Последнее, что написала мне Женя Касаткина перед тем, как шагнуть с крыши, — напоминание о сезонной распродаже в «Сплаве». Она знала меня как облупленного: мне всё нужно повторять дважды, иначе до меня не дойдёт. И знала, что я вечно упускаю такие вещи — сквозь пальцы, словно воду.

Я ответил «спасибо, запомнил» и забыл.

А наутро открыл её страничку во ВКонтакте и не узнал её. Стена была завалена. Посты, эмодзи-свечки, фотографии с чёрными рамками, скорбные слова людей, которых я никогда не видел. Сначала я не поверил. Потом — не смог не поверить. Записи множились с каждым часом, лезли одна за другой, как поганки из раскисшей после ливня земли.

Вот так я узнал, что она умерла.

Весь день я просидел в комнате. Листал ленту. Читал чужие прощания. Люди, которых я не знал и никогда не узнаю, оплакивали её с той же растерянностью, что и я. Только у них было на это право, а у меня — нет. Вот что меня съедало изнутри, помимо горя: ощущение дистанции, отрезанности, какой-то постыдной непричастности. Я не чувствовал за собой права написать некролог. Понимаете? Я узнал о её смерти из ленты — как случайный прохожий. И это было вполне в духе наших с ней отношений.

Мы ведь с ней так никогда и не встретились вживую.

* * *

Познакомились мы на форуме различных собирателей — из тех, где обитают травники, грибники и прочие одержимые лесом люди. Женя была заядлой грибницей. Даже фанаткой. Мицелий у неё в крови. А я — корневщик. Охотник за женьшенем, если вам так угодно, хотя слово «охотник» давно казалось для меня издёвкой.

Нас тянуло к похожему образу жизни по совершенно разным причинам.

Для Жени тихая охота была одновременно и тихим хобби, и чем-то вроде духовной практики. Её влекли психоактивные свойства некоторых грибов — те самые, про которые не принято говорить вслух. Она рассказывала, что галлюциногены укрепляют её связь с природой, углубляют понимание себя. В каждом её выходе в лес была мистическая подкладка, тайный смысл, какой-то потусторонний флёр.

У меня же — никакой романтики. Только голый расчёт.

Женьшень — единственное, что хоть как-то кормило меня последние годы. Раньше на этом можно было жить. Не шиковать, но жить. Потом стало хуже, и ещё хуже, а теперь совсем швах. Женьшень ценится — именно поэтому его почти не осталось. Всему виной варварский сбор. Каждый сезон — всё глубже в тайгу, всё дальше от людей, всё меньше толку.

На прошлой неделе я вернулся совсем пустой. В четвёртый раз за сезон. Скорее всего — в последний раз вообще.

И дело не только в бесплодности моих вылазок в уральские леса. Не только в этом. Я действительно ничего не нашёл — в смысле женьшеня. Но я нашёл кое-что другое. Нечто, чему я не могу подобрать логического объяснения, само существование которого тревожит меня на каком-то клеточном уровне, как будто сдвинулась тектоническая плита внутри моей головы.

Мне кажется, Женя — с её мистическим складом ума, с её открытостью к потустороннему — справилась бы лучше. Если бы оказалась на моём месте. Я бы всё отдал, чтобы услышать, что она сказала бы о том, что видел я.

Это был не просто странный опыт. Это была настоящая встреча. Она произошла на той неделе, в лесу и она вытрясла из меня всё. Вещи, которые я считал непоколебимой истинной — в мире и в себе самом — оказались рыхлыми, как трухлявый пень.

И хотя я не могу указать ни на один конкретный момент, когда мне определённо грозила смерть, — я чувствую, что мне чудовищно повезло вернуться оттуда живым.

* * *

Я всегда хожу налегке. Чем меньше снаряжения — тем больше можно взять воды и еды. Моя стратегия проста: забраться как можно дальше, провести в лесу как можно дольше, прочесать как можно больше территории.

И здесь мы с Женей были полными противоположностями. Она обожала готовиться к вылазкам. Собирала рюкзак, как хирург — инструменты. Специализированное снаряжение, десятки мелочей, всё по пакетикам, всё подписано. Таскала на себе столько, сколько физически могла унести.

Мне же всегда хватало четырёх вещей: палатка, латунный компас, карманный фонарь и плоская отвёртка — подцеплять корни. Вот с этим набором я и вышел девять дней назад в самый дальний уголок Свердловской области куда прежде не забирался.

Точнее говорить не буду. Не хочу, чтобы ваша смерть была на своей совести. Вам может не повезти так, как повезло мне.

Женьшень когда-то рос — или делал вид, что рос — в питательной почве затенённых лесов. Но это знание не сильно сузит круг поиска. Если вы, конечно, надумаете идти по моим следам. Половина тех мест — сплошной лес. Вторая половина — тоже лес, только другой.

* * *

Над лесом в тот день висела тишина. Не обычная лесная тишина — сосредоточенная, наполненная скрытой лесной жизнью, — а какая-то траурная. Погребальная, что ли. Небо серое, мятое, затянутое тучами от горизонта до горизонта. Оно казалось тяжелее обычного. Как старое стёганое одеяло, выцветшее и бесформенное, которое вот-вот провиснет и накроет тебя.

Всё вокруг было приглушено, притоплено, как звук в комнате с мягкими стенами.

Для Жени — или для любого грибника — условия были бы идеальными. Для меня — сойдёт. Два дня лил дождь, прекратился только под утро, и земля ещё хлюпала под ногами. Ветки не хрустели под моим весом, а гнулись, обвивались вокруг подошв покорно и мягко, будто лес старался быть гостеприимным. Будто заманивал.

Часа три я методично обшаривал каждый куст и каждый пень, прежде чем воспоминания о Жене перестали поддаваться контролю. Обрывки наших старых разговоров потекли в голову, просачиваясь сквозь трещины в моей сосредоточенности.

Мы всегда разговаривали очень легко, перескакивали с темы на тему — так, как разговаривают давние друзья, хотя стали близки почти сразу. Нам было примерно поровну лет, и нас беспокоили одни и те же вещи — происходящее в стране, будущее, которого не видно, мир, который непонятно куда катится. Мы обсуждали планы, осторожно — очень осторожно — флиртовали и изредка обменивались фотографиями.

Она была хороша собой. Красивая, подтянутая, с лёгкими веснушками на удивительно бледном для человека, буквально живущего на воздухе, лице. Зелёные глаза — яркие, с искоркой. Каштановые волосы чуть ниже плеч, которые в сырую погоду пушились и завивались.

Мы оба были интровертами, но она при этом умудрялась по-настоящему заботиться об окружающих — я так никогда не мог. У неё был дар находить чудесное в обыденном. Или, может, она сама его туда вкладывала. Её душа ловила волны, которые моя пропускала мимо — странные, потусторонние, тихие.

Я иногда думал: а нет ли в этом опасности? В такой открытости, в такой восприимчивости к необъяснимому?

Она рассказывала, что её любовь к грибам появилась ещё в детстве. Бегала по лесу возле деревни, где жила её бабушка, — искала ведьмины кольца. Знаете, что это такое? Грибы, растущие идеальным кругом. Считается, что это порталы в другие миры. Места, где обитает нечистая сила. Заколдованная земля, на которую нельзя ступать, иначе тебя уведут — и не вернёшься.

Женя продолжала искать ведьмины кольца и во взрослой жизни. Но так и не нашла, к своей великой досаде. Я обещал ей: если увижу их — обязательно сфотографирую.

* * *

Вот какие мысли жевали меня, пока я шёл всё глубже в лес, опустив глаза. Охота на женьшень — это искусство медленного продвижения. Нужно замечать всё вокруг и одновременно — не замечать ничего лишнего. Птицы, листва, огромные стволы — всё это ширма, дымовая завеса, ловушки которую расставил лес, чтобы защитить свои сокровища. Корневщик обязан отсеивать эти отвлекающие манёвры. Держать нос по ветру. Иногда — буквально рыскать носом у земли.

Женьшень — тварь подлеска, той части леса, которая прячется под верхним пологом. Настоящий корневщик и сам должен стать существом подлеска. Избегать солнца, жаться к тени, ползать по сырому дну.

У лесов есть ярусы. У людей тоже. Есть то, что видно снаружи, и есть то, что скрыто.

Насколько я вообще знал Женю, если её смерть стала для меня личной трагедией? Что, если мне показывалась только её крона — а её корни уходили далеко в тьму, куда мне хода не было?

Я привалился к стволу берёзы и осознал, что не знаю даже, откуда она прыгнула. С крыши многоэтажки? С моста?... Откуда?

Шёл я налегке, как всегда. Но тяжесть на плечах в этот раз была неподъёмная. Я тащил на себе гору вопросов, на которые никогда не получу ответов. Тащил их по свердловским холмам — вверх-вниз, вверх-вниз. Пытался утешить себя, разбирая, за какие тайны я хотя бы был ей благодарен. Тайны, которые не хочу раскрывать.

Вот что мне было невыносимо — я не хотел знать, была ли она под грибами, когда умерла.

Мысль о том, что её убил бэд-трип, — физически тяготила. Мне мерещилось: вот она стоит на краю крыши, и ей кажется, что она умеет летать. Или что кто-то внизу её подхватит. Или что за ней гонится нечто, и прыжок — единственный шанс спастись.

Быть преданной тем, во что веришь, тем, что любишь… Нет. Лучше думать, что её забрала какая-то скрытая болезнь, о которой она молчала. Или депрессия, которую она больше не смогла сдержать.

***

Три или четыре раза я ловил себя на том, что кружу по собственным следам. Разглядываю места, которые уже проверил. Как когда перечитываешь один и тот же абзац — снова и снова, не улавливая смысла.

Я попытался собраться. Не вышло. Глаза рыскали по мокрому ландшафту, высматривая единственное, что могло бы всё изменить. Это казалось бессмысленным. И сама эта бессмысленность медленно обволакивала мои глаза мутной плёнкой равнодушия.

Глубокая, тяжёлая часть моего существа сдалась ещё до того, как я вышел из машины. Что касается поиска — я был практически слеп.

Я решил развернуться и уйти.

И именно в момент, когда я поворачивался, мой взгляд зацепился за что-то.

Метрах в тридцати от меня, на поляне у подножия голого холма, стояло ведьмино кольцо.

Настоящее!

Двенадцать или тринадцать одинаковых, безупречно белых грибов торчали из земли, как фарфоровые зонтики. Они были расставлены по окружности с такой точностью, будто кто-то прочертил циркулем — гигантским циркулем.

Но что-то внутри меня сразу это отвергло. Опасно правильно. Грибы выглядели ненастоящими — декоративными, бутафорскими. Казалось, сейчас выйдут садовые гномики в красных колпаках, засуетятся с леечками, засвистят.

И тогда я увидел — в центре кольца что-то шевельнулось.

Я прищурился. Шагнул вперёд. Потом отшатнулся.

Первое ощущение фальши скисло внутри меня, превратившись во что-то более зловещее, чему я ещё не мог дать имя. Я впился взглядом в кольцо — и понял, что ошибся с расстоянием. Круг был не в тридцати метрах. Он был гораздо дальше. И гораздо, гораздо больше.

В центре его лежала бугристая, покрытая мхом, асимметричная масса. Она двигалась. Дёргалась из стороны в сторону — быстро, суетливо. Вздрагивала, содрогалась — как от беззвучного смеха, который она едва могла сдерживать.

А потом — резко, одним рывком — подняла свою зелёную голову. И показала мне лицо.

Грязное. Улыбающееся. С зелёными, блестящими, знакомыми глазами.

Я заморгал. Наклонил голову набок. Не поверил. Не смог поверить.

И в тот самый миг, когда я наклонил голову, — ослепительный луч солнца прорвал тучи и лесной полог и ударил мне прямо в зрачки.

Это должно было быть всего лишь секундной неприятностью. Вместо этого — чудовищная, пронизывающая боль, которая хлынула по голове, как раскалённая лава. Я зажал лицо обеими руками и попятился, ослеплённый мигренью такой силы, какой не испытывал никогда в жизни. Кровь стучала в ушах, как два поршня, перемалывающих мозг.

Я упал на колени. Хватал ртом воздух. Пытался заставить себя убрать руки от лица.

И где-то в колодце тьмы, за завесой из век и ладоней, я увидел лицо Жени Касаткиной.

Оно плыло, растягивалось, сжималось. Металось перед внутренним взором, как полуразличимая колибри, оставляя за собой мерцающие следы — психоделические мазки цвета, которые ветвились, спиралились, наплывали на меня.

Я открыл глаза.

Мне показалось — прошла всего минута. Может, две.

На самом деле — солнце уже село. Лес утонул в темноте. Ночные насекомые заполнили лес своей гудящей музыкой. Всё тело болело. Голова — хуже всего. Но хуже боли — яма в области живота.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным.

Я потерял сознание. Это очевидно. Но я не мог его потерять! С моей стороны не было никакого временного разрыва — непрерывная нить от того момента, как я увидел кольцо, до этого. Я не отключался. Я просто закрыл глаза днём и открыл ночью.

Я дрожал. Обнял собственные плечи. Зашарил вокруг в поисках рюкзака. Ладони были мокрыми. Я плакал.

Фонарь нашёлся с трудом. Компас — нет.

Ещё до того как я ткнул лучом в темноту, я понял: меня перенесло. Я был не там, где был изначально. Под коленями — не мягкая земля, а камень.

Я направил свет дальше. Край скального выступа и обрыв. Глубокий овраг внизу.

Волна головокружения ударила по нервам, и я инстинктивно отполз назад.

Без компаса в темноте из леса не выйти. А я устал — невозможно, нечеловечески устал. Слишком устал даже для того, чтобы бояться так, как должен был.

Я поставил палатку на краю обрыва. Кое-как, в темноте. Забрался внутрь на четвереньках.

Рассвет не торопился.

Я урывками проваливался в сон. Сознание захлёстывало бредом — мутными, тёплыми волнами. И раза два за ночь я слышал шаги. Лёгкие, частые — кто-то ходил вокруг палатки по часовой стрелке, быстро-быстро, на цыпочках.

Были и другие звуки — издалека. Я помню их смутно. Долгая череда совиных уханий, которые иногда срывались в пронзительный крик. Лиса зовёт пару? Женщина кричит? Не разберёшь. А перед самым рассветом — какое-то монотонное, полулюдское мычание. Бессловесная мелодия. И самое жуткое — она казалась знакомой. Как песня, которую ты точно слышал, но не можешь вспомнить.

Лес умеет морочить голову. Я это хорошо знаю. Она может издавать все эти звуки. Я могу объяснить каждый из них по отдельности. Но я не могу объяснить то, в чём был абсолютно уверен тогда и уверен до сих пор: все эти крики издавало одно и то же существо.

Не знаю, на чём основана эта убеждённость. Могу лишь сказать, что там, в палатке, в темноте, это было для меня просто очевидно.

***

Я свернул лагерь на рассвете. Чувствовал себя хуже, чем когда ложился. Собрал рюкзак, стал скатывать палатку — и руки не слушались. Пальцы онемели, покалывали. Поднималась температура. Сердце колотилось — громко, тряско, как старый будильник с дребезжащим звонком.

Мозг сжимался, будто зажатый в тисках.

С третьей попытки я скрутил палатку правильно. И только тогда — через несколько минут — заметил.

Вокруг того места, где я спал, выросли грибы.

Грибов не было ночью. Точно не было. Они появились тут за несколько часов, пока я метался в бреду.

Я не миколог, но этот гриб я узнал с первого взгляда. Кровавый зуб. Hydnellum peckii. Если вы его видели хоть раз — не спутаете ни с чем. Бугристые, бесформенные шапки — как комки бледной эмали, облепленные каплями алой крови.

Они стояли вокруг меня кольцом. Они проросли за одну ночь прямо из голого камня — из скалы, где не было ни крупинки почвы.

В тот момент я принял два возможных объяснения: либо я сошёл с ума, либо на меня что-то нападает — то что существует где-то за гранью нашего привычного мира. Первое казалось вероятнее, но и безнадёжнее.

Я решил действовать так, будто мои глаза — предали меня. Просто два вражеских агента, внедрённых в мою голову. И заключил с собой сделку: мне нужно только дойти до машины. А безумие пусть останется в границах леса.

Я взял бутылку, выпил остатки воды одним глотком и двинулся.

***

Часы шли. Ничего не происходило. И именно в эти пустые, ничем не заполненные часы я боялся по-настоящему.

Я оглядывался через каждые десять шагов. Вздрагивал от прыжка жаб, от мелькнувшей белки. Потянул мышцу на шее — столько раз дёргал головой. Везде, куда бы я ни посмотрел, мне мерещились зелёные глаза. Широко распахнутые, сияющие, полные веселья... и злобы.

Наконец я вышел на тропу, которую знал. Сориентировался. Пошёл к заброшенной площадке, где оставил машину.

И когда увидел метрах в пятидесяти, за деревьями, задний бампер — я выдохнул. Непроизвольно, со стоном облегчения.

А потом этот выдох умер у меня в горле. Захлебнулся, как недоношенный зверёк.

Я покачнулся.

Между деревьями, быстрым шагом, ко мне шла Женя.

Зелёные глаза горели фосфорным огнём. Она улыбалась — пустой, бессмысленной улыбкой идиота или безумца.

Я подавил рыдание. Произнёс её имя вслух. Выдавил — хрипло, сипло. Не как приветствие. Нет. Наоборот. Как заклинание, как молитву-оберег. Чтобы не сойти с ума от того, что вижу. Чтобы напомнить себе, что реально, а что нет.

Кажется, я сказал это дважды.

— Женя. Женя.

Она была босой. Её ступни — тупые, пористые, губчатые, как полусгнившие наросты. С каждым шаркающим шагом они расплющивались о землю, деформировались.

Руки были раскинуты. Она хотела — я понял мгновенно — обнять меня. Руки торчали от плеч негнущимися палками, но локти были вывернуты вверх, а предплечья свисали — безвольно, как у огородного пугала.

Оно бормотало. Блеяло, как ягнёнок. Хихикало, как сумасшедшее. Кудахтало, курлыкало, ржало. Вскрикивало от боли — и тут же заходилось истерическим хохотом.

Из рукавов торчали не руки. Обрубки. Бугристые, узловатые куски женьшеневого корня. На их концах шевелились тончайшие, нитевидные, волосяные отростки. Они дрожали, шуршали, подёргивались.

Я не закрыл глаза.

Нельзя! Эта штука — она что-то делала, когда я на неё не смотрел. Закрывая глаза, я отдавал ей власть: перенести меня, украсть у меня время, забросить глубоко в лес. Я уставился вперёд, не моргая. Стоял на месте.

И — сам не знаю зачем — попытался улыбнуться в ответ. Уверен, моя улыбка выглядела не менее безумно, чем её.

Одной рукой я прикрыл глаза от солнца. Другой — вытащил отвёртку из петли на поясе.

Оно было уже рядом.

— Женя, — сказал я в третий раз. Тише. И как-то — спокойнее.

И вогнал жало отвёртки ему в глаз. По самую рукоятку. Туда, где должен был быть мозг.

***

Что было дальше — я не уверен, что могу точно описать.

Удар в грудь. Что-то большое, чёрное, метнулось по мне в бешеной панике, перевалилось через голову и рванулось в деревья. Исчезло. Что-то невообразимо быстрое, на множестве паучьих конечностей.

И потом — тишина. Я был один.

Я дошёл до машины. Сел за руль. Долго сидел, глядя сквозь лобовое стекло. Потом вспомнил, где нахожусь, и поехал домой.

Ещё двое суток я приходил в себя. Отрезвлялся — хотя не выпил ни капли алкоголя. Возвращался в рассудок — хотя вроде бы его не покидал.

***

Я никогда не узнаю, что это было.

Не узнаю, чего оно от меня хотело.

Я даже не могу поклясться, что оно хотело причинить мне вред. Знаю только одно: я был до смерти напуган.

Моё единственное объяснение — оно пыталось показать мне то, что я хотел увидеть. Женьшень — для начала. Потом — мёртвую подругу. Из добрых побуждений или чтобы заманить в ловушку — решайте сами.

Но я не купился. Ни на одну из его приманок.

***

Я больше не считаю себя существом подлеска. Начал искать работу — как обычный человек, как все. Это бьёт по моему самолюбию.

Но гораздо хуже — ощущение, что я разрываю последнюю нить, которая связывала меня с Женей. Какой смысл заходить на наш форум, если я больше не собиратель?

Я потерял отвёртку. Потерял компас. Не думаю, что хочу купить новые.

А даже если бы захотел — та распродажа в «Сплаве», о которой Женя напомнила мне за день до смерти, закончилась сегодня утром. Я опять прозевал.

И когда я это осознал — текст напросился сам. Получается, я всё-таки нашёл способ написать ей некролог.

Это не тот некролог, который я хотел бы написать.

Я не знаю, показала ли мне Женя хоть что-то, кроме верхушки своих крон. Не знаю, была ли она в ясном уме, когда умирала, — или в зелёном тумане. Не знаю, ждёт ли она меня там, куда попадаешь, если ступишь в ведьмино кольцо.

Как у любого человека, у неё были корни, которые она не показывала никому. Тайны, которые ушли вместе с ней.

Я мог бы ковыряться в этих загадках до скончания века.

Но вот что я знаю точно: то, что она мне показала, — было красивым.

И может быть, через много лет, если соберу себя по кусочкам, я поеду снова. Пойду искать женьшень. Нужно лишь не проворонить распродажу.

А то я вечно опаздываю.

Вечно не успеваю.

Это перевод истории с Reddit

Мои родители никогда не ссорились. Спорили — да, бывало, но никогда не опускались до грязи. Они были добрыми людьми. Слегка сдержанными, как многие на Среднем Западе, но не более того. И всё же один раз на моей памяти они сорвались. И я не должен был этого слышать.

Время близилось к двум ночи. Я подхватил грипп и то и дело бегал сморкаться. Чувствовал я себя паршиво, но мама купила мне комикс про Черепашек-ниндзя, который я затирал до дыр. Удивительно, как мало нужно в детстве, чтобы превратить любую дрянь в приключение.

После очередного приступа чихания я вылез из кровати и побрел в ванную. Из кухни доносились голоса. Они говорили на повышенных тонах — для моих родителей это было в диковинку. Я никогда не слышал, чтобы они так общались. Мой отец попросту не умел злиться.

— Мы не можем делать вид, что ничего не произойдет, — говорил он. — Нельзя бросать его туда неподготовленным. — То есть ты предлагаешь вывалить на него всё прямо сейчас? Думаешь, будет лучше, если он всю жизнь проживет в страхе? — Я думаю, будет лучше, если у него вообще останется эта чертова жизнь!

Отец был в ярости. Глаза у него покраснели. Неужели он плакал?

Мама сидела за кухонным столом, закрыв лицо руками. Она безостановочно всхлипывала. Пару раз я видел, как она плачет над фильмами, но так — никогда.

— Может, на нас всё и закончится, — выдохнула она. — Ты не думал, что это финал? — А ты думала об альтернативе?

Отец сел напротив и взял её за руки.

— Мы не обязаны сводить к этому всю его жизнь. Правда не обязаны. Но давай хотя бы договоримся не держать его в неведении. — И что ты собираешься делать? — Я что-нибудь придумаю. Обещаю.

Они просидели так добрых десять минут, просто глядя друг на друга. Целиком я их разговор так и не услышал. А на следующий день мне сказали, что дедушка с бабушкой умерли. Им было шестьдесят три и шестьдесят пять, и они скончались в один день. В одно время. Что именно произошло, мне так и не объяснили.

Я почти не вспоминал ту ночь, пока не прошло много лет. Мне исполнилось двадцать восемь, когда не стало моих родителей. Обоих, в один день — прямо как дедушки с бабушкой. Подробностей я не знал, был только тяжелый телефонный разговор с полицейским. Даже будучи взрослым, ты никогда не бываешь готов к смерти родителей. Да, умом ты понимаешь, что однажды это случится, но эта боль бьет туда, куда ты не ждешь. К таким вещам невозможно подготовиться. А если тебе не больно — значит, в твоей жизни и без того хватало дерьма.

Я был единственным ребенком в семье. Звонить, кроме как дальним дядям и кузенам, которых я не видел годами, было некому. За суетой с похоронами, счетами и соболезнованиями я почти забыл разобрать их вещи. Только спустя несколько недель, перебирая коробки, я наткнулся на одну странную картонку. К ней была приклеена записка с моим именем. Почерк мамы. «Пожалуйста, прочти».

Я отнес коробку на кухню и включил свет. Обычная коробка из-под обуви, но наглухо замотанная скотчем. Я разрезал бок, отогнул картон и увидел внутри несколько листов бумаги и горстку баночек.

«Если ты это читаешь, нас больше нет», — гласил один из листов. — «Если это произошло раньше срока, скорее всего, нам кто-то "помог". Кто-то или что-то, чьего появления мы надеялись избежать. Есть шанс, что на нас всё и закончится. Но на случай, если мы ошибаемся, мы хотим подготовить тебя. Когда придет время, следуй этим правилам. Первое. Разведи огонь. Второе. Жги мирру. Третье. Оставайся у огня. Ты поймешь, когда этот день настанет. Пожалуйста, не пытайся его искать. Всё будет прямо перед глазами. Мирра — это липкая смола в одной из банок, её должно хватить на всю ночь. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. С самого твоего рождения мы каждый вечер молились, чтобы эта чаша тебя миновала, но если это случится, пообещай, что выживешь. Разведи огонь. Жги мирру. И прошу тебя, мой родной мальчик, оставайся у огня».

Я даже не понял, что плачу, пока слезы не капнули на бумагу. Я ни на секунду не усомнился, что это писала мама. Она всегда меня так называла — «мой родной мальчик». Память тут же подкинула ту сцену из детства, когда они сидели на кухне. Если бы я только спросил их тогда.

Со временем все их вещи переехали на склад. Я часто думал о том письме. О каком дне они говорили? Я верил, что узнаю его, когда он настанет, но меня не отпускало тревожное чувство, будто я что-то упускаю. Они обращались к мальчику, которого знали, но взрослый я был совсем другим человеком. Вдруг я не замечу того, что заметил бы в детстве? С другой стороны, откуда мне было знать.

Постепенно паранойя утихла. Я унаследовал родительский дом на окраине захолустного городка в Южной Дакоте. Устроился в местный строительный магазин, а в свободное время подрабатывал перепродажей барахла в интернете. Жизнь не била ключом, и курьер наверняка уже проклинал мой адрес, но зарабатывать как-то было надо.

Мирру я хранил в гостиной, прямо у камина. Записку держал в ящике стола. Я выучил эти слова наизусть. Разведи огонь. Жги мирру. Оставайся у огня. Мой родной мальчик.

Спустя четыре года после смерти родителей жизнь наконец-то вошла в колею. Я встречался с девушкой и планировал завести щенка сенбернара. Уже присмотрел одного у местного заводчика и покупал всё необходимое. Простая, понятная жизнь — именно то, что мне было нужно.

Стояла суббота в конце апреля. Солнце садилось, окрашивая горизонт в грязно-красный цвет. Я поставил телефон на зарядку — уснул на диване под какую-то документалку, а проснулся от писка севшей батареи. Валяться перед телевизором, конечно, здорово, но стоит расслабиться — и можно проспать до самого утра. А на следующий день у меня был запланирован обед с Аннет. Я очень ждал этой встречи. Даже приготовил свою лучшую рубашку. Выгладил её и повесил на видное место.

И тут на улице раздался голос: — Эй! Мне нужно с тобой поговорить!

Гости ко мне захаживали редко, но почти всех в городе я знал в лицо. Поэтому я открыл дверь без задней мысли. И поначалу даже не понял, что вижу.

На крыльце стояла женщина. На пару лет старше меня, вроде бы мелькала где-то в городе. Кажется, работала в цветочном. У них на витрине еще стояли такие странные синие подсолнухи, я видел их каждое утро по дороге на работу. У неё были темные глаза и короткие кудрявые волосы. А кожа — того же оттенка, что и приклад её дробовика. Да, именно дробовика.

Я так уставился на ствол, что лишь спустя удар сердца заметил кое-что еще. На земле валялся какой-то мусор — обломки стула, куски фанеры. Что-то вроде импровизированного костра. У неё был дикий взгляд, она явно была на взводе.

— Это ведь тот самый день, да? — бросила она. — Он настал? — Какой день? Вы о чём... Я постарался взять себя в руки. — Зачем вам ружье? — Он сказал мне взять его. Взять ружье, прийти к самому восточному дому и развести огонь. — Жечь мирру, — добавил я. — И оставаться у огня. — Мирру? — фыркнула она. — Какую еще мирру?

Костер вспыхнул с глухим хлопком. Женщина выглядела измотанной. Она вытащила из рюкзака раскладной стул, уселась на него и бросила на землю пачку зефира.

Я бросился в дом и зашвырнул дрова в камин. Руки тряслись так сильно, что я прищемил палец. Засадил пару заноз. Я просто скидал всё в кучу, щедро полил розжигом и чиркнул сразу несколькими спичками. Еще один хлопок. Жар ударил по глазам, будто приказывая притормозить. Я зачерпнул из банки пригоршню мирры и швырнул в огонь. Стал закрывать банку, но она выскользнула из рук. Попытался поймать — сделал только хуже. В итоге вся смола вывалилась прямо на мою выходную рубашку. Я взвыл так, что женщина на улице наверняка услышала. Она что-то крикнула, но я не разобрал слов.

Пришлось открыть окно в гостиной, чтобы хоть немного выветрить запах. Мирра пахнет так себе — как горелые мокрые грибы. Из окна женщину было отлично видно.

— Ты там в порядке? — спросила она. — Просто разжег огонь, — отозвался я. — Уронил кое-что. — Так что там про мирру? — Мне велели её жечь. Сказали, что это поможет. — То есть тебе не говорили приходить сюда? Инструкции были другими? — Я здесь живу, — ответил я. — Мне просто сказали развести огонь, жечь мирру и оставаться у камина. — Ага, ага, — кивнула она. — Возьми ружье. Иди на восток. Разведи огонь, оставайся у огня. — И вы знаете, что делать с этой пушкой? — Если твой отец в своём предсмертном завещании велит тебе взять дробовик — ты берешь дробовик. — В завещании?

Мы выдохнули и начали всё с самого начала.

Её звали Мэролин. Она была на четыре года старше меня. Оказалось, её отец умер в тот же день, что и мои родители. В завещании он оставил ей нечто похожее на моё письмо, но инструкции немного отличались. Мэролин велели взять оружие, пойти к самому восточному дому, развести там огонь и сидеть возле него.

У нас нашлось несколько общих деталей. Наши родители были примерно одного возраста и родом из одних мест. Хотя жизни и профессии у них были совершенно разные. Но то, что её отец и мои родители умерли в один день, не могло быть простым совпадением.

Я уселся на подоконник, свесив одну ногу наружу. Пламя в камине металось, слизывая кору с поленьев. Солнце почти село, заливая плоскую равнину длинными, резкими тенями. Я предложил Мэролин зайти в дом, но она сомневалась, можно ли. Ей велели развести огонь и сидеть возле него — про чужой огонь ничего не говорилось. Она решила не рисковать.

Я рассказал ей свою историю. Вспомнил ту ночь в детстве, когда подслушал первый и единственный серьезный спор родителей. Мэролин кивала, положив ружье на колени.

— Мой отец тоже так себя вёл, — произнесла она. — Сразу после смерти бабушки. Не спал всю ночь, говорил по телефону с братом. Я никогда раньше не слышала от него такого тона.

У Мэролин были муж и трое детей, но она не стала их впутывать. Решила, что причину, по которой нужно тащить дробовик к дому незнакомца, лучше держать в тайне. Так мы и сидели, делясь самыми тревожными воспоминаниями о наших близких. Мэролин первой озвучила то, что вертелось на языке.

— Думаю, его что-то убило, — сказала она. — И бабушку тоже. — Похоже на то. Но зачем этому «чему-то» приходить за нами? — Без понятия, — она пожала плечами. — Но, судя по всему, за родителями оно тоже приходить не должно было. Однако пришло. — Но почему сегодня? — спросил я. — Как вы поняли, что день настал?

Она посмотрела куда-то вдаль, насаживая очередной кусок зефира на тонкий металлический прут. Костер ярко полыхал, вытягивая языки пламени высоко в небо.

— В детстве папа пел мне одну песню. Знаешь Боба Марли? — Да, конечно. — «Three Little Birds». Его любимая. Пел мне её каждый вечер. Что бы ни случилось, он пел эту песню и укрывал меня одеялом. Я слышала все возможные каверы от всех возможных исполнителей столько, сколько себя помню. И знаешь, что я увидела сегодня утром?

Она поднесла зефир к глазам, внимательно разглядывая. Подгорел, но есть можно.

— У меня на пороге лежали три мертвые маленькие птички.

Она подняла на меня взгляд. В её влажных глазах плясали отблески костра.

— И я поняла. Чувствуешь этот холод? Я ни на секунду не сомневаюсь, что сегодня — тот самый день.

Я оглянулся на свой камин. Бросил в огонь еще немного мирры. Я ей верил.

Прошло пару часов. Я сидел у окна, пытаясь хоть чем-то себя занять. Мэролин смотрела что-то в телефоне. Я снял с полки плоскую фляжку с виски. Я не особо пью, но решил, что день для этого выдался подходящий. Мэролин тоже дала слабину и закурила. Она бросила лет десять назад, когда родился первый ребенок, но решила, что сегодня правила отменяются. Ночь была слишком неправильной, чтобы считать выкуренные сигареты.

Ближе к девяти вечера я поднял голову и заметил вдалеке кое-что странное. Там, за полем, мерцало что-то яркое. Приглядевшись, я понял, что это костер. И показал его Мэролин.

— Похоже, мы не одни такие, — сказал я. — Видишь, кто там? — Я костер-то едва вижу. Уверен, что это не машина? — Фары так не мерцают.

Оона закатила глаза и поднялась. Сделала пару шагов от костра и крикнула во всю силу легких:

— Эй! Вы сидите у огня?!

С другого конца поля донесся ответ. Я не разобрал ни слова. Мэролин попробовала снова, выговаривая громче и медленнее:

— Вы. Сидите. У. Огня?

В ответ прилетело одно короткое слово. Похоже на «да».

К десяти вечера за полями загорелись еще два костра. Теперь нас было пятеро. Никто не пошел к моему дому, все держались на расстоянии. Мэролин раскачивалась на стуле, изо всех сил пытаясь не уснуть. Адский стресс отступил, оставив после себя тепло и сонливость. Безветренная весенняя ночь только усугубляла ситуацию.

— Эй, — позвал я, чтобы её взбодрить. — Тебе бы тоже пожечь мирру. — М-м? Зачем? — Она тряхнула головой, борясь со слипающимися глазами. — Об этом сказано прямым текстом. Наверняка не просто так. — Она воняет старым котом, причем не самым чистоплотным. — Так тебе дать или нет?

Она подумала и кивнула. Сделала пару шагов в мою сторону. Я положил несколько кусочков смолы в спичечный коробок и бросил ей. Она поймала и потрясла его, как погремушку.

— Дерьмовый подарок для Царя Царей. — Для кого? — Царя Царей. Господа нашего Иисуса, друг мой. Библию не читал? — Предпочитаю книжки с картинками. — Мирра — один из даров волхвов, — сказала она. — Вместе с ладаном и золотом. — Золотом? — усмехнулся я. — На таком фоне мирра как-то меркнет. — Ага, — она бросила кусок смолы в костер. — Это символика. Золото — царю земному. Ладан — сыну Божьему. А мирра... — Она подкинула еще один кусочек. — Это масло для бальзамирования. Символ победы над смертью.

Не помню, который был час, но мы оба услышали крик со стороны поля. Сразу и не разобрать, от какого костра. Мэролин крикнула в ответ, но никто не отозвался. Через пару секунд я увидел, как вдалеке резко полыхнуло пламя — и тут же погасло. Мэролин вскочила, перехватив дробовик. Стул позади неё опрокинулся, но она даже не обернулась.

— Твою мать, — пробормотала она. — Твою мать, ты это видел? — Костер потух. — Он же был прямо возле него! — Она вытянула руку. — Он был там, и вдруг... что произошло?

Она снова позвала. Эхо прокатилось над полем, но ответа оттуда не последовало. Зато крикнул кто-то от другого костра. Я не разобрал фразу целиком, но последние два слова услышал отчетливо:

— Оно огромное.

Я вжался в стену у камина. На всякий случай подкинул еще дров и несколько кусков мирры. Со стороны поля доносились звуки. Возгласы. Может, крики. Ближе к полуночи погас еще один костер. А вскоре я заметил движение. Кто-то бежал прямо на нас.

Мэролин стояла наготове, вскинув ружье. В свете её костра мелькнуло бледное лицо. Мужчина, лет сорока-сорока пяти. Он несся изо всех сил, его глаза от страха казались абсолютно черными.

Но был и другой звук. Что-то вроде галопа, только копыт было слишком много. Мужчина добежал до придорожной канавы, и тут что-то впечаталось в него на полном ходу. Его белая рубашка скрылась в кустах. Секундой позже раздался тошнотворный хруст костей — они лопались, как пузырчатая пленка.

Изувеченное тело вышвырнуло из кустов, как скомканную салфетку, оставив на моей подъездной дорожке кровавый след.

Костер Мэролин дрогнул. Угли словно съежились, втягивая жар внутрь. Мы отвели взгляд буквально на долю секунды, а когда обернулись, мужчины уже не было. Остался только оторванный рукав, лужа крови и рюкзак.

Когда пламя разгорелось вновь, Мэролин обвела местность стволом дробовика. Пусто. В поле светился еще один костер, но оттуда молчали. Движения не было. Не от чего было защищаться. Мы затаили дыхание, пытаясь уловить хоть звук. Хоть что-нибудь.

Не знаю, может, у меня в ушах стучала кровь, но я готов поклясться, что услышал этот галоп сбоку от дома. Раз, два, три, четыре, пять — пауза. И снова, по кругу. Оно было крупным, быстрым, и конечности у него явно были разной длины. Одни били по земле почти одновременно, другие — в рваном ритме стаккато.

Не успел я открыть рот, как Мэролин выхватила из костра горящую ветку. И бросилась за рюкзаком.

Стоило ей выйти из круга света, как галоп превратился в реальную, осязаемую угрозу. Оно неслось по левой стороне дома. Я заорал, чтобы Мэролин вернулась, и она рыбкой нырнула обратно к костру. И в эту же секунду нечто пронеслось мимо.

Оно было куда больше лошади. Взметнуло тучу пыли, вскользь задев мой седан. Машину отбросило на метр вправо, левые фары разлетелись вдребезги. Тварь даже не замедлилась, растворившись в темноте на другой стороне участка. Я отполз вглубь гостиной и вжался в камин, прижимая к груди банку с миррой так, словно это было моё собственное сердце. Я крикнул Мэролин через окно:

— Какого черта ты творишь?! — Он выглядел тяжелым! Я не знаю!

Она сорвалась на визг, отплевываясь от пыли. Выглянув в окно, я увидел, как трясутся её руки, сжимающие дробовик. Только сейчас до меня дошло: она держится за него, как за костыль, а не как за оружие. Возможно, она вообще ни разу из него не стреляла.

Она расстегнула рюкзак. Внутри было всего несколько вещей. Бутылка воды, шоколадный батончик и пачка аудиокассет. Там лежал и плеер, но батарейки в нем сели. Был провод от сети, но на улице его некуда было воткнуть. У нас не было веревки, чтобы перетянуть его ко мне, так что Мэролин решила его кинуть. Сначала перебросим плеер, потом — кассеты.

Мэролин досчитала до трех и швырнула плеер. Я высунулся из окна наполовину и поймал его. Он оказался тяжелее, чем я думал, и я чуть не вывалился наружу. Пришлось свободной рукой опереться на стенку камина. Пара сантиметров левее — и остался бы без подушечек пальцев.

То же самое проделали с кассетами. Они лежали в выцветшем пластиковом футляре с замочком. Хлипкий ключик торчал в скважине, оставалось только повернуть. Футляр летел легче, но мы всё равно бросали на счет. Когда я его поймал, Мэролин аж приплясывала на месте, сбрасывая напряжение.

Я включил плеер в розетку и поставил на подоконник. Всего кассет было шесть. Я вставил одну из них и выкрутил громкость, чтобы Мэролин было слышно.

Запись начиналась с середины разговора. Какофония голосов, все перебивали друг друга. Сначала можно было подумать, что это скандал, но прислушавшись, я понял — это дискуссия. Когда гвалт немного стих, на первый план вышел один голос.

— Они все умерли в одну ночь! — гремел он. — Мы потеряли родных в одну и ту же ночь! Какая разница, кто прожил на сорок минут дольше?! — Надо проанализировать данные! — возразил другой голос. — Половина из них умерла одновременно! В ту же минуту! Всё, что было после, должно что-то значить! — И что же?! — не унимался первый. — Думаете, оно боится огня?! Дыма?! — Все, кто сидел у живого огня, прожили в среднем на четыре часа дольше! На четыре часа!

Дискуссия снова потонула в криках. Я заметил, что Мэролин прижала руку ко рту. Я поставил кассету на паузу, и она покачала головой:

— Это папа, — всхлипнула она. — Это голос моего папы.

Разговор продолжался. Картина прояснялась. Это были наши родители. Они устроили какое-то собрание. Судя по разговору, их родители (наши дедушки и бабушки) недавно умерли.

Насколько мы поняли, старшее поколение над чем-то работало. Большинство из них были выпускниками Стэнфорда, и в семидесятых они участвовали в каком-то проекте. Деталей почти не было. Что-то про эхо. Телекоммуникации. Что-то, что они пытались утопить в реке.

Это их и убило. Всех до единого. Так или иначе, наши дедушки и бабушки ясно дали понять своим детям: теперь это придет за всеми, кто хоть как-то причастен. Наши родители не знали, будут ли они следующими, но на всякий случай хотели во всем разобраться. И собрали воедино все доступные данные.

Мэролин нашла в рюкзаке блокнот с записями. Там было сжато изложено всё, о чем говорилось на кассетах. Всё, что звучало фоном или произносилось вскользь — всё было записано. А еще несколько правил, которыми руководствовался тот мужчина. Найти поле на западе. Не произносить ни слова. Развести огонь. Оставаться у огня.

Люди на записи пытались понять, чем отличались те, кто умер не в ту же самую минуту. Например, у одного в доме было оружие. Он прожил на двадцать минут дольше. Другой жег мирру — это дало ему еще час. Кто-то был пьян, и это, похоже, накинуло минут пять. Курение сигарет — еще четыре. Но решающим фактором оказался живой огонь. Все, кто сидел у костра, прожили примерно на четыре часа дольше остальных.

Но до утра не дожил никто.

Насколько я понял, наши родители не хотели полагаться на случайность. У некоторых погибших совпало сразу несколько факторов. Например, один человек развел огонь, но при этом курил — и он умер ровно в ту же минуту, что и те, у кого огня не было. Казалось, какие-то вещи зависели от банального везения, или же существовала некая скрытая взаимосвязь, которой они не видели. Поэтому вместо того, чтобы заставлять каждого выполнять весь список, родители разделили инструкции. Надеялись, что хоть кто-нибудь из нас выживет, если ему достанется правильная комбинация.

Вот почему мы получили разные правила. Они понятия не имели, как лучше поступить. Они даже не знали, с чем мы столкнемся.

Кассета подходила к концу, когда снова зазвучал голос отца Мэролин:

— Если этот день настанет, я останусь в доме и разведу огонь. Если это сработает, я велю дочери сделать то же самое. Если нет — пусть пробует что-то другое, когда придет её черед. А меня уже не будет.

Затем раздался другой голос.

— Всё может закончиться на нас, — произнес он. — Я не стану втягивать в это своего родного мальчика без крайней необходимости.

Мама?

Мэролин переставила стул, усевшись спиной к дому. Она мертвой хваткой вцепилась в дробовик; я видел, как она морщится, разминая затекшие пальцы. Мы оба смотрели на лужу крови на подъездной дорожке. Никто не проронил ни слова.

Время перевалило за час ночи, когда последний костер за полем погас. Мэролин посмотрела на часы.

— Два часа, — сказала она. — Прошло всего два часа. — Что? — Первый погиб около одиннадцати. Сейчас чуть больше часа ночи. На записях говорили, что огонь дает примерно четыре часа. — К чему ты клонишь? — К тому, что через два часа мы будем мертвы, если ничего не предпримем.

Она была права. У камина я чувствовал себя в безопасности, но она была права. Четыре часа, плюс-минус — вот тот максимум, который давал костер. Если верить их данным, конечно. Правильная комбинация могла накинуть нам еще пару минут.

Я подбросил в огонь еще мирры.

Я продолжал ставить кассеты, пока Мэролин листала блокнот. Они отбросили парочку гипотез и добавили новые. Судя по всему, помогал только настоящий огонь; электрический свет не давал никакого эффекта. Родители обсуждали, кто и что будет пробовать. Мои тоже высказались. Они решили остаться в машине, вместе. Именно так их потом нашла полиция.

Отец Мэролин сидел у камина, похожего на мой. На записи он говорил, что будет курить и слушать музыку в кресле-качалке. Точного времени его смерти мы не знали, но до рассвета он не дожил.

— Это не решение, — подытожила Мэролин. — Огонь — не решение. Он не спасает. В этом уравнении... чего-то не хватает. — Но он дает нам время, так? — Время для чего? Что мы можем сделать? — Можно попробовать что-нибудь. Или, по крайней мере, всё записать. Если мы не выживем, разве ты не хочешь, чтобы твоя семья узнала правду?

Мэролин посерела. Об этом она даже не подумала. С другой стороны, если верить записям, лучше было оставаться в неведении. Те, кто вообще ни сном ни духом не знал о происходящем, иногда оставались невредимы. Может, родители надеялись, что нас это тоже минует. Может, раскрыв нам секрет, они случайно втянули нас в эту историю.

Пока Мэролин что-то строчила в блокноте, я достал из ящика бумагу. Руки дрожали, когда я выписывал все факторы, которые только приходили в голову. Начал с того мужчины. Он ушел от костра, это факт. Но должна же быть причина. Может, его огонь начал угасать?

— В рюкзаке есть еще что-нибудь? — спросил я. — Зажигалка, дрова, хоть что-то для розжига? — Не знаю.

Мэролин меня не слушала. Она шмыгала носом и выводила слова на листке, пристроив его на колене. Ручка то и дело рвала бумагу, и было видно, как она закипает. В конце концов она скомкала листок и швырнула его в костер. И заорала, пнув землю и подняв тучу пыли. Когда она повернулась ко мне, её лицо изменилось.

— Рюкзак, — повторил я. — Можешь проверить?

Она кивнула.

Внутри оказалась зажигалка и клок чего-то похожего на овечью шерсть. Сверившись с записями, мы поняли, что шерсть тоже была одним из факторов. Те, на ком была шерстяная одежда, продержались еще десять минут. На Мэролин был лишь легкий пиджак, а на мне — обычная белая хлопковая футболка.

— А что, если сложить всё вместе? — спросила Мэролин. — Вдруг этого времени хватит? — Кто-то на собрании уже пытался, — ответил я. — На четвертой минуте записи. Они собирались так сделать. — И что? Сработало? — Думаешь, если бы сработало, они бы позволили нам умереть?

Она покачала головой. Конечно нет. К тому же мы уже выяснили, что некоторые факторы просто отменяли друг друга. Должна быть какая-то закономерность, но мы в упор её не видели.

Мы обдумали библейскую теорию. Мирра, ладан, золото. Проблема заключалась в том, что у одного из погибших был с собой ладан, а у другого — счастливая золотая монета. Оба умерли секунда в секунду. Может, это и играло какую-то роль, но шансы стремились к нулю.

Пока Мэролин рассуждала, не устроить ли ловушку или вообще сжечь дом к чертовой матери, я снова услышал этот звук. Галоп приближался со стороны поля. До меня доносились тяжелые глухие удары — оно месило грязь к западу от дома. Я поднял руку, призывая к тишине. Мэролин тут же замолкла и вскинула дробовик.

На улице потемнело, костры теперь казались меньше. Нечто двигалось в поле, и Мэролин водила стволом из стороны в сторону, ожидая, когда оно покажется. Я слышал его дыхание. Глубокие, протяжные вдохи. Рваный стук конечностей эхом отдавался в воздухе — оно бродило где-то совсем рядом, прямо за границей света.

А затем раздался звук. Резкий вдох, за которым последовал прерывистый стрекот. Тварь остановилась. Выдохнула. Костер Мэролин дрогнул. Её дыхание превратилось в облачко пара, а зубы выбили дробь.

Её огонь угасал.

Когда эта штука снова пришла в движение, я услышал, как изменился ритм. В нем появились напор. Намерение. И направление. Оно шло к моему дому. Мэролин уставилась на свой костер, глядя, как яркое пламя за считанные секунды превращается в тлеющие угли.

— В дом! — заорал я. — Живо!

Она сделала шаг от костра, когда что-то рвануло по подъездной дорожке. Как только потух последний уголек, нечто впечаталось в кострище, раскидав пепел фонтаном во все стороны. Мэролин разрядила оба ствола в упор — и тварь снесла её с ног.

Должно быть, она во что-то попала. Раздался визг, и тварь изменила траекторию. Она должна была прошить дом насквозь, но вместо этого врезалась в стену гостевой спальни. Я слышал звон битого стекла и хруст кирпичей — оно барахталось, пытаясь выбраться и не теряя скорости.

Мэролин была искалечена: удар отшвырнул её прямо во входную дверь, которая повисла на сорванных петлях.

Я слышал, как оно разворачивается для нового захода. Мэролин лежала там, в прихожей. В темноте. Без сознания. И там было по-настоящему холодно — каждый мой выдох превращался в облако белого пара.

Я нарушил третье правило. Я не остался у огня.

Выбежав в прихожую, я услышал, как приближается грохот. Я схватил Мэролин под мышки и потащил обратно к свету камина. Она зацепилась ногой за угол дивана. От резкого рывка я потерял равновесие и завалился на спину.

Лежа на полу, я слышал, как эти тяжелые шаги замедляются. Оно остановилось у порога и толкнуло дверь. Древесина сорвалась с петель и с грохотом рухнула на пол.

А затем внутрь просунулась рука.

Серая, текстурой похожая на старую кожу. Четыре пальца разной длины. Совсем не как у нас, где есть противопоставленный большой палец, указательный и так далее. Нет, в них всё было... неправильно. На одном пальце четыре сустава, на другом два. Один, неестественно длинный, выгнут наружу. Рука ощупывала пол, царапая доски острыми черными когтями. И делала это так осторожно, так нежно.

Она тянулась к Мэролин.

Я потянул её на себя. Буквально на пару сантиметров. Этого хватило, чтобы рука отдернулась. Абсолютно бесшумно.

Я отполз к камину и подбросил еще мирры. Глаза Мэролин были открыты, но взгляд блуждал — явное сотрясение. Правая рука сломана, но она, кажется, этого не замечала. Надо было позвать на помощь. Не знаю, что бы я сказал, но попытаться стоило.

Я схватил телефон, ввел пароль и замер. Почти весь экран перекрывал черный квадрат, из динамика полился мерзкий высокочастотный писк. Я выронил телефон, разбив стекло. Мэролин скосила на меня глаза.

— Пункт... четвертый пункт, — пробормотала она. — Кто... звонил. Умерли.

Я моргнул. Не сразу дошло, что она говорит о записях из блокнота. Те, кто пытался позвать на помощь, прожили меньше тех, кто не пытался. Это тоже был фактор?

Пламя в камине дрогнуло. Я мог оставаться у огня, только если огонь еще горел. Время истекало.

Пламя оседало. Я попытался подкинуть дров, но без толку. Огонь за них не цеплялся. Я вылил в камин полбутылки розжига, щедро плеснул на свою выходную рубашку — ничего. Огонь будто потерял аппетит. Он просто сдался.

Я подтащил Мэролин ближе к себе, к самым углям. Взгляд у неё не фокусировался, дышала она еле-еле. Если держать её голову под определенным углом, кровь шла не так сильно.

— Оно убивает огонь, — пробормотал я. — Оно убивает его. — Разожги. Еще.

Я попытался. Чиркал спичками, пытался поджечь бахрому на ковре. Стул. Занавески. Бесполезно. Пламя будто забыло, в чем его предназначение. Словно это был уже не огонь, а только его иллюзия.

Меня накрыла паника. Пока камин превращался в кучку тлеющих углей, я лихорадочно перебирал в уме все возможные варианты. Что, если дело не в том, чего они не делали? Может, дело в том, что они делали? У всех билось сердце, был пульс. Все они ужинали. Все они что-то пили. Что, если ответ кроется здесь? Что, если нужно не сделать что-то, а от чего-то воздержаться? Почему никто об этом не подумал?

Мысли метались, пока я остервенело колотил кочергой по поленьям.

— Давай, давай, давай же...

Стук шагов вернулся. На этот раз медленный. Размеренный. А через минуту что-то тяжелое наступило на выбитую входную дверь, и доски жалобно затрещали под огромным весом.

Угли остывали, в комнате стало темно.

Я прижал Мэролин к себе. Что-то потянулось к нам, и шестисуставный палец обхватил её лодыжку. Она что-то простонала, когда я вырвал её из этой слабой хватки. Тварь почти не сопротивлялась.

У меня оставалось еще пара спичек, но я не знал, что делать. Я задвинул Мэролин себе за спину, встал и глубоко вздохнул. Может, хватит хотя бы искры света.

— Не волнуйся, — пробормотала Мэролин. — Ни о чем...

Мамин родной мальчик чиркнул спичками.

У него была серая, похожая на кожу шкура. Оно было таким огромным, что с трудом протиснулось в дверной проем. Конечности разной длины. Как будто нечто забыло, как должны выглядеть люди и какого мы должны быть размера.

Глаза тоже были неправильными. Посажены по бокам, как у лошади или лягушки. Огромные. Слишком огромные. Я боялся, что они вот-вот вывалятся из глазниц.

Я даже не мог разглядеть его целиком в движении. Может, его голова не была головой. А рука не была рукой. Но нечто, напоминающее пасть, приоткрылось и потянулось ко мне. С зубов капала черная, как уголь, сукровица.

Спички выпали из рук. Вся моя воля к сопротивлению испарилась. Я первым призна́юсь: в тот момент я отдал бы всё на свете. Я просто хотел жить.

Спички упали на мою выходную рубашку. Ту самую, залитую розжигом и усыпанную миррой. Крошечные крупицы смолы вспыхнули, как заново рожденные угли.

Я посмотрел вниз. Там, внутри ткани, таился огонь. Глубоко-глубоко внутри. Я схватил рубашку, намотал её на руку и подул.

Искорка ожила. Я подул снова. Прерывистый стрекот приблизился — что-то тяжелое ползло по моему полу. Я обмотал всю руку этой чертовой рубашкой и замахал ей, как гребаным флагом, умоляя, чтобы это сработало!

И тогда она вспыхнула.

Вся моя рука объялась пламенем. Полдесятка глаз заморгали и отвернулись, кожистая тварь шарахнулась в темноту. Она была слишком огромной, чтобы развернуться. Оно визжало от страха, а я орал от боли. Я сделал шаг вперед, и словно само пламя оттеснило его. Я вытянул руку, чтобы уберечь грудь от жара, молясь, чтобы огонь не успел перекинуться дальше. Я делал шаг — оно пятилось.

Тварь на брюхе уползла в гостевую спальню и вывалилась в окно. Я услышал хруст кустов, принявших на себя её огромную тушу. Спустя секунды галоп возобновился — оно убегало в сторону полей.

Я сорвал с себя рубашку и затоптал огонь. Рука обгорела до самого плеча. Я рухнул на колени и тут заметил, что разбитый экран моего телефона засветился. Черный квадрат исчез. Я мог позвонить в службу спасения.

Я попытался списать всё на неудачное ограбление. Хотелось рассказать правду, но Мэролин отговорила меня. В конце концов, судя по тому, что мы узнали, эта тварь нападала на тех, кто о ней знал. Так что лучше было держать язык за зубами. Так безопаснее.

Мы пережили ту ночь. Я отделался ожогами, а Мэролин — тяжелым сотрясением и открытым переломом руки. Но это мизерная цена, учитывая альтернативу.

С тех пор мы виделись пару раз. Мы записали всё, что узнали, так, чтобы наши дети смогли прочесть это в случае нашей внезапной смерти. Кто даст гарантию, что оно не вернется? Мы не знаем правил. Их не знает никто.

Я навел справки о детях других участников того собрания. Некоторые погибли в ту же ночь. Другие остались целы. Похоже, у этой штуки ко всем разный подход. Существуют факторы, которых мы до сих пор не понимаем.

В итоге я остался у огня. У любого огня. Даже если мне самому пришлось им стать. Не думаю, что родители желали мне такой участи, но в конце концов имеет значение лишь одно: то, что поможет тебе дожить до утра. Иногда у нас нет роскоши следовать правилам. Иногда нам приходится гореть самим.

Больше в моей жизни не было таких дней. И, полагаю, больше не будет. Но если этот день всё-таки настанет, и я увижу на своем пороге трех мертвых маленьких птичек, я буду знать, что делать.

Я буду маминым родным мальчиком и останусь у огня.

Новые истории выходят каждый день

В МАКСе

https://max.ru/join/6K9NczF0HYyLtlPU8yHiYy1P6DRp0qJFI6xTwDwH...

В Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

Крипипаста из жизни.

Пару лет назад, незадолго до Нового Года, поехал я в очень далёкий санаторий: отдохнуть и кости местной целебной водичкой да грязями полечить. Приезжаю в город, меня встречает жена на машине. Едем домой, жена смурная. Ладно, думаю, приедем и спрошу причину такой понурости. Приехали домой, чай-кофе, рассказы о житие там и тут. Спрашиваю о причине утреннего настроения.
-Вчера ложусь спать, - говорит, - включила аудиокнигу и состояние такое непонятное: то ли сплю уже, то ли ещё нет. Дверь в спальню из коридора открыта, в коридоре ночной свет. Слышу шаги в коридоре, тяжёлые, будто твои(я 109 кг и зимой ношу высокие огромные сапоги). Смотрю, а в двери вроде ты стоишь: пуховик твой, сапоги... Только вокруг головы черный дым какой-то и лица не видно. Говорю: "О, а ты чё сегодня приехал, я тебя же завтра должна ехать встречать!?" А ты стоишь и молчишь. Тут мне жутко стало. А этот, в двери стоит и будто хочет зайти в спальню, а не может. Тут кот, он рядом спал, проснулся, зашипел, спина дугой. Я на него смотрю, а фигура в двери пропала. И тут щелчок, будто дверь входную прикрыли, и звонок в дверь (у нас тамбур и он закрывается). И не было такого, что я проснулась, все как в одно время, в одной реальности.
С тех пор я на ночь всегда дверь на внутреннюю вертушку закрываю.
Прошло уже три года, и вот вчера я проснулся в 4 утра от звонка в дверь...

Это перевод истории с Reddit

В детстве я хотела, чтобы моя сестра просто исчезла. Не то чтобы я желала ей смерти. И не хотела, чтобы кто-то причинил ей физическую боль. Но я хотела, чтобы она исчезла. Даже не навсегда, а так, на время. Ровно настолько, чтобы родители наконец обратили внимание на меня. Хотя бы раз. Хотя бы ненадолго.

Но этого не случилось. У Клэр было всё. Красавица, умница, душа компании. Она ходила на все кружки подряд. Получала потрясающие оценки, и директор знал её по имени — причем с хорошей стороны. Она родилась на свет золотым ребенком. И знаете, что самое ужасное? Она была со всеми мила, особенно со мной.

Она из кожи вон лезла, чтобы подружиться со мной, стать настоящей сестрой. В пять лет рисовала нас вместе. В десять — прочитала мою любимую подростковую серию книг, просто чтобы нам было о чем поговорить. Она перепробовала всё. А я ничего не могла с собой поделать — я её ненавидела. Быть вечно в тени младшей сестры тяжело. Но еще хуже — чувствовать вину за эту ненависть.

Всё изменилось, когда Клэр перешла в выпускной класс. Ей исполнилось восемнадцать, она жила идеальной школьной жизнью. Я к тому времени училась на втором курсе колледжа и всё ещё жила с родителями.

Тем вечером я собиралась запереться у себя и провести идеальное свидание с реалити-шоу, как вдруг услышала:

— Ой, прекрати. Ну ты и испорченный!

Это был голос Клэр. Она шепталась и хихикала у себя в комнате. Я замерла и подошла поближе. С кем это она?

— Сегодня? Уже поздно! Малыш, я никак не смогу незаметно ускользнуть из дома...

Ну надо же. Идеальная маленькая принцесса собралась сбежать к мальчику. У меня аж слюнки потекли от предвкушения — так хотелось сдать её родителям, чтобы они хоть раз в ней разочаровались.

— Знаю, я тоже хочу тебя увидеть. Понимаю, что по телефону всё не так... Да, я знаю, что ты долго ждал... Хорошо, я поняла. Да. В эти выходные родители уходят на вечеринку, может, тогда и встретимся?

Я сделала еще шаг, чтобы расслышать детали. Половица тихо скрипнула. Я затаила дыхание.

— Слушай, мне пора. Я напишу, ладно? Всё, пока!

Я услышала, как она резко вскочила, и её шаги направились к двери. Меня охватила паника. Я бросилась прочь по коридору, пытаясь за секунду оказаться как можно дальше от её спальни. И тут дверь распахнулась.

— Ой! Сестрёнка, это ты, — она улыбнулась, слегка запыхавшись. — Просто иду к себе, — осторожно ответила я.

Обычно я бы сорвалась на нее за это дурацкое прозвище, которым она меня всегда называла, но сейчас промолчала. Я всегда его терпеть не могла, хотя и сама не понимала почему.

Она с облегчением улыбнулась, а я решила проверить, не почудился ли мне тот разговор.

— Клэр, я тут в субботу иду на концерт. Хочешь со мной? Родители как раз уходят, так что можем где-нибудь перекусить и поехать, — предложила я.

Она вмиг погрустнела. Клэр всегда пыталась увязаться за мной.

— Ой, звучит круто. Я бы с радостью, честно. Но... я обещала Мэрибет, что останусь у нее с ночевкой в субботу. У них там какой-то большой семейный ужин, и я сказала, что приду... — соврала она, замявшись и теребя кольцо на среднем пальце. — Ох... Жаль. Ну, может, в другой раз! — ответила я.

Видимо, ей и правда очень хотелось встретиться с этим парнем. Обычно она бы ни за что не отказалась. Я развернулась и пошла к себе. Уже взялась за ручку двери, когда Клэр снова заговорила:

— Знаешь что? Я отменю встречу с Мэрибет. Она всё поймет, а мы устроим сестринский вечер!

Черт.

— Да ладно, всё в порядке! — быстро бросила я. — Еще успеем куда-нибудь сходить. Отдохни там с... Мэрибет.

Её улыбка слегка дрогнула.

— Правда? Сходим в другой раз? Я бы... очень этого хотела, сестрёнка, — тихо сказала Клэр. От её искреннего взгляда я почти сдалась.

Почти.

— Конечно, Клэр. У нас еще вся жизнь впереди, — ответила я, небрежно открывая дверь своей комнаты.

Она просияла, кивнула и убежала вниз по лестнице. Я не плохой человек, честное слово. Я просто хотела, чтобы Клэр поняла, каково это — всю жизнь чувствовать себя разочарованием семьи. Я даже не ненавидела её. Просто хотела, чтобы она пострадала. Совсем чуть-чуть.

• Суббота наступила незаметно. Утром я видела, как Клэр раз за разом переделывала прическу, пытаясь уложить свои каштановые волосы так, чтобы всё было идеально. Днем я заметила, как она разложила на кровати не меньше дюжины нарядов и придирчиво их рассматривала. Я с минуту наблюдала из-за приоткрытой двери, как она хмурится, разглядывая каждую вещь.

— Что-то ты слишком стараешься нарядиться для... Мэрибет, — сказала я. Клэр аж подскочила от неожиданности. — Ой! — она тихо рассмеялась. — Кажется, она хочет пофоткаться, так что я просто хочу нормально выглядеть на снимках... Наверное, я слишком загоняюсь.

Я кивнула и шагнула в комнату, оглядывая бесконечный выбор одежды.

— Зеленое платье с джинсовкой. К твоим волосам отлично подойдет, — сказала я, сама от себя такого не ожидая.

Она слегка округлила глаза, услышав этот скупой комплимент.

— Серьезно? Думаешь? — спросила она.

Я кивнула.

— Зеленый — точно твой цвет, — добавила я.

Она широко улыбнулась.

— Спасибо... Это и мой любимый цвет тоже. Выбор старшей сестры — это святое! — радостно сказала она, поднимая платье на вешалке.

От этой внезапной вспышки сестринской любви мне стало не по себе. Я натянула улыбку и направилась к выходу, но тут кое-что вспомнила.

— Слушай, я уезжаю на концерт в семь. А за тобой Мэрибет когда заедет? — спросила я.

На долю секунды она растерялась, но тут же взяла себя в руки.

— А, эм, где-то в полвосьмого. Не переживай, я запру дверь, когда буду уходить, — как ни в чем не бывало ответила она, открывая шкатулку с украшениями. — Договорились. Хорошего вечера, — бросила я через плечо, шагая по коридору. — Тебе тоже! — крикнула Клэр мне вслед. И хотя между нами было всего пара метров, почему-то казалось, что она уже где-то очень далеко.

• Никакого концерта не было. Я ничего не планировала, поэтому и настояла, чтобы она пошла на свою вымышленную встречу. Мой план был прост. В семь я уезжаю из дома, покупаю поесть и нарезаю круги по району. Как только Клэр уйдет, я направляюсь к Мэрибет под предлогом, что сестра кое-что забыла. Клэр там, естественно, не оказывается. Я звоню родителям, изображаю панику. Они бросают свою вечеринку и мчатся домой искать дочь. Клэр ловят с каким-то парнем, мама с папой на нее орут, она получает взгляд «Как ты могла нас так разочаровать?», а я наслаждаюсь их гневом.

А завтра всё уляжется. Клэр похлопает глазками, извинится, и всё вернется на круги своя. Но хотя бы на одну ночь она получит по заслугам. И мне этого хватит.

• Около четверти девятого я вернулась. Нужно было убедиться, что Клэр действительно ушла. Я медленно открыла дверь и крикнула в пустоту прихожей:

— Эге-ге-ей! Клэ-э-эр! Ты еще здесь?

Тишина. Я поднялась по лестнице и заглянула к ней. Никого. Только на кровати валялась её джинсовка. Должно быть, забыла.

— О нет, Клэр, ты забыла куртку... — нарочито громко сказала я вслух. — Буду хорошей сестрой и привезу её тебе к Мэрибет. Ты же, конечно, проводишь вечер именно там!

Я спустилась с курткой вниз, вышла из дома и прыгнула в машину. Меня почти потрясывало от восторга. Я ехала до дома Мэрибет пять минут, подпевая радио. Припарковавшись, я выскочила наружу и чуть ли не вприпрыжку побежала к крыльцу. Нажала на звонок. Затем напомнила себе, что нужно сыграть обеспокоенную сестру, и нахмурилась в точности как Клэр сегодня утром.

Через мгновение дверь открыла мама Мэрибет.

— О, привет, милая, — проворковала она. — Здравствуйте! Я тут завезла куртку Клэр. Она её забыла, а на улице прохладно, — я подняла джинсовку, показывая её женщине.

Мать Мэрибет склонила голову набок.

— Как заботливо с твоей стороны, но Клэр не у нас. По крайней мере, я её не видела. Секундочку... — она повернулась вглубь дома и позвала дочь.

Мэрибет лениво подошла к двери, но, увидев меня, резко изменилась в лице.

— Милая, Клэр разве здесь? Приехала её сестра, привезла куртку, — сказала мама, кивнув на меня. — О, эм... нет. То есть, нет, но она придет! Позже. Да, чуть позже! — заикаясь, выдавила Мэрибет.

Я вытаращила глаза и уставилась на неё.

— Не у вас? В смысле? Она же сказала, что уже здесь! Разве ты за ней не заезжала? — спросила я. — Эм... — щеки Мэрибет покраснели, и она покосилась на мать. — Мэрибет. Ты знаешь, где Клэр? — строго спросила женщина.

Та торопливо замотала головой. Я покачала головой и глубоко вздохнула.

— Ладно, думаю, надо звонить родителям... — убитым голосом произнесла я. — Ох, милая, заходи хоть внутрь. На улице холодно, я пока чайник поставлю, — предложила мама Мэрибет, отступая в сторону. — Спасибо... — сказала я, доставая телефон, на котором уже был открыт контакт мамы.

И нажала зеленую кнопку вызова.

• Спустя полчаса я увидела, как на подъездную дорожку въезжает машина родителей. Я встретила их на пороге с тем самым несчастным видом, который репетировала всё это время.

— Что происходит? Где Клэр? — чуть ли не визжа, спросила мама, подходя к крыльцу.

Я шумно вздохнула.

— Понятия не имею, мам. Она сказала, что будет здесь. Я привезла куртку, увидела, что она забыла её дома. А Мэрибет говорит, что её тут не было и она не знает, где Клэр... — я выразительно посмотрела на джинсовку в своих руках.

Мама положила мне руку на плечо и заглянула в глаза.

— Какая ты молодец, что привезла её. Если бы не ты, мы бы и не узнали, что её здесь нет, — сказала она, сжимая мое плечо пальцами с идеальным маникюром.

В груди разлилась крошечная волна гордости, но я лишь грустно улыбнулась в ответ. Папа, который всё это время разговаривал с мамой Мэрибет, подошел к нам.

— Когда ты звонила ей в последний раз? — спросил он, доставая мобильный.

Черт. Я не звонила. Вообще ни разу.

— Ой... Буквально пару минут назад... — выкрутилась я.

Папа кивнул и нашел номер Клэр. Он нажал на вызов и отошел в угол гостиной, прижав трубку к уху.

— Это так на неё не похоже... Взять и пропасть! — запричитала мама.

Мой звездный час набирал обороты.

— Не похоже, ты права. Думаешь, она... соврала? Специально? Тебе, папе, мне? Может, она наврала, чтобы пойти туда, куда бы вы её точно не пустили... — робко произнесла я. Нужно было сделать вид, будто эта мысль пришла мне в голову прямо сейчас. Сыграть убедительно.

Я видела, как в маминой голове закрутились шестеренки, но тут в гостиной снова появились Мэрибет с матерью. Мэрибет выглядела так, будто её сейчас стошнит. Мать жестко держала её за плечо.

— Давай. Расскажи им то, что рассказала мне, — ледяным тоном велела она.

Мэрибет молчала.

— Я сказала — сейчас же. Или видит бог... — Ладно! — пискнула Мэрибет. — Я не знаю, где Клэр. Это правда. Но я знаю, что она сейчас делает.

Мама вскинула брови. О, началось. Мэрибет теребила край свитера, уставившись в паркет.

— Клэр сегодня встречалась с мальчиком и попросила меня её прикрыть.

Я изобразила неподдельный шок.

— С мальчиком? — переспросила мама. — Каким мальчиком? Из вашей школы?

Мэрибет покачала головой.

— Нет... Нет, она... она познакомилась с ним... в интернете... — прошептала Мэрибет.

И тут мой шок перестал быть поддельным.

— ЧТО?! — крикнула я. — Боже мой... — ахнула мама, оборачиваясь к папе. — Простите! Простите меня! Они общались уже несколько месяцев! Я говорила, что встречаться с ним один на один — плохая идея, но она твердила, что он нормальный и хороший! Сказала, что они пару раз созванивались по видео... Мне так жаль! Я пыталась ей дозвониться с тех пор, как вы приехали, но она не берет трубку! — Мэрибет разрыдалась, закрыв лицо руками.

Из другой комнаты донесся крик отца.

— Клэр! Клэр! Девочка моя, ты где? Скажи, где ты! Клэр!

Я пулей бросилась туда. Папа изо всех сил прижимал телефон к уху. Его лицо пошло красными пятнами, из глаз брызнули слезы. Из динамика доносился звук. Звук, который я узнала бы из тысячи. Это плакала Клэр. Она выла в голос.

— Папочка! Пожалуйста, помоги мне, умоляю. Прости меня. Я так...

Её слова оборвал пронзительный крик — такой жуткий, что Мэрибет с матерью прибежали из гостиной.

— Клэр? КЛЭР? Твою же МАТЬ! — заорал отец и с силой швырнул телефон в стену. Экран разлетелся на миллион осколков.

Мама зажала рот рукой, её глаза обезумели от ужаса.

— Я звоню в полицию... — произнесла мать Мэрибет, выбегая из комнаты.

Мама зарыдала, а папа прислонился лбом к стене, пытаясь взять себя в руки. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Всё должно было быть не так.

— Её просто должны были посадить под домашний арест... — прошептала я.

Папа поднял голову и посмотрел на меня.

— Вы просто должны были её наказать, ну поругать, и всё. Завтра всё было бы нормально... — шептала я, глядя на куртку Клэр, которую всё еще сжимала в дрожащих руках.

Родители переглянулись. Затем отец медленно пересек комнату и подошел ко мне.

— Что. Тебе. Известно.

• Прошло две недели. Две невыносимые, жестокие, глухие недели с тех пор, как Клэр исчезла. Я всё ждала этого чувства облегчения. Чувства, что я получила то, чего всегда хотела — чтобы она пропала. Но оно так и не пришло.

Каждую ночь я беру её куртку с собой в постель, кладу рядом с подушкой и сворачиваюсь вокруг нее калачиком. Я стала от неё зависеть. Как будто боюсь, что если не лягу спать рядом с ней, то исчезнет последняя надежда. Пока куртка со мной, я чувствую связь с сестрой.

Родители со мной не разговаривают с того самого вечера. Когда к Мэрибет приехала полиция, нас всех допросили по отдельности. Я сказала правду. Призналась, что знала о её побеге, но промолчала, надеясь, что она влипнет в неприятности. Полицейский только сочувственно улыбнулся и захлопнул блокнот.

За это время удалось выяснить лишь то, что Клэр действительно познакомилась в сети с кем-то, кто называл себя "Итаном" и утверждал, что ему восемнадцать. "Итан" был осторожен: не обсуждал никаких планов и деталей в переписках. Они в основном созванивались. Полиция нашла распечатки звонков и сообщений за многие месяцы. Нашлись и записи видеозвонков, но, судя по всему, они были подделаны. Как и их переписки. Тот, кто это сделал, действовал не впервые. Из сообщений стало ясно, что "Итан" знал о Клэр абсолютно всё — кажется, еще до того, как она сама ему это рассказала. В итоге они вычислили, откуда он её забрал. Меньше чем в миле от нашего дома.

Его телефон нашли в парке вниз по улице — совсем в другой стороне от дома Мэрибет. Экран был разбит, но аппарат включался. Номер моей сестры оказался единственным в списке контактов. "Итан" нашел способ замести следы, но полиция твердит, что не закроет дело.

Каждый раз, когда звонит телефон или стучат в дверь, у мамы случается чуть ли не сердечный приступ, пока она бежит открывать. Она может бросить мне пару слов на ходу, но она полностью убита горем. Просто сидит и смотрит на фотографию Клэр. Иногда плачет, но чаще всего молчит.

А папа... знаю, он винит меня. Я пыталась объяснить, что понятия не имела о парне из интернета, думала, что это кто-то из школы. Я никогда бы не пожелала ей зла. Ему всё равно. Особенно после того, как полиция взяла детализацию звонков, и он понял, что в тот вечер я сама ни разу ей не позвонила.

— А если бы ты позвонила? Как только приехала к Мэрибет? Ты бы с ней поговорила... Что, если бы ты узнала, где она? — спросил он меня тогда.

И мне нечего было ответить. Каждый день он уходит из дома и ищет её. Мы организовывали поисковые отряды, расклеивали фотографии на каждом столбе, устраивали пресс-конференции... Делали всё, что, по словам полиции, могло бы помочь. Даже объявили награду. Но дни шли, а моя сестра не возвращалась домой.

• Мы узнали обо всём в понедельник. Когда узнаешь то, что перечеркивает всю твою дальнейшую жизнь, детали окружающего мира врезаются в память намертво. Слегка отклеившиеся обои над камином, где стояло фото Клэр в футбольной форме. Запах освежителя воздуха, который мама только что распылила в гостиной, когда позвонил детектив и спросил, может ли он заехать для разговора. Грохот мусоровоза, проезжающего по нашей улице.

Стоит мне закрыть глаза — и я снова сижу на диване рядом с мамой. Папа садиться отказался. Он предпочел выслушать всё стоя, как бы детектив ни уговаривал его присесть. В тот понедельник я узнала, что Клэр больше нет. Совсем нет. Они её нашли. В сорока милях к востоку, в лесополосе. Точнее, то, что от нее осталось. Какой-то турист заметил торчащий из земли сверток из зеленой ткани и позвонил в полицию. Это была Клэр.

По словам детектива, вскрытие показало, что над ней жестоко издевались и пытали до самых последних минут жизни. Хотя по останкам сложно было установить точную картину. Впрочем, я бы не удивилась, если бы они намеренно скрывали от нас детали, чтобы хоть как-то поберечь. И время смерти наступило почти сразу после того, как она исчезла.

— А этот парень? — спросил отец.

Детектив покачал головой:

— Нам пока не удалось его найти, сэр.

Я продолжала сжимать в руках её джинсовку, пока он рассказывал всё это, стараясь подбирать слова как можно мягче. Я не могла смотреть на детектива. Я просто сверлила взглядом фотографию Клэр на каминной полке. В зеленой футбольной форме. Зеленая. Мне всегда нравилось, как ей идет зеленый.

За это время у меня было много времени подумать о Клэр, и я поняла, что вообще-то многое в ней любила. Её смех. Её чувство стиля. Её непоколебимую доброту и оптимизм.

И это всё, что мне от нее осталось. Воспоминания. То, чем я восхищалась, но так и не решилась ей сказать. И теперь уже никогда не скажу.

Похороны состоялись через неделю. Закрытый гроб. Зато цветов было столько, что хватило бы на целый сад. Когда дали слово пришедшим, каждый рассказал, как Клэр так или иначе изменила его жизнь. Этого стало слишком много. Я больше не могла это выносить. Я ушла на парковку покурить, чтобы хоть как-то взять себя в руки.

Я простояла там всего с минуту, как краем глаза заметила подходящую ко мне маму.

— Угостишь? — спросила она.

Я удивленно подняла брови, но протянула ей пачку и зажигалку. Она прикурила, глубоко затянулась и уставилась вдаль. Некоторое время мы просидели в тяжелом молчании.

— Она тебя обожала, знаешь, — наконец произнесла мама.

Я в изумлении повернулась к ней.

— Нет, то есть, она всегда была ко мне добра, но не думаю... — начала я. — Обожала. Она боготворила тебя. Как только начала хоть что-то соображать, ты стала для нее старшей сестрой, и она просто любила тебя. Первым её осмысленным словом было «сестрёнка», ты в курсе? — сказала мама, делая еще одну затяжку.

Я потрясенно смотрела на неё.

— Я не знала... Нет, — прошептала я.

Мы снова погрузились в тишину, и на этот раз её нарушила я.

— У нас должно было быть больше времени. Мы должны были сблизиться позже, поддерживать друг друга, вот это всё... Если бы я только ей позвонила... Или... Не была такой завистливой... Это просто несправедливо... — Смерть вообще несправедлива, милая, — перебила мама. Она бросила окурок в грязь и раздавила его ботинком.

Я почувствовала, как по щекам потекло. Наверное, дождь пошел. Я протянула руку, чтобы поймать каплю, но тут же поняла: небо абсолютно ясное. Это были слезы.

— Мне так жаль, мам. Я так хотела бы всё исправить, — всхлипнула я.

Мама посмотрела на меня с сочувствием и крепко обняла. Я уткнулась ей в плечо и дала волю слезам.

— Тебе не за что передо мной извиняться, милая. Просто живи день за днем. Это всё, что нам остается, — пробормотала она мне в макушку, похлопала по спине и ушла обратно в здание.

Я села на бордюр. Точнее, просто рухнула на него. И уставилась в небо. Я не особо религиозна, но мне хотелось верить, что сегодня Клэр смотрит на всех нас оттуда. Что она здесь. Смеется над всей этой нашей драмой, но искренне любуется прекрасными цветами, которые распустились только ради нее. Если я закрываю глаза, то слышу сквозь воспоминания её тихий смех. И я до дрожи боюсь того дня, когда неизбежно его забуду.

Я почесала новую татуировку на запястье. Вспомнила, что её нужно помазать кремом — отличный повод отвлечься. Я достала из сумочки маленький тюбик и закатала рукав. Улыбнулась слову «Сестрёнка», навечно выбитому на моей коже зелеными чернилами.

Новые истории выходят каждый день

В МАКСе

https://max.ru/join/6K9NczF0HYyLtlPU8yHiYy1P6DRp0qJFI6xTwDwH...

В Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

Это перевод истории с Reddit

Мы с Блейком не разговаривали почти семнадцать лет. Он старше меня на шесть лет и всегда относился ко мне как к малолетке. А наши родители… ну, как бы лучше сказать. Мне кажется, он их ненавидел.

Когда умер отец, Блейк прямо заявил, что на похороны не приедет. Он и слышать ни о чем не хотел. Наорал на мать, а меня послал к черту за то, что я всегда вставал на их сторону — хотя, по его словам, они этого не заслуживали.

Я долго на него злился. Блейк ушел из дома, едва ему исполнилось восемнадцать, и я остался вдвоем с матерью. Ей становилось всё хуже. Я ухаживал за ней десять лет, а когда мне стукнуло двадцать два, не стало и её. Это был настоящий кошмар. Я любил родителей, и их смерть утащила меня на самое дно. Но хуже всего повел себя Блейк. Когда я позвонил сказать, что мама умерла… он ответил лишь, что туда ей и дорога.

Я был в ярости. Он даже не явился на похороны. После этого я не мог до него дозвониться, но, наверное, оно было и к лучшему. Иначе всё равно кончилось бы руганью и скандалом.

Но когда я сидел в кабинете юриста и разбирался с завещанием, Блейк вдруг объявился.

Я сорвался. Набросился на него как безумец. Поливал грязью прямо там, при юристе. Высказал всё, что накипело: как он мог вырасти таким ублюдком? Родители нас нормально воспитали. Они делали для нас всё, а он вон кем стал.

Блейк даже бровью не повел. Ему было абсолютно плевать на мои крики. Он заявил, что пришел не за деньгами и не за наследством. Его волновало только одно: продать дом, в котором мы выросли. Продать тому, кто пообещает сровнять это мерзкое место с землей.

Тут у меня окончательно упала планка, и я кинулся на него с кулаками. Драка вышла жестокой. Приехала полиция, и… да уж. Всё получилось очень скверно.

Но это было давно. Дом продали, а Блейк исчез. Я думал, что больше никогда о нем не услышу…

Поэтому, когда зазвонил телефон, я ничего такого не заподозрил. Я всё равно ждал посылку и решил, что это курьер. Но когда взял трубку, на том конце раздался знакомый голос.

— Привет, братишка, — сказал Блейк.

Несмотря на прошедшие годы, внутри всё сжалось. Целая жизнь, которую я считал навсегда забытой, обрушилась на меня снова. Голос Блейка в динамике отозвался эхом где-то под ребрами.

И мы поговорили. Какая-то часть меня требовала просто сбросить вызов и послать его подальше, но он всё-таки мой брат. Наверное, спустя столько лет пришло время его простить…

Прошло полгода. Мы созванивались каждую неделю. Можно сказать, Блейк повзрослел… ну, или вроде того. Я не был уверен.

В разговорах с ним всплыла та сторона наших родителей, о которой я и понятия не имел. Для них я всегда был милым маленьким Максом. Они меня любили. Заботились обо мне. В моих воспоминаниях Блейк получал точно такую же любовь. У нас была нормальная, порядочная, любящая семья.

Но Блейк помнил всё иначе.

Когда он впервые об этом заговорил, я подумал, что у него опять едет крыша и он просто хочет смешать родителей с грязью. Но он настаивал, что они морили его голодом и творили с ним жуткие вещи. Рассказывал, как его днями держали взаперти в подвале, связывали и даже не пускали в туалет, так что ему приходилось ходить под себя. И будто этого было мало, его постоянно наказывали. Мать почти каждый день порола его кожаным ремнем. А отец предпочитал душить — до потери сознания.

Я ему не верил. Пока однажды по видеосвязи он не показал доказательства.

Его спина, ноги и руки были исполосованы старыми шрамами — длинными следами, словно от ударов плетью. На указательном пальце не хватало фаланги. По его словам, отец отрезал её садовым секатором, когда Блейку было около десяти.

Блейк был измученным человеком с искалеченной душой. И я наконец-то понял, почему он так ненавидел наших родителей.

Но мой собственный мир тоже перевернулся. Люди, которых я любил, чья смерть до сих пор отдавалась дикой болью, вели себя со своим старшим сыном как настоящие чудовища.

Как я мог ничего этого не замечать в детстве?

Мы продолжали общаться. Переписывались почти каждый день, а когда было время — созванивались. Но детство больше не обсуждали. Не потому, что я избегал этой темы — наоборот, у меня накопилась тысяча вопросов, которые могли бы всё прояснить. И всё же что-то внутри подсказывало — или я сам так решил, — что лучше не копать глубже.

Казалось, кроме Блейка, от того прошлого у меня ничего не осталось. Родителей больше нет. Не у кого спросить, что было на самом деле. Некому сказать, правду ли говорит брат.

Признаться, именно это тормозило меня сильнее всего. Что, если Блейк лжет? Семнадцать лет — огромный срок. Я понятия не имел, где он пропадал и чем занимался. Он рассказывал, что какое-то время жил в Южной Корее. У него была семья, но не сложилось, и теперь он в разводе. У него есть четырнадцатилетняя дочь, он даже показывал её фотографию.

И всё-таки… не знаю. А вдруг он врет? Почему тогда родители никогда не трогали меня?

Я не мог вечно скрывать свои сомнения. В одном из разговоров Блейк спросил, почему я в последнее время такой странный. Ну я и выложил ему всё — всё, что чувствовал и о чем думал.

На удивление, Блейк не разозлился и не стал оправдываться. Может, потому что теперь ему было под пятьдесят, и от того бешеного подростка, ненавидевшего родителей, мало что осталось.

Блейк ничего не стал объяснять. Не спорил, не защищался. Он просто сказал, что хочет ко мне приехать. Это застало меня врасплох. Он признался, что болен. Не хотел меня волновать, но у него проблемы с сердцем. Он хотел увидеться, пока еще может, и рассказать всё лично. Объяснить, почему родители сутками держали его в подвале, и что именно они с ним там делали, помимо пыток.

Я согласился.

Даже не описать, что я тогда почувствовал. Узнать правду о своей семье в сорок два года… что тут вообще скажешь? Что прикажете чувствовать?

Блейк взял билеты на рейс через две недели. И попросил лишь об одном — встретить его в аэропорту.

Когда настал день его прилета, на меня накатило. Внутри бурлили эмоции, которых я раньше не знал. Я боялся встречи с братом, которого не видел почти двадцать лет, с которым у меня никогда не было простых отношений. В то же время во мне горело какое-то детское нетерпение: казалось, мы с Блейком еще никогда не были так близки.

Всё утро я мерил шагами квартиру, нервный и дерганый. Жена с детьми уже сходили с ума от моего состояния — и так длилось не первый день, — поэтому в конце концов они велели мне ехать в аэропорт прямо сейчас. Времени было навалом. Всю дорогу я прокручивал в голове разные сценарии. Что я скажу, когда наконец увижу Блейка после стольких лет? Как мы поздороваемся? Что он расскажет о нашем детстве? Что такого он знает о семье, чего не знаю я?

Я чувствовал себя мальчишкой, но не мог думать ни о чем, кроме предстоящей встречи.

И вот я в аэропорту. Судя по табло, самолет Блейка приземлился. Сначала рейс задерживали, но, к счастью, в итоге он прибыл по расписанию. Я нервно топтался у выхода, высматривая брата в толпе.

И когда я его увидел… тот упрямый юнец, с которым мы не виделись почти двадцать лет — с которым мы в последний раз сцепились так жутко, что я загремел в больницу, — теперь шел ко мне в теле старика. Он не был таким уж дряхлым, нет, но годы и всё пережитое глубоко въелись в его лицо.

— Макс… — Блейк остановился передо мной у выхода. — Давно не виделись, братишка.

Я думал, что прямо там и разрыдаюсь. Ностальгия, нахлынувшие чувства — всё это ударило по мне разом, и посильнее того цветочного горшка, который Блейк разбил о мою голову в кабинете юриста.

Но я не заплакал. Что это было бы за зрелище: взрослый мужик ревет посреди аэропорта?

Я сглотнул ком в горле, сдержал слезы, пожал протянутую руку Блейка и похлопал его по плечу.

— Это уж точно, Блейк, — ответил я со слабой улыбкой.

Затем я забрал его сумку, и мы пошли на парковку.

Всю дорогу домой мы болтали. Ни о чем серьезном. Просто говорили, как два брата, которые наконец-то ведут себя как братья. Блейк отличался от того парня из моих воспоминаний. Он превратился в зрелого мужчину, спокойного и рассудительного. Будь он таким в молодости, может, нам бы не понадобилось столько лет, чтобы снова найти путь друг к другу.

— Макс, — подал голос Блейк после недолгого молчания. — Можешь отвезти меня к нашему старому дому прямо сейчас?

— Прямо сейчас? — я покосился на него, обгоняя медленную фуру.

— Да… хочу поскорее с этим покончить, — голос Блейка дрогнул.

Я кивнул, понимая, как тяжело ему это дается.

— А, черт, — вдруг спохватился я. — Блейк, мне надо сначала заскочить домой. Я забыл рабочий телефон. Это очень важно.

— Конечно, Макс, — устало кивнул он. — Но потом, пожалуйста, отвези меня к дому.

Я прибавил газу. Старый дом находился далеко отсюда. Если сначала заехать ко мне, то впереди будет как минимум пять часов пути.

Я припарковался у своего многоквартирного дома и выскочил из машины.

— Я подожду здесь, — крикнул мне вслед Блейк. — Без меня ты обернешься быстрее.

— Эм… ладно, — растерялся я. — Но тут есть лифт. Можешь подняться.

— Нет. Нет, — отмахнулся он. — Мы только время потеряем. Я хочу увидеть дом сегодня.

Я кивнул, бросился внутрь и поднялся наверх, прямиком в квартиру. Жены с детьми не было — наверное, ушли за продуктами или в пекарню по соседству. Они говорили, что купят торт к приезду Блейка. Я черканул короткую записку, что мы будем поздно, схватил с кухонной столешницы рабочий мобильный и поспешил обратно к лифту.

Телефон в руке зазвонил. Я тут же взглянул на экран, надеясь, что это по работе.

Звонил Блейк.

Телефон, с которым я поднялся в квартиру, оказался моим личным, а не рабочим. Я их перепутал. Рабочий всё это время лежал у меня в кармане.

— Блейк? — ответил я. — Иду-иду. Скоро буду.

— Куда? — спросил Блейк измученным голосом. — Макс?

— Вниз, к машине. К тебе, — ответил я в недоумении, заходя в лифт.

— Макс… — напряженно продолжил Блейк. — Я не смог к тебе прилететь. Утром мне стало плохо. Я в больнице. Пытаюсь дозвониться тебе уже несколько часов.

— Что? — опешил я.

— Макс, я даже не садился в самолет, — резко сказал Блейк.

— Блейк, это шутка такая? — произнес я, выходя из лифта на первом этаже. — Ты сейчас сидишь в моей машине. Я уже спускаюсь, и мы едем к дому мамы и папы.

— Макс, послушай меня… — Блейк закашлялся в трубку. — Тебе нельзя везти его туда.

— Что? — перебил я, чувствуя, как подкатывает паника.

Блейк продолжал кашлять и не мог говорить. Послышался грохот, будто что-то опрокинули.

— Макс… — снова выдавил он надтреснутым голосом. — Макс… сердце… прошу… пообещай… а-а-а… пообещай, что не повезешь его обратно. Ему нельзя возвращаться…

Затем в трубке раздался глухой стук.

— Блейк? — в ужасе крикнул я. — Блейк, ты в порядке?

Ответа не последовало. На заднем фоне зазвучали голоса — кажется, врачей. Я слышал лязг аппаратуры и чьи-то встревоженные крики.

Звонок оборвался.

У меня тряслись руки, когда я выходил из подъезда на улицу. Несмотря на зимний холод, казалось, я вот-вот сгорю заживо. Я застыл на месте, глядя на свою машину.

Блейк сидел внутри.

Он смотрел в окно пустым, расфокусированным взглядом. Просто сидел там, абсолютно неподвижно, даже не моргая.

Я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. А потом посмотрел на его руку. Фаланга на пальце была цела.

Осознание накрыло меня — ледяное и беспощадное.

Если в моей машине сидел не Блейк… тогда кто?

И почему он выглядит точь-в-точь как мой брат?

Новые истории выходят каждый день

В МАКСе

https://max.ru/join/6K9NczF0HYyLtlPU8yHiYy1P6DRp0qJFI6xTwDwH...

В Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit