Северный деликатес
Санкт-Петербург встретил меня так, будно решил с первого дня утопить в Неве. Ветер — злой, промозглый, он даже мою старую дубленку, которую батя еще в девяносто первом покупал, пробивал насквозь, аж до костей. Стою на Московском вокзале, трясусь, в руках конверт мятой, а в нем бумажка: «Элитный мясокомбинат «Северный Делекатес»». Зарплата — как в сказке, такая, что глаза на лоб лезут, общежитие обещали, кормить, поить. А в деревне зимой — хоть волком вой, корове сено некуда девать, один долг. Дай, думаю, хоть попробую.
Комбинат этот оказался не в городе даже, а где-то на выселках, в промзоне, где отовсюду несет соляркой и этой... ну, сыростью, которая в легких оседает комком. Здание — будто серый бетонный ящик, глаз у него ни одного, одни глухие стены. Дверь — стальная, обитая ржавчиной, как в какой-то тюрьме. Я еще тогда подумал: «Бред, ну и архитектура у людей, коровник и то веселее выглядит».
Внутри встретил меня мастер. Высокий, белый как мел, глаза как мутная вода, и он все время облизывался, будно ему сухари в горле застряли. Фамилия его — Крюков. Голос — шепот, такой липкий, что мурашки по коже бегут.
— Работка не пыльная, — говорит, ведет меня по коридору. — Сырье дорогое, экзотическое. Твоя задача — резать и не задавать вопросов. Тупых нам не надо.
Заходит в цех — и меня тут же накрывает запахом. Такой приторный, сладковатый, будто мясо, но с этой... химической ноткой, как будто в суп железа накидали. И тут я вижу, что на крючьях висит. Господи, мама родная. Это не свиньи. Я не знаю, как объяснить, но я сразу понял по кистям рук, по пропорциям тела. Это люди. Взрослые мужики, бабы, даже кто-то мелкий, типа подростка.
У меня в глазах потемнело, в горле запершило. Хотел заорать, а вырвался только какой-то поросячий визг. Крюков подошел, положил мне руку на плечо — ледяную, как рыба из морозилки.
— Привыкай, деревенщина, — шипит. — Это питерский деликатес. Элитные рестораны с руками отрывают. Будешь брыкаться — сам на крюк пойдешь. Ты понял, пацан?
Меня вывернуло. Прямо в эти дурацкие резиновые сапоги, которые мне выдали. А у выхода — два быка, морды кирпичом, в черных фартуках, и в руках шокеры. Так что выбор был простой: нож в руки или твоя задница в виде отбивной. Я взял нож.
Первые дни — это просто кино ужасов. Я научился вырубать себя изнутри, смотреть в эти пустые, уже неживые глаза, и видеть просто кусок мяса. Нас учили, какой кусок куда идет: вырезка — спина, филе-миньон — это с поясницы, эскалоп — бедра. Мясо было, бляха-муха, нежное, с этими жировыми прожилками, как мрамор. Мужики вокруг — зомби, как и я, орудуют пилами, никто не разговаривает.
Самое страшное было, когда привезли девку в синем платье. Она была еще живая, когда ее на крюк вешали. Глаза — распахнутые, немые, и она на меня смотрит, как на последнюю надежду. А я отвернулся, закрыл уши руками, когда этот пистолет заряботал. Стыдно, твари я трусливая.
Два месяца я готовился. Как крыса, по углам ползал, запоминал, когда охрана курит, где камеры слепые. Нашел в старом холодильнике вентиляционный люк, который вел в подвал, а там, по карте труб, можно было до ливневки добраться. Решил валить в полночь, когда старый состав ушел жрать, а заступили новенькие.
Пролез в эту вентиляцию, руки об ржавчину изодрал в кровь, в паутине весь, дышу пылью. И тут — бац! Свет зажигается, и за моей спиной с грохотом захлопывается железная решетка.
— Ой-ёй-ёй, — слышу этот его шепот из динамиков. — Ай да Лешенька, щелочку нашел. А мы ведь тебе хотели премию выписать.
Охрана меня схватила, вытащила прямо в цех, приковали наручниками к разделочному столу. Крюков стоит передо мной, улыбается, и в руках у него иглы длинные, хирургические, и пачка соли.
— Нельзя, — говорит, — чтобы такие кадры разбегались. Но и верить тебе нельзя. Будешь нашим главным дегустатором. Язык сначала вырежем, чтоб не болтал, пальцы отрубим — чтоб в заявления не строчил, и оставим тут на веки вечные. Будешь смотреть, как мы других разделываем, и ждать, когда твоя очередь дойдет. Вкусный запах, правда?
Я дернулся — куда там, цепи железные. Игла приближается к моему лицу, и тут в моей дурацкой башке щелкает. Вспомнил, как бабка в деревне говорила: «В мясную бойню нельзя святую воду вносить, потому что там всякая нечисть водится». И вспомнил, как пьяный пастух дядька Митяй заговаривал коров перед убоем, чтобы не мычали. Всю жизнь я в это не верил, смеялся над дедом. А тут... от отчаяния я начал шептать эти слова, которые он бормотал. Суржик такой корявый, древний, я сам половины не понимал, просто хрипел и плевался слюной.
И вдруг... лампы над головой начали моргать. Динамики зашипели. Крюков замер, игла дрожит в руке. А туши, которые висели на крюках — они начали дергаться. Сначала я думал, это мне кажется. Но нет. Из ран, которые я сам же им понаделал, полился не просто сок, а черный, маслянистый дым. Руки, которые лежали на поддонах, начали шевелиться. Пальцы сжимались в кулаки.
— Ты что творишь, урод?! — заверещал Крюков.
А я понял, что читаю не заговор на изгнание, а наоборот — пробуждаю то, что там запечатано. Эти души, запертые в мясе, начали вырываться. Обезглавленное тело, висящее рядом, вдруг как лягнет ногой — и сбивает Крюкова с ног. Охранника, который стоял ближе, ткнуло острой костью прямо в горло — и тот упал, захлебываясь.
Цепи на моих руках нагрелись добела и лопнули, как резинки. Я спрыгнул и рванул. Бегу, перепрыгиваю через эти корчащиеся куски, поскальзываюсь в крови, где плавают куски льда. Загорелась пожарная сигнализация, но никакого огня не было — горел сам воздух, черный дым выползал из мяса.
Я выбил главную дверь плечом, вылетел на улицу и брякнулся в грязный сугроб, как мешок. Утро — серое, питерское, снег мокрый. Я зарылся лицом, чтобы отмыться от этого запаха, дышал как псих. Обернулся — а здания уже нет. Стоит обгоревшая коробка, из нее валит густой жирный дым, и снег вокруг — черный от сажи.
Скорая приехала через час. Меня увезли в больничку с ожогами от цепей, я там нес какой-то бред про людей-отбивные и про то, что мясо орало. Меня закрыли в психушку.
Но слушай, самое страшное началось после. Каждую ночь, как я закрываю глаза, я слышу шепот Крюкова: «Ценный кадр не должен уходить». И я просыпаюсь с криком, и во рту — этот приторно-железный вкус. Я сбежал из того комбината, но из этого города — нет. Я знаю, что «Северный Делекатес» жив. Они построят новый цех, найдут новых дурачков из деревни. А я теперь, куда бы ни поехал, хоть на юг, хоть в Москву, всегда чую этот сладковатый запах, который смешан с сырой питерской водой. И до конца дней моих это не выветрится.
