Завершение первого блока воспоминаний. Приятного чтения!
30 декабря 1943 года. Людвигсхафен, Германия. Цель: крупнейший химический завод нацистов.
B-17 в воздухе, виден открытый бомболюк
Этот рейд проходил глубоко над территорией Германии. Прикрытие было довольно хорошим: Р-47, Р-51 и «Спитфайры». Зенитный огонь над целью был очень плотным. Как только мы пересекли французское побережье, на нас обрушилось около 15 «190-х».
Они сделали один заход, а затем атаковали группу B-24 под нами. Им досталось крепко. Несколько машин пошло вниз. Наш стрелок шаровой турели отключился на пару минут. Мы думали, мы его потеряли, но он пришёл в себя и дал понять, что всё в порядке. Я думаю, что этот лентяй просто-напросто уснул.
Строй "Крепостей" в полете
За время вылета мы прошли через шесть различных зон плотного зенитного огня. Стрелка из соседней казармы, у него был его двадцать четвёртый вылет, ранило осколком в шею, и он погиб на месте. У нас были разрозненные атаки истребителей, то там, то сям, не слишком мощные, но постоянные. Когда рядом был наш эскорт, он их отгонял. Вернулись нормально.
5 января 1944 года. Бордо, Франция. Цель: аэродром и ремонтный завод.
Мы пересекли Ла-Манш, вошли во Францию, а затем направились на юг вдоль французского побережья к нашей цели. День выдался ясным, и мы могли видеть землю, что случалось нечасто.
Пролетели над городом Ла-Рошель и попали под умеренный, но точный зенитный огонь. Я видел вспышки их батарей. Они тоже попытались закрыть город дымом, думая, что мы собираемся его бомбить.
Мы встретили несколько Р-47, но они покинули нас через пару минут. Одиночный «109-й» атаковал отставшую «Крепость». Они вели свою собственную войну, пока мы не легли на боевой курс. И тут начался зенитный обстрел, плотный и точный. Я слышал разрывы и жуткий звук, с которым куски стали рвали обшивку нашего самолёта. Истребители прорвались через заградительный огонь своих 88-мм зениток и атаковали нас.
Мы снова летели в углу «пурпурного сердца»*. Замыкающая, нижняя и самая уязвимая позиция строя. «Фокке-Вульфы» атаковали нашу машину тройками и четвёрками. Я знаю, что повредил нескольких.
Это был непрерывный бой длиной почти в час. Мы потеряли двигатель и не могли поспевать за группой. Примерно в это же время ещё одна «Крепость» лишилась мотора, и мы держались вместе до самого полуострова Бретань, после чего она не смогла идти в нашем темпе и отстала.
Когда она оказалась в семистах метрах, два чёрно-серебристых «190-х» атаковали её и разорвали пополам. У меня не было времени высматривать парашюты, так как оба истребителя пошли на нас прямо с 6 часов. Я окатил их свинцом. У одного оторвало крыло, а другой загорелся.
Пилот настоял, чтобы я записал их на свой счёт.
Перед тем как покинуть Брест, мы получили ещё несколько слабых разрывов от зениток. Мы были совершенно одни. Потом я увидел, как под нами приводнилась «Крепость».
Вернулись нормально. Машина получила несколько зенитных и пулевых пробоин. В хвосте было три большие дыры и разбито боковое окно.
За этот вылет меня наградили Крестом за выдающиеся лётные заслуги.
*(Прим. ред.: «Пурпурное сердце» / Purple Heart Corner — сленговое название позиции хвостового стрелка в боевом порядке бомбардировщиков, так как она считалась самой опасной и «смертельной»).*
Друзья, спасибо вам большое за чтение! Напоминаю, второй блок воспоминаний стрелка хвостовой турели В-17 выйдет через несколько дней.
А если вам интересны материалы об использовании "Летающих крепостей" пилотами Люфтваффе, то предлагаю вам воспоминания немецкого летчика-испытателя, совершившего множество вылетов на захваченной "Крепости." Ссылка в закрепе.
Приветствую вас, дорогие друзья! И продолжаю публикацию воспоминаний Джона Куэйда.
Эта "Крепость" была протаранена немецким истребителем. После тарана хвост летающей крепости держался можно сказать "на соплях." Тем не менее, В-17 долетел до базы и успешно приземлился. Никто из экипажа "Летающей крепости" не погиб.
13 декабря 1943 года. Киль, Германия. Цель: центр города.
Мы шли через Северное море, и как только пересекли береговую черту противника, из ниоткуда появилось около 40 «Юнкерсов-88». Они летели параллельно нашему строю с обеих сторон, но вне зоны досягаемости огня. Спустя несколько минут они начали закладывать виражи, и четверо из них атаковали нашу машину с хвоста. Они подходили близко, по одному. Вспышки от пушек, трассёры от их пулемётов и ракеты из-под крыльев делали ситуацию жутковатой.
Всё, что я мог делать, кроме как бояться, — это поливать свинцом каждого, кто приближался, и требовать от пилотов манёвров уклонения. Я зацепил второго. Он перевернулся и загорелся. Я видел, как мои трассёры прошили кабину третьего. Возможно, я подстрелил пилота, так как самолёт начал терять управление. Я всадил в него ещё очередь, сорвав остекление под носом кабины. Показалось, что на мгновение из самолёта свесилась нога, а затем выпала наружу. После этого машина сорвалась в штопор.
Остальные «Юнкерсы-88» летели рядом с нами, вне зоны поражения. Некоторые даже махали нам руками. Было нервно ждать их атаки, а потом они пошли на нас. Наш пилот бросал машину из стороны в сторону. Все пулемёты работали безостановочно.
Junkers Ju 88A4 8.KG51 9K+DS в полете
У соседнего борта вырвало шаровую турель. Несколько машин получили тяжёлые повреждения. У нас было несколько зенитных пробоин, пулевые отверстия и пара дыр от двадцатимиллиметровых пушек в правом крыле.
Для разнообразия появилась эскадрилья Р-38, и бандиты бросились в рассыпную. Одна бомба застряла в бомбоотсеке, но Сил через несколько минут сумел её сбросить. Офицер был недоволен тем, что я не подал заявку на подтверждение сбитых, а я, честно говоря, просто не люблю эту волокиту.
16 декабря 1943 года. Бремен, Германия. Цель: центр города.
У нас должно было быть мощное прикрытие: Р-38, Р-51 и Р-47, но мы опоздали и разминулись с ними. Когда мы увидели Р-38, они уже проходили мимо нас по пути домой. Неприятное чувство. Зенитный огонь над целью был необычайно сильным. Небо было чёрным от дыма разрывов. Я чувствовал этот запах даже через кислородную маску. Грохот стоял ужасный. Взрывные волны были просто убийственными. У каждой машины в группе наверняка были пробоины. У нас их хватало.
Когда мы вышли из зоны цели, истребители уже ждали нас. Никогда не видел их так много. Они прятались над зенитным дымом. Наш экипаж в этот налёт вёл строй Восьмой воздушной армии.
Мы пережили две прямые атаки в хвост, но они не стали их развивать. Нижней группе в нашем крыле досталось очень крепко. Одна из «Крепостей» взорвалась. Фриц, который её достал, показал настоящий высший пилотаж. Он был просто асом.
У нас на борту был британский офицер. В его задачу входило сбивать с толку немецкие радары, выбрасывая пачки алюминиевой фольги через фюзеляжные окна.
Не сработало. Погода над Ла-Маншем была скверной, а над нашим аэродромом и того хуже. Мы сели с первой попытки, но едва не столкнулись с другой «Крепостью». Позже произошло две аварии при посадке. Наша машина превратилась в хлам, вся в дырах. Я думал, что наш техник сейчас расплачется.
На разборе полётов нам сказали, что сегодня по нам было выпущено больше зенитных снарядов, чем над любым другим городом до этого. Подумаешь, великое дело. Вернулись нормально.
20 декабря 1943 года. Бремен, Германия. Цель: центр города, доки.
Снова город, зенитки. Сегодня мы взяли с собой кинооператора. Он снял несколько хороших кадров, а заодно получил обморожение. Какое-то время нас сопровождали Р-47, потом к нам присоединились Р-51, и мы видели вокруг несколько «собачьих свалок». Наш эскорт сработал отлично, и мы видели, как они сбили пару «Фокке-Вульфов».
Зенитный огонь над целью, как обычно, был сверхплотным. Он выбил нам первый двигатель, так что пришлось выйти из строя, прижаться к земле и пытаться дотянуть домой в одиночку. Нас несколько раз атаковали, но пара Р-51 увидела, как мы в одиночестве отбиваемся от двух, спикировала вниз и разогнала бандитов.
P-51D из 361-й истребительной группы в полете
К этому моменту мы уже проходили над Вильгельмсхафеном и направлялись к Северному морю. Но перед этим попали под очень точный зенитный огонь.
Вернулись нормально. Получили несколько пробоин в фюзеляже, носовом отсеке, киле. Третий двигатель заглох в ту самую секунду, как мы коснулись полосы.
24 декабря 1943 года. Сент-Омер, Франция. Цель: стартовые площадки и заводы ракетного оружия.
Это был совершенно секретный инструктаж. Нам сказали, что это важнейший налёт. В воздухе находилось всё, что могло летать. Мы должны были попытаться поразить разбросанные ракетные установки, а это означало бомбометание отдельными эскадрильями.
Зенитный огонь был слабым. Истребителей и не было вообще. В это было трудно поверить. На боевом курсе огонь немного усилился, но был не очень точным, и всё ещё никаких истребителей.
Это была поистине лёгкая прогулка.
Сент-Омер находится к югу от бельгийской границы, недалеко от Ла-Манша. Установки, напоминавшие лыжные трамплины, предназначались для ещё не принятых на вооружение самолётов-снарядов «Фау-1».
Группа Boeing B-17F над Швайнфуртом, Германия. 17 августа 1943 г.
**26 ноября 1943 года. Париж, Франция. Цель: завод шарикоподшипников.**
Через 5 минут после пересечения Ла-Манша мы увидели наше прикрытие: восемь Р-47 и восемь «Спитфайров».
Четвёртый двигатель нашего бомбера забарахлил, его пришлось зафлюгировать, но мы всё равно продолжили полёт. Мы были в 20 минутах от цели, когда влетели в густую облачность, а значит, саму цель мы не видели.
По мере приближения к Парижу зенитные батареи открыли очень плотный огонь. Они нас не видели, но вот высоту определили идеально точно.
Мы зашли на цель, но из-за плотной облачности ничего не было видно. Это означало, что мы не можем сбрасывать бомбы, так как не видим и не можем точно определить цель, а сам объект не является чисто военным.
На выходе из зоны цели мы получили огромную зенитную пробоину в хвосте. Какой-то самолёт прорезал наш строй и едва не врезался в нас. Я крикнул пилоту, он бросил машину вниз, а затем резко взял штурвал на себя.
Тряхнуло изрядно. Наш радист чуть не вылетел в верхний люк, бортовой стрелок подлетел в воздух, и оба приземлились на шаровую турель, "вырвав" свои кислородные шланги.
Боекомплект на всех стрелковых точках рассыпался. Мой вылетел из коробов и ударил меня по голове. У меня осталось где-то по сотне пригодных патронов на ствол.
Мы больше не могли держаться в строю, поэтому нам пришлось выйти из группы и пойти на снижение. Наша нижняя группа попала под жёсткий удар нескольких «Фокке-Вульфов-190» и «109-х». Наше прикрытие было слишком высоко, чтобы это заметить. Это были британские «Спитфайры».
Спитфайер в полете
Позже произошло несколько воздушных боёв. Один B-17 получил попадание и сильно горел. Он покинул строй, а затем взорвался вместе с бомбами.
В составе того экипажа были мои хорошие друзья. К этому времени мы остались совершенно одни над вражеской территорией, и наш первый двигатель начал сдавать.
Мы из последних сил тянули к Ла-Маншу с перспективой вынужденной посадки на воду как можно ближе к английскому берегу.
Тем временем из ниоткуда появились семь «190-х» и начали нас преследовать. Они держались вне зоны досягаемости, а когда мы достигли пролива, отстали. Наверное, у них кончился боекомплект.
Мы сбросили бомбы в Ла-Манш. Чуть позже мы увидели белые скалы Дувра. И тут наш первый двигатель умер окончательно. Но мы дотянули на двух моторах. Лицо и подбородок я тогда обморозил, но в целом вернулись нормально.
29 ноября 1943 года. Бремен, Германия. Цель: центр города, доки.
После того как я почистил и проверил пулемёты, кто-то украл затвор от одного из моих стволов, и в последнюю минуту мне пришлось искать новый. Трудно поверить, что кто-то мог так поступить.
Когда наша группа была сформирована, мы пошли над Северным морем, а затем спустились прямо над Бременом. Зенитный огонь был очень плотным. Самолёту слева от нас оторвало крыло. Я не успел разглядеть, выпрыгнул ли кто-нибудь, так как на нас жёстко насели истребители.
Наш эскорт из Р-47 набросился на них, и завязался бой. Я крикнул Чонси про «Мистера Шмидта» снизу, с 5 часов, и он почти достал его. Я дал очередь по «190-му» и увидел, как он взорвался в тот самый момент, когда над нашим хвостом пронёсся Р-47. Я решил, что, возможно, он зацепил его первым.
По всему небу шли воздушные бои. Густые инверсионные следы разбили наш строй. В итоге мы разбились на две разные группы, что ослабило нашу огневую мощь. Наш эскорт из Р-38 и «Спитфайров» так и не появился в очередной раз.
Оборудование связи и радиокомпас нам выбили. Никогда ещё я не видел столько типов вражеских истребителей, пытающихся достать нашу группу. Там были «Мессершмитты-410», «210», «110», «109», «Фокке-Вульф-190», «Юнкерс-88». Всего около 150 машин. И все они лезли из кожи вон, стараясь перещеголять друг друга. Должно быть, у них был день раздачи Железных крестов.
Все наши стволы работали без умолку. Казалось, машина вот-вот развалится на куски. Я палил по всему, что оказывалось в зоне досягаемости. Знаю, что зацепил нескольких, так как видел, как некоторые прекращали атаку и уходили в пике.
Мы благополучно вернулись, но я обморозил лицо, подбородок и колени. Меня хотели положить в госпиталь, но я устроил скандал и отделался лишь одним днём отстранения от полётов. Перед вылетом сходил на исповедь.
5 декабря 1943 года. Бордо, Франция. Цель: аэродром и ремонтный завод компании «Фокке-Вульф».
Хочу отметить для разнообразия, что в этот вылет мне было довольно тепло. Всегда хотел посмотреть на юг Франции, но облачность была такой густой, что мало что удалось разглядеть.
На самом деле всё было настолько плохо, что мы не смогли сбросить бомбы. Над Бретанским полуостровом нас прикрывали Р-47 и Р-38.
Мы сделали круг над целью, за пределами Бордо, и сквозь облака на нас выскочила стая «190-х». Они ударили по замыкающей «Крепости» в нашей группе. Она загорелась, вышла из строя, перевернулась на спину, сорвалась в пике и взорвалась. Никто не выжил.
Мы выдержали несколько атак в хвост. Я уже начал думать, что «фрицы» знают меня лично.
Мы активно маневрировали, и это сработало неплохо. Один «Фокке-Вульф» подошёл так близко, что я увидел лицо пилота. Я всадил в него длинную очередь.
Он перевернулся в огне и оказался прямо перед окном Билла. Тот добавил ему свинца. А когда немец начал проваливаться ниже, Чонси из шаровой турели добил его. Пока тот падал, в него палили все подряд, пока он не взорвался.
Наверное, он ошибся в расчёте атаки, оказался слишком близко и запаниковал.
Две наши группы шли слишком тесно, и истребители проскакивали между ними, что сильно мешало вести по ним огонь. У нас начался небольшой пожар в бомбоотсеке, но Билл быстро его потушил. Мы были в 75 милях (почти 121 км.) от Испании и провели больше 7 часов на кислороде. Вернулись нормально.
Друзья, всем большой привет! Представляю вашему вниманию дневник хвостового стрелка «Летающей крепости» B-17 Джона Куэйда.
Материал уникален тем, что ему удалось пережить 26 вылетов, в ходе которых он постоянно попадал в невероятные передряги и выжил каким-то чудом.
Джон летал в разных участках строя, в том числе в самых опасных. Первую часть читайте сейчас, вторая и третья выйдут чуть позже. Желаю вам приятного чтения!
Стрелок хвостовой турели В-17 за работой.
Итак…
5 ноября 1943 года.Гельзенкирхен, Германия. Цель: заводы по производству синтетического горючего в Рурской области.
Сегодня был мой первый боевой вылет. Наша группа, 94-я бомбардировочная, в составе которой было 24 машины, зашла на цель первой. Мы шли над Голландией и сразу же заметили три «Мессершмитта-109». Позже мы увидели 10 «Фокке-Вульфов-190», два «Юнкерса-88», один «Мессершмитт-110» и ещё несколько «109-х».
Единственный в мире "живой" истребитель Focke-Wulf FW 190 с оригинальным двигателем и маркировкой. Сейчас он находится в США и участвует в различного рода авиашоу.
Я открыл огонь по «109-му», заходившему на нас с 6 часов. Должно быть, я прошёл совсем рядом, потому что он заложил вираж и быстро ушёл в пике.
Зенитный огонь был очень плотным и довольно точным — 14 минут сплошного обстрела.
Наша машина получила несколько попаданий: две пробоины в закрылках левого крыла, несколько в фюзеляже, перебит маслопровод третьего двигателя и погнут винт.
Масло залило нижнюю шаровую турель.
Я слышал, как осколки зенитных снарядов бьют по обшивке. От взрывной волны самолёт подбрасывало на несколько футов вверх.
Нам тогда очень повезло выбраться из Рурской области. У одного из бортовых стрелков случился приступ кислородного голодания, и он громко кричал от боли.
В этот момент «109-е» снова пошли в атаку. Мои пулемёты работали безотказно, мне удавалось неплохо их сдерживать. Когда мы пересекли Бельгию, нас встретили наши Р-47 и разогнали все вражеские истребители.
В том бою мы потеряли один бомбардировщик. Бомбы прошили крыло ещё одной машины насквозь, но те ребята благополучно вернулись.
Это был мой первый вылет, и я летел с очень опытным экипажем. У них за плечами было уже 24 вылета, и они чувствовали себя неуютно с новичком в кресле хвостового стрелка. Но когда мы приземлились, все подошли, пожали мне руку и сказали, что я справился отлично.
11 ноября 1943 года. Цель: сортировочная станция в центре Мюнстера, Германия.
Поначалу казалось, что это будет лёгкое задание. При пересечении голландского побережья нас встретил слабый зенитный огонь. Затем появились наши Р-47, и до цели у нас не было никаких проблем.
Republic P-47N Thunderbolt в полете.
Зенитки били не слишком сильно, но створки нашего бомбоотсека заклинило. В конце концов мы их открыли и сбросили бомбы на Германию. Истребители сопровождения оставались с нами столько, сколько могли. Они ввязались в несколько воздушных боёв, но им пришлось оставить нас над Голландией. И тут началось самое веселье.
Около 50 «Фокке-Вульфов-190» и «Мессершмиттов» атаковали нас со всех сторон. Мы так и не смогли закрыть створки бомбоотсека, поэтому они накинулись на нас, решив, что мы повреждены.
Один «Фокке-Вульф» спикировал прямо сверху, с часа, и открыл огонь из пушек. Он проделал в нашем левом крыле дыру, в которой можно было пролезть целиком. Он также снёс кусок киля прямо у меня над головой.
«Крепость», шедшая у нас на крыле, вспыхнула. Выпрыгнуть успели только пятеро, один парашют горел.
Парни были из нашей казармы. На меня в лоб пошёл «109-й», и я уверен, что зацепил его: он перевернулся и ушёл в пике. Ещё один зашёл снизу, с 8 часов, и Чонси, стрелок нашей шаровой турели, попал в него. Самолёт вспыхнул и рухнул вниз.
Несколько «109-х» продолжали заходить в хвост. Я зацепил одного, он перевернулся, и я потерял его из виду.
«Крепость» на нашем другом крыле охватило пламенем, она сорвалась в штопор. Парашютов я не видел. Прямо под нами разорвался зенитный снаряд, и взрывной волной нас подбросило футов на 50 (чуть больше чем на 15 метров).
Когда мы достигли Ла-Манша, один «Фокке-Вульф-190» увязался за нами на малой высоте, с 5 часов, и Чонси сбил его в воду. Мы вернулись благополучно, но наша новая машина превратилась в решето.
16 ноября 1943 года. Норвегия. Цель: электростанция. Крупнейший в мире завод по производству тяжёлой воды.
Очень долгий, скучный и неинтересный вылет над Северным морем. Стоял дикий холод. Обогрев моих перчаток и унтов отключился вскоре после взлёта, и мне пришлось бить руками и ногами друг о друга около 9 часов подряд, чтобы избежать обморожения. И всё равно кончики пальцев на правой руке я отморозил.
На подлёте к норвежскому побережью мы видели рыбацкие лодки — очень живописная картина. Потом мы летели над обледенелыми горными вершинами и вверх по фьордам.
Очень красиво. Нам пришлось сделать два захода на цель, так как мы прибыли немного раньше времени.
Сбросив груз, мы повернули направо и прошли вдоль долины. На вершине горы я видел несколько человек, стрелявших по нам из винтовок и пулемётов. Когда мы уходили от побережья, нас встретил слабый и неточный зенитный огонь. Один «Фокке-Вульф» сделал по нам вялую попытку атаки и на этом успокоился.
Вернулись нормально. Горючего почти не осталось.
B-17 после 75 боевого вылета. Снимок сделан 1 января 1945 года. 11 июля 1945 года этот бомбардировщик вернулся в США.
С огромным трудом дозвонились мы до своей части, сообщили о случившемся. Полковник Новодранов приказал нам ждать: «За вами прилетит транспортный самолёт. Приготовьте посадочный знак».
Транспортный "Дуглас" ВВС СССР
Снежок прекратился. Облачность немного рассеялась. Я сидел у окна домика и смотрел вдаль. Перед глазами простирался широкий простор с перекатами. Справа, на юг, устремлялась к горизонту ровная полоса деревьев, посаженная чьими-то заботливыми руками вдоль степного просёлка.
Слева то стремительно бросались вниз, ныряя во вражескую балку, то снова появлялись на пригорке потемневшие от времени столбы телефонной линии. Пусто вокруг и как-то по-осеннему неуютно.
Мои мысли прервал монотонный гул самолёта. «Это за нами», — мелькнуло в голове.
— Ребята, посадочный знак! Быстро! — крикнул я.
Через несколько минут над нами появился «Дуглас». Сделав разворот, он плавно пошёл на снижение и приземлился у Т-образного знака, выложенного нами из парашютов. Из машины вышел командир полка Николай Иванович Новодранов, что несколько удивило нас. И нашёл же время полковник оторваться от дел и летать на поиски потерпевшего аварию экипажа! Как командир Новодранов строг, но справедлив.
Я не помню случая, чтобы он кого-либо незаслуженно наказал или обидел, оборвал начальственным криком. Перед каждым боевым вылетом по-дружески побеседует с лётно-техническим составом, разъяснит предстоящую задачу и на всякий случай предупредит. «Налёт, зоркость, внимательность — составные части мужества». Командир не только предупреждал, категорически требовал осмотрительности и бдительности в полёте.
Однажды экипаж Андреева получил задание средь бела дня нанести неожиданный бомбовый удар по важному стратегическому объекту противника. Опасность и рискованность задания были очевидны, тем более что, по данным разведки, объект усиленно охранялся зенитными батареями. В полку все переживали за успех операции.
Долго тянулось время, и вот, наконец, радиограмма: «Задание выполнено. Возвращаюсь на базу». Все облегчённо вздохнули. Через два часа над аэродромом пронёсся бомбардировщик, зашёл на посадку и удачно приземлился, взвихрив за собой серо-синее облако снега.
Все бросились к самолёту. Ну и вид! Фюзеляж изрешечён осколками, пробит бензобак. Обшивка плоскостей ободрана. Но, к счастью, экипаж цел и невредим.
Всё это казалось невероятным.
— Где это вас так? — спросил Новодранов, выслушав короткий рапорт Андреева.
— Над целью, товарищ полковник, — ответил лётчик.
— Молодцы, — похвалил отважный экипаж Новодранов.
Через несколько дней возвращался с задания другой лётчик. Неподалёку от линии фронта самолёт обстреляли вражеские зенитки. Машина была повреждена, и лётчик с трудом дотянул до аэродрома.
И каково же было удивление, когда полковник Новодранов отреагировал на это совершенно по-иному. Отчитал за неумение аккуратно обойти линию вражеской обороны, пробраться сквозь заградительный зенитный пояс.
Как я уже говорил, мы загорали после аварии. Именно к нам прилетел на «Дугласе» командир полка.
— Докладывайте, — приказал Новодранов, отвечая на приветствие.
Я подробно рассказал о случившемся. Красивое лицо Николая Ивановича всё больше хмурилось, но он слушал меня, не перебивая. А когда я кончил, полковник резко бросил:
— Неправильно действовали, лейтенант. Вам следовало прыгать, а не сажать горящий самолёт. Ведь спасти его у вас почти не было шансов, а опасность для жизни большая.
И, выдержав паузу, добавил:
— Жизнью рисковать надо разумно. Мы не имеем права погибать зря. Война только начинается.
Неожиданно Николай Иванович улыбнулся, подошёл ко мне и крепко обнял.
— Да поздравляю тебя, дорогой, — сказал просто, совсем по-домашнему. — Сегодня опубликован указ Президиума Верховного Совета СССР. За отличное выполнение боевых заданий тебе присвоено звание Героя Советского Союза. Ты, Куликов, награждён орденом Ленина, а вы, ребята, — повернулся он к Панфилову и Васильеву, — орденами Красной Звезды.
От охватившего нас волнения мы даже растерялись. И только спустя несколько мгновений до нашего сознания дошёл смысл слов, сказанных командиром полка.
Мы вытянулись по стойке «смирно» и в один голос ответили, прикладывая руки к шлемофонам:
— Служим Советскому Союзу!
Это было в конце октября сорок первого года. Полк отвели в глубокий тыл на переформирование. Мы должны были принять пополнение, получить новые самолёты и, наконец, немного отдохнуть. Несколько месяцев подряд боевые экипажи совершали налёты на вражеские военные объекты, выбились из сил.
Мы потеряли почти всю материальную часть. Страшно сказать, в полку осталось лишь три бомбардировщика, к тому же два из них требовали ремонта. Экипажи «безлошадников» перевёз в тыл на своём транспортном самолёте Василий Гордиенко.
Много рейсов пришлось ему сделать, чтобы вовремя перебросить в указанное место весь лётный и часть технического состава. Настоящий перелёт в тыл нашей страны казался фантастическим. Такое удовольствие обходилось дорого, но ничего не поделаешь. Переформирование и перевооружение полка требовалось произвести как можно скорее.
В первые дни тыловая обстановка действовала на нас, фронтовиков, ошеломляюще. Мы не могли отвыкнуть от полётов на боевые задания. Ночью, когда не было тренировочных полётов, мы спали беспокойным сном, ежесекундно ожидая сигнала тревоги и знакомой команды «По машинам!».
И это естественно, ведь люди уже свыклись с войной, с разрывами зенитных снарядов, с пулемётными очередями вражеских истребителей, с раздирающим душу воем брошенного в пике самолёта. Слишком свежи впечатления недавних событий.
Смелые налёты наших бомбардировщиков на скопление немецких войск, рвущихся к Москве, Ленинграду, по шоссейным и железным дорогам. Нечеловеческие усилия спасти окончательно отказывающиеся служить боевые машины. Гибель товарищей...
Последним тогда погиб экипаж лейтенанта Малинина. Это случилось за два дня до нашей переброски в тыл на переформирование.
Володя Малинин вылетел бомбить военные объекты противника в Орле. Вылетел и не вернулся.
Он погиб там, где когда-то начинал служить.
Вместе со мной: Полежаевым, Нечаевым, Гараниным, Соловьёвым, Брусницыным и Степановым. Володя Малинин проходил воинскую службу в сотом авиаполку, дислоцировавшемся под Орлом. Оттуда всех нас и направили на второй день войны в полк особого назначения.
Первым погиб Степанов. Лечился в госпитале израненный и обожжённый Саня Полежаев. И вот теперь не стало Малинина. Тяжело. Может быть, поэтому и казалось нам такой непривычной тихая жизнь в далёком тылу. Где-то гремела война, а здесь люди не знали, что такое светомаскировка.
Озабоченные своими делами, они ходили не спеша и не бросали тревожных взглядов на небо. Жизнь текла словно в доброе мирное время. Но это было только кажущееся спокойствие. Враг наступал. Любой ценой стремился прорваться к сердцу нашей Родины — Москве.
— Всё будет хорошо, товарищи, — говорил нам полковник Новодранов. — Для разгрома врага готовятся новые силы. Мы тоже частица этой силы. Один из пальцев мощного ударного кулака.
Перевооружение полка на новый тип самолётов — это длительный и сложный процесс. Но война торопила, и мы были вынуждены обойти некоторые правила переучивания.
Дальний бомбардировщик Ил-4
Наконец переформирование закончилось. Полк пополнился молодыми лётчиками, штурманами, стрелками и радистами. Мы получили новые самолёты Ил-4.
Даю ссылку на пост-окончание блока, потому что этот пост содержит ссылки и на начало и на продолжение первого блока воспоминаний Александра Игнатьевича. Кликайте и приятного чтения!
Старик провёл по моему лицу влажной тряпкой. Я сел и посмотрел вокруг. Невдалеке догорал мой самолёт. Ещё целый были хвост и часть крыла. Сердце тоскливо сжалось.
Дважды Герой Советского Союза будущий генерал Молодчий А.И.
— Ты кто? — строго спросил старик.
— Вы не видели троих парашютистов? — вместо ответа обратился я ко всем.
— За лесом сели, — ответил кто-то из ребят.
— Не сели, а приземлились, — поправил его другой.
— Ну ладно уж, приземлились.
Я облегчённо вздохнул. Значит, всё в порядке.
— Ты кто такой? — снова спросил старик.
— Разве не видите, кто? — Я показал ему на остаток самолёта. — Там же звёзды, дедушка.
— Молчи, — прикрикнул на него старик. — Звёзды можно везде нарисовать и язык русский выучить.
Сколько таких случаев было! Немецких лазутчиков ловили, а на них форма наша, и разговаривают по-русски. Не придерёшься.
— Ну, покажи документы.
— Так ведь, если придерживаться Вашей логики, отец, то и документы можно подделать, — сказал я.
— Можно, — согласился старик, — но ты всё-таки покажи.
Пришлось доставать комсомольский билет. Дед внимательно осмотрел его и вернул.
— Ладно. — Он провёл рукой по высокому морщинистому лбу, словно отгоняя от себя ранее возникшее подозрение. Ещё раз бросил на меня оценивающий взгляд глубоко сидящих глаз и коротко спросил: — Идти сможешь?
И не ожидая ответа, бросил в толпу ребятишек:
— Ванька, Пашка, бегите к председателю, пусть подводу пришлёт.
А сам вытащил из кармана кусок чистой белой ткани и стал перевязывать мне голову.
— Резко садануло, весь лоб разбит, — вздохнул он. — Видно, при посадке ударился.
— Не помню, — признался я.
— Ну где уж помнить, огненным клубком летел на землю. Видели?
Смеркалось. В догоравшем самолёте раздалось несколько глухих взрывов. Это были оставшиеся пулемётные патроны. Я был уверен, что все члены экипажа придут к месту посадки бомбардировщика.
И не ошибся. Вскоре на лужайке, в сильно сгустившихся сумерках, появились три фигуры. Я узнал своих друзей. Двое высоких — это стрелки. Третий, плотный, приземистый — Серёжа Куликов. Они подошли к ещё тлевшим остаткам самолёта, осмотрелись вокруг, затем сняли шлемофоны и понуро склонили головы.
Милые, дорогие мои боевые друзья! Они знали, что я не стану прыгать с парашютом, что буду бороться до конца за спасение самолёта. И решили: погиб командир, сгорел вместе с машиной.
— Кто ты? — коротко спросил дед.
Я кивнул головой, и тогда-то кто-то из мальчишек звонким голосом прокричал:
— Дяди, он здесь! Он здесь!
От неожиданности все трое отпрянули от обгоревшего бомбардировщика. Они не видели нас под развесистым кустом боярышника и, очевидно, не разобрали, откуда раздался голос мальчика.
— Сюда, сюда! — наперебой зашумели ребятишки.
Я поднялся на ноги и шагнул навстречу друзьям.
— Саша, дорогой, жив? — первым бросился ко мне Серёжа Куликов.
Подбежали стрелки:
— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — повторяли они одно и то же, не в состоянии выразить словами охватившую их радость.
После крепких объятий, похлопываний по плечам, этих несложных знаков внимания, в которых выражается прекрасная мужская дружба, друзья наконец заметили повязку на моей голове.
— Ты ранен? — с тревогой в голосе спросил Куликов.
— Кажется, разбил голову при посадке, — ответил я.
— А может, и осколком зацепило?
— Не знаю. Тебе плохо?
— Да нет, сейчас хорошо.
Нас окружили мальчишки. Затаив дыхание, они слушали наш разговор, не смея проронить и слова. Мы все вчетвером подошли к старику-колхознику.
— Спасибо, отец, — поклонился я ему. — А это мои друзья. Знакомьтесь. Далеко отсюда до села?
— Нет, близко. Да сейчас подвода придёт, отвезёт вас.
— Зачем подвода? И сами дойдём. Ты как, Саш, идти сможешь?
— Конечно.
— Едет, едет! — закричали вдруг мальчишки. — Вот она!
Из темноты вынырнула подвода, запряжённая парой лошадей.
— Где здесь лётчик? — раздался сочный мужской бас. На землю спрыгнул высокий человек в бурке.
— А сам председатель пожаловал, — сказал старик. — Тут мы, Ананий Пантелеевич, все в сборе.
Заночевали в деревне, но, несмотря на усталость, все спали плохо. Сказывалась перенесённая нервная встряска. Встали рано, простились с гостеприимными хозяевами и ушли на колхозный двор.
Председатель обещал отвести нас на расположенный в нескольких километрах от села полевой аэродром. Небо сплошь было затянуто облаками. Рассвет ещё не наступил и, казалось, никогда не наступит. Трудно даже представить, что солнечные лучи могут пробиться сквозь эту непроницаемую серую громаду облаков. Шёл мелкий влажный снежок.
Зима сорок первого года давала о себе знать.
— Да, погодка, — вздохнул Куликов. — Не даст развернуться в небе.
Мы молча согласились с ним, а я с горечью подумал: «Не скоро нам придётся разворачиваться. Самолёта нет, и неизвестно, когда будет».
На полевом аэродроме, куда мы прибыли два часа спустя, не было никаких машин. Как выяснилось, на нём вообще не базировалась авиация. Он являлся своего рода запасным, резервным лётным полем. Однако в маленьком домике с флюгером сидел дежурный, и самое главное, у него был телефон.
Дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Молодчий А.И. с женой. Конец 1960-х.
Бомбардировщик Ер-2 на войсковых испытаниях. Лето 1945 г.
Но садиться надо было, иначе самолёт через несколько минут мог рухнуть на землю. В предрассветной мгле Гаранин едва различал бетонированную дорожку аэродрома.
Удивительное дело: немцы не бомбили его. И он повёл машину на посадку. Это было четырнадцатого октября. Немцы подошли к городу. Может быть, поэтому они и не бомбили аэродром, надеясь захватить его целёхоньким. К тому же все исправные самолёты покинули его, ушли на запасной аэродром, расположенный где-то в районе города Клина. В ангарах остались только те машины, которые подлежали ремонту, но их никто не ремонтировал.
— Смотрите-ка, что делается, — вдруг воскликнул штурман Майоров, показывая рукой куда-то вдаль. — Они жгут ангары!
Действительно, по аэродрому бегали какие-то люди с факелами в руках. То там, то здесь вспыхивали приземистые аэродромные постройки. Мимо Гаранина торопливо пробежал запыхавшийся молодой парнишка в замасленном комбинезоне.
— Немецкие танки ворвались в город, — сдавленным голосом бросил он на бегу. — Уходите немедленно!
О ремонте бомбардировщика нечего было и думать. Отбежавший было на несколько шагов человек в комбинезоне, предупредивший их об опасности, неожиданно остановился.
— Кто из вас лётчик? — обратился он сразу ко всем четверым.
— Я, — ответил Гаранин.
— Сможете повести СБ?
Гаранину такой вопрос показался странным.
Звено СБ в полете. Зимняя война. 1940 год.
— Я спрашиваю так, потому что Вы летаете на Ер-2, — пояснил молодой человек. А эта машина иной системы.
— Где она?
— Вон, на стоянке.
— Исправна?
— Так точно. Была повреждена, но час тому назад я её отремонтировал.
— Вы механик?
— Техник.
— А где же экипаж самолёта?
— Пилот в госпитале. Остальные улетели на другой машине, а мне приказано уничтожить. Пилотировать её некому.
— Отставить. Ведите к самолёту.
— Слушаюсь!
Вдали показались вражеские танки. Они мчались прямо к лётному полю, ведя непрерывный огонь из крупнокалиберных пулемётов.
— Все в машину! Быстро! — командовал Гаранин.
Буквально под пулями немцев он оторвал самолёт от бетонированной дорожки и взмыл в небо, набирая высоту.
Погрузка бомб в бомбардировщик СБ
На СБ Гаранин летал ещё, будучи курсантом авиашколы, но то были самолёты старых серий, а этот — новой конструкции. Но всё же смекалистый пилот быстро разобрался в системе приборов управления и благополучно долетел до Клина, сдав спасённый бомбардировщик командованию части.
СБ после возвращения из боевого вылета. Сентябрь 1941 года.
К месту нашей дислокации Лёша Гаранин и его товарищи приехали поездом.
— А всё-таки молодец этот техник! — вспоминали они в пути парня с Калининского аэродрома. — До последней минуты берег самолёт, не бросил.
— Эх, жаль, не спросили, как его зовут.
— Да, забыли. А когда в Клин прилетели, он плакал от радости, что машину удалось спасти.
Герой Советского Союза Гаранин А.Д. Погиб 28 июня 1943 г. во время боевого задания.
Да, много приходится им, техникам и механикам, возиться с разбитыми самолётами: латать, чинить, приводить их в боевое состояние. Поэтому они почти физически ощущают потерю каждой машины.
— А мы, — сказал Майоров, — мы разве не ощущаем?
— Ощущай, не ощущай, остались мы, братцы, «безлошадными».
«Безлошадными» у нас называли всех, кто не имел самолётов. Их, к сожалению, становилось всё больше и больше в нашем полку. Пришло время, когда полк уже нельзя было назвать полком.
Самолётов стало меньше, чем в полноценной эскадрилье. Зато ремонтировались повреждённые в боях машины значительно быстрее. Технический состав авиачасти имел больше свободных рук.
Нельзя не сказать несколько тёплых слов об этих скромных, зачастую безвестных тружениках войны: механиках, техниках, мотористах, оружейниках. Слишком часто выходили из строя боевые машины. Почти каждый день, каждую ночь выходили они из строя, но не заканчивали свою жизнь.
Золотые руки технического персонала всегда возвращали их в небо. Когда и как ремонтировались они, трудно сказать, но мы, лётчики, знали: самолёты будут готовы к вылету в назначенный срок.
Помню такой случай. При снаряжении самолётов к очередному боевому вылету произошло самовоспламенение пиропатрона. В результате пострадал инженер нашей эскадрильи, капитан технической службы Пётр Редько.
По настоятельной просьбе полкового врача, капитана медицинской службы Анатолия Гаврилова, я приказал пострадавшему лечь в госпиталь.
Он выполнил моё приказание, но на вторые сутки мы узнали, что наш инженер руководит подготовкой и ремонтом самолётов. Я не стал требовать его повторной госпитализации, так как капитан Редько не мог оставаться без дела. Самолёты нуждались в срочном ремонте.
— Ранение? Да всё равно оторванный палец не вырастет, — шутил Редько.
Да, люди делали всё возможное и жертвовали всем ради победы.
В середине октября нашу авиадивизию перенацелили на помощь войскам Калининского фронта. Экипажи других полков, помогая наземным частям сдерживать натиск врага, непрерывно бомбили передовую линию противника. Мы же продолжали совершать налёты на тыловые военные коммуникации немцев.
В один из таких полётов наш бомбардировщик сильно обстреляли немецкие зенитчики. Осколками разорвавшегося вблизи снаряда самолёт был повреждён, но продолжал держаться в воздухе. «Дотяни до аэродрома, дотяни», — мысленно уговаривал я не то себя, не то машину, обращаясь к ней, словно к живому существу.
Приближаемся к линии фронта. В наушниках прозвучали слова Куликова:
— Очень хорошо, — обрадовался я.
Но в эту минуту наш разговор со штурманом прервал Саша Панфилов:
— Нас атакуют два «мессера». Они заходят сверху!
И выпустил несколько длинных очередей. Через две-три секунды я услышал его радостный возглас:
Ер-2 против "Мессершмиттов." Один "Мессер" падает
— Горит один!
Я увидел объятый пламенем самолёт. Он пронёсся над нами, оставляя за собой длинный шлейф дыма, перешёл в пикирование и рухнул на землю.
— Порядок!
Застрочила нижняя пулемётная установка. Это Лёша Васильев отражал атаку второго «стервятника». Но и на крыльях нашего самолёта появились рваные отверстия. Успёл-таки немец пробить самолёт крупнокалиберной очередью.
— «Мессершмитт» ушёл, — доложил стрелок.
Под нами был уже фронт, а за ним и своя территория. Это, очевидно, и заставило немецкого лётчика повернуть назад.
Бомбардировщик, изрешечённый осколками зенитного снаряда и пулемётной очередью, выпущенной истребителем, словно раненая птица, продолжал полёт, но мне с трудом удавалось держать его на курсе и высоте. Температура масла около ста, воды более ста двадцати. Двигатель не удержится.
— Приготовиться к прыжку, — даю команду экипажу.
Перегретый мотор тянет всё хуже. Начинаем терять высоту. Внезапно гул двигателя прекратился. Машину сильно тряхнуло, и винт остановился. Конец, — мелькнуло в голове. Стало совсем тихо. Из-под капота мотора выскользнули языки пламени, и сразу же загорелось крыло.
— Всем покинуть самолёт! — приказал я.
Через несколько секунд под машиной раскрылись парашюты, а в глубине сознания всё ещё таилась надежда спасти самолёт. Очень уж не хотелось оставаться «безлошадным».
Ищу глазами место посадки, планирую и сравнительно удачно приземляю горящий бомбардировщик на берегу незнакомой речушки. Быстро выскакиваю из кабины, отбегаю в сторону. Нет, спасти машину не удалось, — успеваю подумать и теряю сознание.
Очевидно, при посадке я всё-таки получил ушиб. Да, кажется, и контузию. Сколько я так пролежал, не помню, но когда открыл глаза, увидел, что окружён ватагой человек из двадцати деревенских мальчишек, с удивлением и молча рассматривавших меня.
Какой-то старик держал мокрую тряпку на моём лбу. Я приподнялся на локти и застонал. Рядом блестела речка. Я даже вздрогнул, увидев её. До чего же она похожа на мою родную Лугань! Эх, как далеко-то сейчас от меня...
Друзья, всем большой привет! Ну что, вот и вторая часть воспоминаний лётчика-бомбардировщика Ер-2. И у меня к вам вопрос, на который я прошу ответить в комментариях: нравятся ли вам такие мемуары, или военно-исторические мемуары лучше не трогать?
Обязательно поделитесь своим мнением. Я все комментарии читаю. Желаю вам приятного чтения.
Герой Советского Союза капитан Молодчий А.И.
Темнота. Нет ни земли, ни неба. Всё исчезло. Весь мир отгорожен от меня стенками кабины самолёта. Руки на штурвале, глаза на приборах. Трудно лётчику пилотировать самолёт в таких условиях, но не легче и штурману вслепую прокладывать маршрут, отыскивать скрытую в кромешной тьме цель, поражать её бомбами.
Однако в этом полёте наш экипаж оказался в более выгодном положении, чем те, что ушли на цель раньше нас. Они прокладывали путь. Они указывали точный ориентир для нанесения удара.
До намеченного объекта ещё километров сорок, а уже видно зарево пожара. Яркие вспышки взрывающихся бомб, сбрасываемых нашими друзьями. Богатое зрелище!
Слышится в наушниках голос Куликова:
— Подходим ближе.
Над освещённой пламенем пожара железнодорожной станцией стоит густой чёрный столб дыма. Очевидно, горят цистерны с горючим. Делаю заход на цель. Куликов сбрасывает на парашютах светящиеся авиабомбы — САБ. Вокруг становится светло, как днём.
Бомбардировщик Ер-2 над целью
Кстати, о САБах. В начале войны ими пользовались редко, но мы вспомнили о них и начали первыми применять в ночных полётах. САБы не только хорошо освещали вражеские цели, но и затрудняли немецким зенитчикам ведение прицельного огня, снижали эффективность прожекторов.
Вот и сейчас немцы стреляют по САБам, чтобы сбить их, но безуспешно. В воздухе видны отдельные разрывы зенитных снарядов да частые пунктиры трассирующих пуль. А в общем, железнодорожный узел защищён слабо. Очевидно, немцы не ожидали здесь удара нашей авиации, тем более в ночное время.
Выходим точно на цель. Штурман сбрасывает 250-килограммовые бомбы. Ещё один заход. Из бомболюков сыплются «зажигалки». Стрелки дружно поливают скопившиеся эшелоны пулемётным огнём. Бомбардировка крупного железнодорожного узла противника прошла успешно.
Тем временем положение на фронте осложнялось. В начале октября сорок первого года немцы начали новое наступление. Его цель — захват Москвы. Нужно идти на любые жертвы, но остановить врага. И не только остановить, а отбросить, освободить от него родную землю.
Полк наш нёс большие потери. Только за два дня, 6 и 7 октября, на базу не вернулись экипажи Брусницына, Клименко, Минакова, Кондратенко. Долго мы ходили по аэродрому, ожидая, не появятся ли на горизонте знакомые очертания самолётов. Но время шло, никто не возвращался.
Несколько экипажей нашего полка, в том числе и мой, продолжали совершать полёты в глубокий немецкий тыл. Приходилось пробиваться сквозь густую завесу заградительного огня, ускользать от «мессершмиттов», которые стаями висели над крупными узлами, прикрывая их от советских бомбардировщиков.
Всё-таки мы заставили врага поверить в силу ударов наших дальних бомбардировщиков. И хотя немцы на весь мир кричали, что русская авиация полностью уничтожена, налёты наших самолётов на военные объекты, находившиеся далеко за линией фронта, приводили в трепет немцев и вынуждали их вводить усиленное воздушное охранение там, куда, казалось бы, советским лётчикам добраться невозможно.
И всё-таки добирались, преодолевали большие расстояния и сбрасывали смертоносный груз за многие сотни километров на запад от Москвы. Вчера мы бомбили Витебск, сегодня — Каунас, и немцы гадали, какой объект ожидается завтра.
Когда возвращаешься на родной аэродром, сразу же задаёшь вопрос первому, кто окажется у самолёта: «Все ли вернулись?» Это уже стало традицией. Нас, как всегда, первыми встречали Коля Борчук и Вася Овсиенко.
И каково же было наше удивление, когда на этот традиционный вопрос техник с механиком, перебивая друг друга, радостно ответили:
— Капитан Брусницын вернулся!
— Брусницын? — изумлённо переспросил я. — Откуда же вы... Что-то вы путаете!
— Нет, не путаем. Капитан действительно вернулся вместе со штурманом Бойко.
Ничего не понимаю.
А несколько позже всё стало ясно. Экипаж Брусницына бомбил танковые колонны, двигавшиеся по шоссе Спас-Деменск — Юхнов. Налёт прошёл удачно, и самолёт лёг на обратный курс.
Неожиданно из-за мохнатой тучки его молниеносно атаковал «Хейнкель-111» и два «мессершмитта».
Стрелок-радист Тюнькин был сразу же убит. Второй стрелок успел дать по фашистам несколько очередей. Потом его пулемёт замолчал. Истребители снова бросились на бомбардировщик, прошили бензобак.
Самолёт запылал и недалеко от линии фронта упал на лесную поляну. Брусницын и его штурман Максим Бойко успели выброситься с парашютами. Прошло немало дней, пока они, измученные и голодные, перешли фронт и добрались до аэродрома.
Мы слушали Брусницына, жадно ловя каждое слово.
— Нет, друзья мои, — выдержав паузу, сказал он, — вы не представляете, как это здорово после долгих скитаний вновь быть среди вас.
Недаром, видимо, говорят, что цена дружбы измеряется разлукой. Я это понял там, за линией фронта.
Но радость встречи с Брусницыным затмила новое горе. С боевого задания не вернулся экипаж Паши Володина. Мы очень любили этого молодого, весёлого лётчика. У него было приятное лицо, красивые светлые волосы, серые с лукавинкой глаза.
Под стать командиру подбирались и остальные члены экипажа. Все одинакового роста, даже лицами похожи друг на друга и, кажется, все однолетки. Они вылетели на бомбардировку железной дороги Брянск — Гомель, где, по данным разведки, было интенсивное движение. Вылетели и не вернулись. Мы больно переживали очередную тяжёлую утрату. Никто не сомневался: экипаж погиб.
И только через два с половиной месяца стали известны подробности этого опасного, но сравнительно удачного полёта. Нет, экипаж Володина не погиб. В полк неожиданно прибыли штурман Рогозин и стрелок-радист Максимов. Прибыли из партизанского соединения, которым командовал секретарь Черниговского подпольного обкома партии, ныне дважды Герой Советского Союза Фёдоров. Они и рассказали о судьбе экипажа.
Самолёт был подбит вражескими зенитками. Загорелся один мотор. Резким маневрированием Володину удалось сбить пламя, но мотор уже вышел из строя.
Линия фронта ещё далеко, до своих не дотянуть. Машина быстро теряла высоту. Покинуть самолёт на парашютах экипаж не мог из-за малой высоты.
Думая о спасении товарищей, Володин пытался произвести хотя бы сравнительно мягкую посадку, не врезаться в землю. Частично ему это удалось. Бомбардировщик полуупал, полусел на брюхо неподалёку от какого-то села. Как впоследствии выяснилось, в пятнадцати километрах от расположения одного из отрядов партизанского соединения.
Когда к месту катастрофы подоспели партизаны, они увидели изрядно повреждённый самолёт. Экипажа не было. Его подобрали прибывшие раньше крестьяне и отвезли в сельскую больницу.
У Володина глубокие ссадины на голове и сломаны обе ноги. У стрелка Рябого оказался повреждённым позвоночник. В больницу их отправили в бессознательном состоянии.
Но Рогозин и Максимов отделались лёгкими ушибами. Немцев в селе, кстати, не было. Как и многие другие населённые пункты этого края, оно контролировалось партизанами.
Из сельской больницы экипаж самолёта переправили в лесной лагерь. Партизанский фельдшер Емельянов спас Володину жизнь. Когда с его ног сняли гипс, оказалось, что кости срослись неправильно. Но всё же Павел после выздоровления руководил постройкой лётных площадок для приёма наших самолётов, летавших к партизанам.
На «большую землю» Володин возвратился лишь в ноябре сорок второго года. В московском госпитале опытные хирурги вновь сделали ему операцию, и после этого лётчик Володин вернулся в боевой строй, но летать больше не мог.
И снова горькая весть. На аэродром не вернулся самолёт лейтенанта Гаранина. Это случилось в горячие, напряжённые дни битвы за Москву. Мы почти без передышки вылетали на бомбардировку как ближних, так и дальних целей противника.
Несколько раз мне пришлось бомбить крупные железнодорожные узлы, через которые шло снабжение наступающей на Москву немецкой армии. По два раза в ночь поднимался экипаж в воздух и бомбил дорогу Николаево — Городище — Калинин.
Удачный налёт совершили и на вражеский аэродром в районе Могилёва. Уже отдаляясь от цели, взяв курс на восток, мы ещё долго видели клубы дыма и огромные языки пламени. Горели немецкие самолёты и ангары аэродрома.
Каждый раз, когда я возвращался на базу, меня встречал Лёша Гаранин, или же я его, если прилетал первым. Крепкого телосложения, плечистый, он был всегда весел и бодр. Мы подружились с ним ещё до войны. Лёша любил часто повторять им же придуманный каламбур: «Всё кончится хорошо, если хорошо кончится».
И вдруг Лёша не вернулся. Не было его и на второй день. Он вылетел в район Смоленска. Неужели погиб? Не хотелось верить. Но прошёл день, и ещё, и ещё... О Гаранине и его экипаже никаких вестей.
Но наши опасения, к счастью, были напрасными. Не погиб Лёша Гаранин, и экипаж его не погиб.
Герой Советского Союза, будущий гвардии майор Гаранин А.Д.
Немецкие зенитчики подбили самолёт ещё над целью. Разрывом снаряда был выведен из строя один мотор. Чтобы не допустить потери высоты, лётчику пришлось приложить невероятные физические усилия. С трудом дотянули до линии фронта.
— Запроси КП, на какой ближайший аэродром можно сесть, — приказал Гаранин стрелку-радисту.
Через несколько минут последовал ответ: можно садиться в Калинине.
К концу длинной осенней ночи самолёт приблизился к городу на Волге. Его в это время бомбила немецкая авиация, поэтому на аэродроме прожекторы не светили.
