать с вентиляцией - их просто пристрелили бы.

"Ну и что? А чем труп-то на амбразуре помешает? Он же пули вряд ли задержит!", - возразят любители разрушать мифы. Человеческое тело - не мешок с песком, и большинство пулеметных пуль его просто пробьёт. Но от тела героя этого и не требуется. Достаточно просто перекрыть обзор пулеметчику. Амбразуры огневых точек - узкие и, обычно, располагаются очень низко. Из них и так ничего не видно, а труп, лежащих перед амбразурой, окончательно перекроет обзор.

Кроме того, такой смертник окажет колоссальное психическое влияние на гарнизон огневой точки. Гарнизон поймёт, что противник совсем близко и вот-вот он ворвётся внутрь.

Многие "матросовцы" вместе с собой забирали и немцев, засевших в дотах. Поняв, что закидывать противника гранатами бесполезно, некоторые воины брали связку гранат, добегали до цели и, умирая, успевали засунуть фашистам "подарок". Так погибли Михаил Бовкун и Геннадий Вавилов.

Какой же можно сделать вывод? Прыжок "грудью на амбразуру" действительно эффективен и, при грамотном применении, способен преломить ход боя. Однако такой героический поступок будет последним в жизни бойца. Поэтому так поступали крайне редко.