Как-то раз папа будучи весьма в подпитии ради прикола решил вместо сказки на ночь пересказать мне «Одиссею». Мне было три года, Гомер явно не входил в обязательную программу дошкольного образования, а папина версия поэмы вряд ли прошла бы проверку у филологов. Зато фразы вроде «порубил в капусту» и «хитромудрый» — именно так и никак иначе! — врезались мне в память навсегда.
Почему Одиссей был хитромудрым, я тогда не спрашивала. Видимо уже тогда догадывалась, что обычного ума человеку, который десять лет не может добраться домой, недостаточно. Ну а Пенелопу я приняла сразу. Днём она ткала полотно, а ночью уничтожала сделанное, чтобы не выбирать нового мужа. Этот образ вообще стал одним из самых ярких воспоминаний о той «сказке на ночь». В нём было что-то одновременно понятное и совершенно невероятное: взрослая женщина каждый день прилежно работает, все вокруг довольны, а потом она остаётся одна и уничтожает плоды своих трудов. Чисто женское, беспощадное противоречие!
Так греческие мифы появились в моей жизни. Одиссей кого-то обманывал, кого-то «рубил в капусту», а Пенелопа по ночам уничтожала полотно. Возможно, это был не самый точный пересказ Гомера, но точно самый не скучный.
Потом был Немировский, который вообще показался мне целым космосом наподобие щита Ахилла. Он пересказывал миф и сразу показывал, сколько всего стоит за привычным сюжетом. Откуда мог появиться образ бога, чем греческая версия отличается от преданий других народов, какой древний культ сохранился в имени героя, что в мифе относится к истории, а что добавили Гомер, Гесиод или позднейшие авторы. Рядом с олимпийцами у него возникали более древние божества, рядом с греческими преданиями — вавилонские и хеттские, а за приключениями героев обнаруживались обряды, переселения народов, войны, устройство общества и целый космос древней Эллады.
Оказалось, что у каждого знакомого сюжета есть своё прошлое. Афина не всегда выглядела и действовала так, как у Гомера. У Диониса имелись связи с культами, появившимися задолго до классической Греции. Одни боги приходили из других земель, другие менялись вместе с городами, которые им поклонялись, а третьи соединяли в себе несколько прежних образов. Даже родословные героев начинали казаться не бесконечным списком родственников, который нужно зачем-то запомнить, а попыткой связать разные местные предания в одну общую историю.
После Немировского мне уже было мало узнать, кто кого победил и чем закончилась очередная история. Стало интересно, почему греки рассказывали её именно так, откуда появился тот или иной бог и сколько разных времён соединилось в одном мифе.
И вот поэтому Кун потом меня вообще не зацепил. Он появился слишком поздно. К тому времени я уже знала, что за приличным мифом должны скрываться хотя бы один древний культ, несколько спорных версий, возможное заимствование у соседей и учёные, которые никогда не договорятся между собой. Просто узнать, кто победил Минотавра и чем закончилась жизнь Геракла, мне было уже недостаточно. Сюжет-то я получала, но от вопросов к нему оставалось гораздо больше, чем задают неофиты.
Интерес к крито-минойской культуре и катастрофе бронзового века в частности появился благодаря пересказу Немировским мифа о возвращении Гераклидов. Потомки Геракла возвращались на Пелопоннес, прежние царские роды теряли власть, а мир, в котором жили участники Троянской войны, заканчивался.
Меня заинтересовало, какое настоящее прошлое могло сохраниться в этом предании. Почему исчезли династии, к которым принадлежали Агамемнон, Менелай и Нестор? Что произошло с их городами? Кто пришёл после них? Почему позднее греки считали, что после Троянской войны и возвращения Гераклидов эпоха героев завершилась?
Позже я узнала о разрушении микенских дворцов, исчезновении дворцовой системы, переселениях и войнах конца бронзового века. Узнала и о том, что провести прямую линию от возвращения Гераклидов к реальным событиям невозможно. Миф не хранит заготовку хроники, в которой нужно только заменить Гераклидов дорийцами и расставить даты.
Но сам вопрос появился именно тогда: что в действительности произошло с миром, который после греки населили Гераклом, Тесеем, Агамемноном и Одиссеем? Почему дворцы были разрушены, письменность почти на несколько веков исчезла, а воспоминание о правителях сохранилось в песнях о героях?
Потом был сериал Кончаловского. До этого я знала все главные остановки, но воспринимала их почти отдельно: вот циклоп, вот Цирцея, вот сирены, вот Калипсо. Сериал впервые показал, насколько долгим должно было казаться это путешествие человеку, который после каждого выхода из неприятностей снова видел перед собой волны и очередной неизвестный берег.
Кажется, именно тогда Одиссей окончательно перестал быть для меня героем, который всегда знает, что делает. Он умён, быстро понимает людей и умеет подобрать нужные слова. Но временами ему отчаянно мешает собственный характер. Он спасается из пещеры Полифема благодаря хитрости, а потом не может удержаться и сообщает циклопу своё настоящее имя. Возможно, без этой сцены «Одиссея» закончилась бы значительно раньше, но тогда Гомеру пришлось бы искать другое объяснение оставшимся историям.
Почти одновременно с сериалом были дворовые игры в Прометея, несущего людям огонь. Почему мы выбрали именно Прометея, никто уже не вспомнит. Видимо, история человека, который украл огонь у богов, показалась нам достаточно серьёзной, чтобы немедленно разыграть её. Кому доставалась роль Зевса и каким образом изображался Кавказ, память тоже не сохранила.
Потом был филфак и наконец-то дочитанные «Одиссея» и «Илиада». Именно дочитанные, потому что знать основные события и прочитать поэмы полностью — это две совершенно разные вещи. Пересказы обычно оставляют самое популярное. Гомер подбрасывает тебе ещё и бесконечные споры о добыче, почёте, происхождении, месте за столом и праве первым произнести речь.
Выяснилось, что герои думают не только о славе и судьбе. Они беспокоятся, кому достанется лучший доспех, кто получил более дорогой подарок и почему чужой царь проявил недостаточно уважения. Они плачут, хвастаются, обижаются и принимают решения, которые спустя несколько строк оборачиваются катастрофой.
Одиссей оказался значительно интереснее привычного хитреца. Он действительно хорошо понимает людей. Перед Полифемом скрывает имя, с Навсикаей выбирает слова, которые не испугают молодую девушку, а во дворце Алкиноя долго не сообщает, кто он такой. Одиссей знает, когда следует просить, когда угрожать, когда польстить и когда рассказать историю так, чтобы слушатели увидели события его глазами.
Но его ум не отменяет ошибок. Иногда он понимает людей лучше, чем собственных спутников. Иногда предугадывает чужой поступок, но не справляется с собой самим. А ещё рассказывает о случившемся уже после гибели всех остальных участников, поэтому возразить ему просто некому.
Отсюда и появился интерес, который теперь определяет этот мой канал. Мне недостаточно ещё раз пересказать, как Одиссей ослепил Полифема или как Тесей вышел из лабиринта. Гораздо интереснее понять, кто первым рассказал эту версию, что изменили следующие авторы, какое древнее представление сохранилось в знакомом образе и почему один и тот же герой у разных греков мог выглядеть совершенно по-разному. Как вести счёт мифологическому времени и о чём могли бы думать люди той эпохи.
Поэтому здесь рядом с мифами появляются минойский Крит, микенские дворцы, линейное письмо Б и катастрофа бронзового века. Я пишу о том, какое настоящее прошлое могло отразиться в преданиях, но иногда циклоп всё-таки остаётся циклопом. Хотя проверить версию Одиссея мы по-прежнему не можем.
А началось всё с папы, который однажды решил, что трёхлетнему ребёнку вместо сказки вполне подойдёт «Одиссея». Папа был весьма в подпитии, Одиссей — хитромудрым, врагов рубили в капусту, а Пенелопа каждую ночь уничтожала полотно.
Смею надеяться, выбор сказки оказался удачным.
