fatherantoniy

Кряжистый мужик лет пятидесяти, с цепким взглядом и манерами смотрящего свысока. Он прошёл по салону, пересчитал головы и рявкнул:

— Так, внимание! Остановок не будет. Только по графику. Если кто опоздал — сам виноват. Курить — только на стоянках. И чтоб без фокусов!

Говорил он на странной смеси русского и того, что в народе называют «мовою». Украинские слова вплетались в русские фразы — «щоб без фокусов», «зараз поедем», «кажи спасибо, що везу». Звучало это дико. Здесь, на территории ДНР, где люди гибнут за русский мир, этот говор резал ухо. Как будто он сам не понимал, где находится и кого везёт.

— А поссать когда? — спросил кто-то с заднего сиденья.

— Я сказал — по графику! — отрезал водитель. — Терпите. Не в ресторане едете.

И мы поехали.

Первые часы тянулись медленно. За окном — разрушенные дома, блокпосты, сгоревшая техника. Потом потянулись поля, деревни, и постепенно следы войны исчезли. Но напряжение в салоне не спадало.

Водитель вёл автобус так, будто мы все ему должны. На каждой стоянке — пятнадцать минут, ни секундой больше. Он стоял у двери, смотрел на часы и, когда время истекало, начинал сигналить. Длинными, противными гудками, от которых вздрагивали даже те, кто уже вернулся в автобус. Те, кто не успевал, бежали к дверям под его матюки.

— Я же сказал — пятнадцать минут! — орал он на запыхавшуюся женщину с ребёнком. — Ещё раз опоздаете — поеду без вас! Поняла, чи шо?

Ребёнок плакал, женщина извинялась, хотя виновата была ровно настолько, насколько может быть виновата мать, которая тащит малыша через полстраны. А он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз. С чего бы вдруг? Кто дал ему право так смотреть на людей, которые возвращаются из ада? Которые, может быть, только что похоронили друзей, или сами тащат в себе осколки, или просто не спали трое суток, потому что их посёлок обстреливали?

Может, думает, что его рейс — это подарок? Что без него никак? Но выбора не было. Автобусов на Москву не мало, и этот «козёл конченый», как его окрестили в курилке на одной из стоянок, мало чем отличался от своих коллег. Даже так – не отличался вовсе ничем, это я понял, прокатавшись на этих рейсах следующие командировки.

Я сидел, прижимая к себе рюкзак с камерами, и слушал разговоры. Военные вспоминали своих, женщины — дома, старики — прошлую жизнь. И все, все без исключения, жаловались на водителя.

— На фронте легче, чем с ним ехать, — сказал молодой лейтенант с перевязанной рукой. — Там хоть понятно: если стреляют, значит, враг. А здесь — непонятно. Чего он такой злой? Мы ему денег заплатили, между прочим.

Кто-то ответил: «Привык, что война войной, а он тут царь и бог». И это было, наверное, самое точное объяснение.

На одной из стоянок, уже глубокой ночью, я вышел покурить. Водитель стоял у двери, пил кофе из термоса и смотрел на нас, курящих, с тем же выражением — смесью презрения и вседозволенности. Я подошёл, попросил прикурить. Он протянул зажигалку, не глядя.

— Долго ещё? — спросил я.

— Сколько ехать, столько ехать, — ответил он с тем самым говором. — А шо, не нравится? Можешь выйти.

— Не нравится, — честно сказал я. — Но выходить не буду.

Он хмыкнул, отвернулся. Я вернулся в автобус.

Ночью стало не легче. Спать в продавленных креслах невозможно. Ноги затекают, шея застывает. Кто-то храпел, кто-то ворочался, кто-то тихо молился. За окном — бесконечная трасса, редкие огни деревень, тёмные леса. Я смотрел в темноту и думал о Жабе, о Боксёре, о том пацане из Макеевки. Они там, под этими же звёздами. А я здесь, в этом вонючем автобусе, и злюсь на какого-то хама за рулём. Абсурд.

Под утро, где-то за Воронежем, я задремал. И мне приснился Батюшка. Он стоял, улыбался как-то печально, а потом развернулся и пошел в сторону рассвета. А за ним, виляя хвостом бежал верный пёс Гриша. Так они и скрылись в лучах утреннего солнца.

Я проснулся от того, что автобус резко затормозил. Водитель опять сигналил — кто-то замешкался на стоянке. За окном светало. Лучи встающего солнца били по глазам. Мы въезжали в Московскую область.

В Москву приехали рано утром. Я вышел из автобуса, размял затёкшие ноги и вдохнул воздух столицы. Он пах бензином, кофе и свободой. Водитель стоял у багажного отделения, выдавал сумки и всё так же смотрел на всех свысока.

— Счастливо, — бросил я ему на прощание.

Он даже не кивнул.

Целый день до ночного рейса в Ханты-Мансийск мы бродили по Москве. Смотрели на витрины, на спешащих людей, на бесконечные пробки, и чувствовали себя инопланетянами. Там, откуда мы приехали, жизнь измерялась не часами, а секундами между прилётами. Здесь — кофе, встречи, планы на вечер, бесконечная суета, которая казалась теперь почти неприличной.

Где-то на Белорусском вокзале, среди толпы, ожидая аэроэкспресс, я наконец набрал номер мамы.

— Мам, привет. Я в Москве. Возвращаюсь домой.

Она молчала секунду, потом спросила тихо:

— Ты где был, сынок?

Я рассказал. Всё. Про то, что всё это время был не в командировке в соседнем городе, а на войне. Но без лихих подробностей.

Мама заплакала.

— Я чувствовала, — сказала она сквозь слёзы. — Сердцем чувствовала, что ты не там, где говоришь.

Я стоял посреди вокзала, прижимая телефон к уху, и думал о том, что война — это не только передовая. Это ещё и эти сутки в автобусе с водителем, который считает себя богом. И эти слёзы матери. И это чувство, что ты никогда уже не будешь прежним.

Потом был самолёт, родной аэропорт, встреча с тогдашней семьей и коллегами. Мы ходили по телекомпании с важным видом, но старались не распространяться о пережитом. «Всё на видео, — отвечали мы на расспросы. — Материалы есть, можете посмотреть».

Долго ещё снились блиндажи и ракеты над головой. Долго ещё в ушах стоял тот самый гул, от которого закладывает уши. И долго ещё я вспоминал того водителя.

Эпилог ко 24 главе.

Я часто вспоминаю тех, с кем свела война. Жаба — он чинит провода и орёт ракетам «Пошла!». Боксёр, который с порванными связками рвётся обратно на штурм. Пацан из Макеевки, девятнадцать лет, с джойстиком в руках. Саид, потерявший сына и пришедший добровольцем. Батюшка, у которого дома осталась новорождённая дочь, а он здесь, в Запорожской степи, празднует день рождения под канонаду. Север, который в шестнадцать лет ушёл на войну, а теперь создаёт оружие, спасающее жизни. Мама Лена, которая в старом здании с метровыми стенами, среди павлинов и роз, возвращает к жизни тех, кого война почти забрала.

Они все — разные. Но есть в них что-то общее. То, что не даёт сломаться, когда вокруг свистит железо. То, что заставляет вставать и идти дальше. Даже когда кажется, что сил больше нет.

Я не знаю, что ждёт их завтра. Не знаю, кто вернётся, а кто останется навсегда в степи. Знаю только одно: они там. Между жизнью и смертью, между домом и войной, между правдой, которую им сказали, и правдой, которую они увидели сами.

И я с ними. Потому что теперь это и моя правда тоже.

Потом, спустя полтора месяца, я собрался и поехал во вторую командировку. С другим оператором. Но с теми же целями, задачами и амбициями. Побывать наконец на самом передке, на нуле. С этого похода я и начал свою книгу.

Но этим походом вторая командировка не ограничилась. Было ещё много всего.

О чём я сейчас и хочу поведать.

— Куда? — насторожился Костя.

— В Луганскую Республику. Там есть одно место. Реабилитационный центр. Его мама Лена держит. Она ещё с четырнадцатого года с нами. Столько народу через неё прошло — не сосчитать. И муж у неё главврач. Хорошие люди. Я вас отвезу.

Мы переглянулись. Луганск — это не ближний свет, но предложение звучало заманчиво.

— А далеко? — спросил я.

— Часа полтора, может, два. По нашим дорогам. Нормально, доедем. Я дорогу знаю.

И, не дожидаясь ответа, он снял промасленную мастерскую куртку, бросил её на ящик и решительно направился к выходу:

— Поехали!

Мы с Костей переглянулись ещё раз, пожали плечами и пошли за ним. Север устроился на заднем сиденье, откинулся на спинку и довольно прищурился:

— Ну что, погнали. Дорога дальняя, часа четыре, если без приключений.

Я завёл двигатель, и мы вырулили со двора. За окном потянулись знакомые уже пейзажи: разбитые дороги, сгоревшие остовы машин на обочинах, редкие сёла, где теплилась жизнь. Север всю дорогу рассказывал — про оружие, про бойцов, про то, как выживать под обстрелами. Он знал, кажется, всё. И всех. Где-то на полпути, в одном из городов ЛНР, нас тормознули. Машина, двое в форме. Обычная проверка, подумал я. Но Север вдруг хмыкнул:

— О, сейчас начнётся. Держитесь.

К посту подошёл упитанный лейтенант, заглянул в салон, и начал с характерным акцентом:

— Документы, пожалуйста. Куда едете?

Мы протянули паспорта, документы на машину, Север отдал военное удостоверение, какие-то бумаги. Лейтенант долго их вертел, потом вернул и как-то вкрадчиво спросил:

— А что везёте? Оружие, боеприпасы?

— Да нет, — ответил я. — Журналисты мы, людей навещаем.

Лейтенант отошёл к своей машине, поговорил с кем-то по рации, потом вернулся и с той же вкрадчивой интонацией произнёс:

— Ну, может, договоримся? А то у нас тут порядок, за проезд положено...

Я опешил. Первый раз за все командировки — на ДНР, на Запорожье — нас ни разу не пытались развести на деньги. Блокпосты были строгие, но честные. А тут...

Север усмехнулся и вышел из машины. Он подошёл к лейтенанту, положил руку ему на плечо и что-то сказал вполголоса. Тот закивал и буквально отпрыгнул от машины. Север вернулся, хлопнул дверцей:

— Поехали. Тут свои порядки, — бросил он, когда мы тронулись. — В ЛНР с этим похуже будет, чем у нас. Некоторые до сих пор думают, что война войной, а гешефт по расписанию.

— А что ты ему сказал? — спросил Костя.

— Сказал, что мы с батальона «Югра и что если он хочет проблемы, то может прямо сейчас позвонить нашему комбату. Он звонить не захотел.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Гаишники уже скрылись за поворотом.

— В ДНР такого не было, — заметил я.

— Там порядок жёстче, — ответил Север. — А тут всё ещё переходный период.

Наконец мы въехали в небольшой городок. Север уверенно показывал дорогу: налево, направо, мимо рынка, мимо старой церкви. Остановились у двухэтажного здания, похожего на старую больницу. Мы вышли из машины и замерли. Территория центра напоминала оазис посреди выжженной степи. Двухэтажное здание с идеально белыми стенами, ухоженные дорожки, клумбы с цветами — розы, лилии, какие-то незнакомые мне яркие бутоны. А за оградой, в просторном вольере, расхаживали павлины. Настоящие, с роскошными хвостами, которые переливались на солнце всеми цветами радуги. Рядом суетились какие-то экзотические птицы, названий которых я не знал. Всё это казалось нереальным — война где-то там, за горизонтом, а здесь, среди цветов и павлинов, жизнь шла своим чередом.

Север уверенно повёл нас к крыльцу, но я задержался на минуту, разглядывая этот удивительный контраст. Потом догнал его.

Внутри пахло чистотой, лекарствами и почему-то свежей выпечкой. Коридоры сияли — ни пылинки, ни соринки. На стенах — стенды с фотографиями, благодарственные письма, детские рисунки. Мы прошли мимо открытой двери в какую-то комнату, и я успел заметить: там, на стеллажах, стояли трофеи — каски, шевроны, осколки снарядов, наши и с сине-жёлтыми нашивками. Маленький музей войны посреди места, где войну лечили. Север постучал в дверь с табличкой «Заведующая отделением» и, не дожидаясь ответа, вошёл.

— Лена, привет! Своих привёл, журналистов из Югры. Помнишь, я рассказывал?

Из-за стола поднялась женщина. Я ожидал увидеть уставшую, замотанную тётку в бесформенном халате. Но передо мной стояла совсем другая женщина. Лет сорок пять — сорок восемь, стройная, подтянутая, с осанкой, которой позавидовала бы любая балерина. Рыжеватые волосы собраны в тугой хвост — ни одной выбившейся пряди. Белый халат сидел на ней как дорогой костюм. Но главное — глаза. Живые, тёплые, они смотрели на нас с такой материнской заботой, что я вдруг почувствовал себя нашкодившим школьником, которого простили, не успев наказать.

— Север, горе ты моё, — сказала она, обнимая его. — Опять с гостями? Ну проходите, раз свои.

Мы вошли. Кабинет был маленьким, но идеально организованным. На стенах — фотографии, икона в углу с горящей лампадкой, на стеллаже — банки с вареньем, стопки чистого белья, какие-то папки. Ничего лишнего. Всё на своих местах. Мы сели на старый диван, Север устроился на подоконнике. Я всё никак не мог отойти от контраста: снаружи — павлины и розы, внутри — идеальный порядок и эта женщина, которая двигалась так легко и быстро, будто за ней гнались. В каждом её жесте чувствовалась привычка к постоянному движению. Спортзал и фитнес ей заменяла, видимо, сама жизнь.

— Кушать хотите? — спросила Елена. – Сейчас обед, как раз оцените нашу кухню.

Мы сели на старый диван, Север устроился на подоконнике. И тут дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула молоденькая медсестра в белоснежном халате:

— Лена Николаевна, там в третьей палате...

Она осеклась, увидев Севера, и вдруг расплылась в улыбке:

— Ой, Север! Ты? Сколько лет, сколько зим!

Север спрыгнул с подоконника, подошёл к ней, обнял как родную:

— Катюха, привет! Ты всё ещё тут? Молодец!

Они общались легко, свободно, без тени той пошлости, что мы видели в Запорожье. Здесь всё было по-другому. Война свела этих людей, но не сломала в них человеческое. Они радовались встрече, как радуются старые друзья, которые не виделись вечность.

— А помнишь, как ты меня в 15-м выхаживала? — смеялся Север. — Я тогда с передовой приполз, весь в осколках, а ты меня отпаивала какими-то травами.

— Помню, — кивнула Катя. — Ты ещё всё время рвался обратно, а я тебя силком держала. Говорила: «Куда ты, дурак, не оклемался ещё».

— И правильно делала, — Север обернулся к нам. — Знакомьтесь, это Катя, одна из лучших медсестёр на всём Донбассе. Она тут с 14-го, как и Лена Ивановна.

Вошла ещё одна девушка, потом пожилая санитарка. Все здоровались с Севером, как с родным. Кто-то хлопал по плечу, кто-то обнимал, кто-то просто улыбался и кивал. И в этой суете не было ни капли фальши.

Я смотрел на эту сцену и думал о том контрасте, который разрывал моё восприятие. Там, в Запорожье, молодые росгвардейцы с блестящими глазами рассказывали о 14-летних местных девчонках как о трофеях. И это вызывало глухую тошноту. А здесь — здесь всё было по-другому. Север, который прошёл эту войну с самого начала, знал этих женщин годами. Они были для него не «добычей», а боевыми подругами, сёстрами, почти семьёй. И они встречали его как защитника, как того, за кого молятся по ночам.

— Садись, Катюха, с нами, — подвинулся Север. — Расскажи, как ты.

Она села, взяла кружку, и они начали вспоминать старые времена, тех, кто выжил, и тех, кто остался навсегда где-то в полях. Говорили тихо, иногда переглядываясь, иногда замолкая. И это было так естественно, так правильно, что у меня защипало в глазах.

Война — она разная. Она может озверить, а может и сплотить. Здесь, в этом маленьком кабинете, среди банок с вареньем и детских рисунков, она сплотила. И это было, наверное, главное чудо.

Мы сидели в её маленьком кабинете, пили чай с травами, и разговор сам собой перетёк в интервью. Пока без записи. Она сначала смущалась, отмахивалась: «Да что я говорить буду?» — но потом разговорилась. И чем дальше, тем больше я понимал, что передо мной не просто заведующая реабилитационным центром. Передо мной человек, который взял на себя ношу, неподъёмную для одного.

После царского обеда мы расположились на улице в небольшой беседке. Настроили камеры и интервью началось.

— Как нам вас представить? — спросил я.

— Директор Амвросиевского центра реабилитации Андреева Елена Николаевна, — ответила она чётко, по-военному.

— Можем говорить, где центр находится, или без привязки?

Она махнула рукой — тот самый жест, который я уже видел у многих здесь, означающий «всё уже не важно»:

— Да уже без разницы. Все и так знают. На карте Титовку найдите — и всё. Раньше скрывались, а сейчас смысл?

Я кивнул, и она начала рассказывать.

— После того, как уволились со службы, задумались: куда нашим раненым бойцам идти? Кто о них заботиться будет? Не у всех есть семьи. Многие с той стороны, где их никто не ждёт. Просто, можно сказать, без определенного места жительства.

Она замолчала, помешивая чай. В этом молчании не было паузы — была память.

— У нас есть подруга близкая, можно сказать, сестра. Москвичка. Мы с ней встретились, она спрашивает: «Место есть, где хотите делать?» Я говорю: «Есть». Эдуард Александрович, муж мой, главврач, показал ей. Она сказала: «Окей, начинайте работу. Давайте проект делать, давайте работать». Вот и начали.

— А что здесь было до вас?

— Ничего. При Советском Союзе — пионерский лагерь «Титовка». Колонна, что вы видели, — это оригинал старой колонны 1906 года, панская усадьба была. Потом при Украине пытались сделать оздоровительный центр, но до ума не довели, бросили. Потом, как мы говорим, немцы жили — мародёры, когда Амвросиевка под Украиной была, вытащили всё, что можно. Потом беженцы жили, скорая помощь стояла в одной из комнат... Ну и всё.

— То есть вы пришли на заброшенное здание?

— Да. И за 7 месяцев восстановили.

— Как?

Она усмехнулась — и в этой усмешке была гордость:

— Быстро. Мы сами и старые обои снимали, и плитку отбивали, мазали, штукатурили. Вместе со строителями работали. Документы дольше оформляли, чем строили. Думали, обойдёмся малой кровью — здание крепкое, метровые стены, только проводку сделать. А потом оказалось: по новому законодательству надо отдельную газовую котельную строить, отдельно стоящую. Раньше в корпусе была — запретили. Пришлось котельную строить новую, водоочистку, обратный осмос. Полы начали поднимать — а там грибок. Сорвали всё, перекрытия новые сделали. Стены сняли — а там профиль прогнил, делали некачественно, на одной стене три профиля, на них весь гипсокартон держался. Пришлось гораздо больше сделать, чем хотели.

— А сейчас что центр представляет?

— На данный момент 19 койко-мест. Принимаем только бойцов СВО. Раньше и гражданских брали, пострадавших в конфликте, но сейчас мест мало, на три месяца вперёд очередь расписана. Еле успеваем. 19 мест, 45 человек штата. Физиопроцедуры, водолечение, озокерит, ЛФК, массажи. Так поднимаем.

— Врачи?

— Невропатолог, главврач — это муж. Ещё девочка приезжает из Макеевки, тоже невропатолог. И психотерапевт. Остальное — медсёстры физиотерапевтических процедур.

— С какого года работаете?

— С 20-го. — Она задумалась. — СВО с 22-го, мы с 20-го начали. Сколько человек прошло? Не хочу обманывать, точную цифру не помню. Около 3–4 тысяч за 4 года. Статистику подавали, но сейчас не вспомню.

— Север говорит, что у вас на ноги реально встают.

Она оживилась, глаза загорелись тем самым светом, ради которого, наверное, стоило всё это затевать:

— Да. Вот Серёжа наш. Я горжусь этим парнем. Командир, сейчас уже воюет. Привезли его лежачим. Ранение тазобедренных суставов, после операций тромбозы, практически нулевая проходимость. За полгода, пока по операциям, вес набрал — около 140 килограммов. Мы его восемь человек не могли занести в корпус, неподъёмный был. А сейчас бегает, командует. Приезжает в гости.

Она перевела дух:

— И это не единичный случай. Вот сейчас у нас второй заезд, Родионов. Утром была коляска, в обед ходунки, а к вечеру уже с тростью. Я ему сказала: «Хватит, меняем транспорт. Бери палочку и вперёд».

— Это тот, что на крыльце сейчас?

— Да, он. Два заезда у нас.

— Планы на расширение?

— Огромные. Мы ещё до СВО взяли шефство над вторым корпусом. Будет 60 койко-мест. Наверху — те, кто сам передвигается, внизу — процедурные кабинеты и четыре палаты для колясочников. А этот корпус оставим только под коляски, 19 мест. Ещё добавим грязелечение, солевую комнату, стомат-кабинет. У ребят после контузий с зубами беда, а мы пока возим по местным стоматологиям. Своя будет — удобно.

— Кто помогает?

— Дарья Витальевна Федько. Её фонд «География сердца». Через него она нам помогает. Абсолютно частное лицо, москвичка.

— А государство?

— Нет. — Она ответила коротко, без обиды, просто констатируя факт.

— Почему?

— Потому что мы коммерция. На тот момент, когда открывались, нельзя было открыть НКО. Никакие общественные организации здесь запрещены. Пришлось открываться как юрлицо. Я на себя оформила. Всё. Коммерция. Считайте: 19 койкомест на 90 тысяч, зарплатный фонд 1 миллион 700. Убыточное предприятие. Чтобы государство помогало, надо перевести в НКО. Сейчас над этим работают. А пока — коммерсанты, помогать нельзя.

Она развела руками, но в жесте этом не было отчаяния. Скорее — привычка.

— Что нужно центру?

— Достроить второй корпус. И хотя бы маломальское покрытие ежемесячных расходов. Вот нас на Первом канале показали, правительство увидело, один месяц перекрыли. Спасибо им. Сейчас думают, как перевести нас в НКО.

Я слушал и понимал: это она говорит не о себе. О парнях, которые ждут очереди по три месяца.

— Хочу добавить, — вступил в разговор Север. — Помимо лечения, мы тут ещё как перевалочный пункт работаем. Из Москвы, Питера гуманитарку везут. Ребята с передовой приезжают, забирают. Кто не может — отправляем. Всё, что нужно: одежда, еда, снаряжение. Это тоже жизни сохраняет.

— С 2014 года на службе, — сказала мама Лена. — До войны я предприниматель, торговый работник. А на службе чем только не занимались. И стрелком была, и мамой. Комендант полка специального назначения.

— То есть вы не медик?

— Нет, я не медик. Эдуард Александрович — главврач, муж. А я так... — Она улыбнулась. — Просто мама.

Север усмехнулся, и в его усмешке была бесконечная нежность:

— Это мы когда вместе служили, тогда и пошло — мама Лена. А здесь продолжилось. Нас тогда, в 14-м, пацанами прибегали — кому 17, кому 18. Она забирала нас, в казарме держала, никуда не выпускала. Знала: если отпустит — найдём, куда побежать. И пойдём туда, где не пожалеют, не пощадят. Охраняла, пока подрастём. А в 18 мы уже ногами топотали: «Мы воины, нам на войну, а не казарму мыть!» Ну и...

Он замолчал.

— Большей части уже нет, — тихо добавила мама Лена. — Мариуполь, Марьинка, Авдеевка, Киев, Запорожье, Харьков. Везде были. Везде принимали участие. В самую горячую фазу они прошли. Тогда многие погибли. Сейчас нас очень мало осталось из того батальона.

Она посмотрела на Севера, и в этом взгляде была вся боль, которую не выплакать. Но она сидела прямо, с той самой идеальной осанкой, и хвост ни на миллиметр не сместился.

— Если каждый из нас спрячется в свою раковину, сядет у себя дома и будет думать: «Я состоявшийся человек, я не маленькая девочка, можно сидеть, варить борщ, растить цветы, в отпуск ездить» — до чего мы дойдём? Каждый должен делать то, что может. Я так считаю. И тогда у нас будет всё хорошо. А если каждый будет думать: «Моя хата с краю» — так и будет. Придут нехорошие люди, сделают «а-та-та», и что дальше? Надо будет — встанем и пойдём. Никто смотреть не будет.

Она замолчала, потом добавила совсем тихо:

— Надо будет — встанем и пойдём.

Мы сидели молча. Где-то в коридоре слышались шаги, приглушённые голоса. Жизнь в центре шла своим чередом.

— Ну что, всем спасибо, — сказала мама Лена, поднимаясь. — Всего хорошего.

— Спасибо вам, — ответил я. — За всё.

Она кивнула и улыбнулась той самой улыбкой, ради которой, наверное, стоило проехать тысячи километров.

Мы вышли на крыльцо. Павлины всё так же расхаживали по вольеру, распустив хвосты. Цветы на клумбах покачивались на лёгком ветру. Север молча закурил, глядя куда-то вдаль. Костя убирал камеру. А я думал о том, что вот они — настоящие герои этой войны. Не те, кто с орденами на парадах. А те, кто в тишине, в маленьких городках, в старых зданиях с метровыми стенами, день за днём возвращают жизнь тем, кто уже почти её потерял. Кто разводит павлинов и сажает розы посреди войны, чтобы те, кто выжил, знали: мир есть. Он ждёт. И ради него стоит жить.

И имя им — мама Лена.

Первый день после возвращения мы снимали награждение. Комбат Аксёнов вручал медали отличившимся. В местном ДК — ветхом, покосившемся здании с огромными белыми колоннами на входной группе, скрипящим паркетом и старыми жёсткими откидными стульями в актовом зале — призраками советского величия. Где-то недалеко ухало, но бойцы стояли по стойке смирно, и в глазах у них было что-то такое, что не передать словами. Гордость? Усталость? Или просто понимание: это их работа, их долг, их крест.

Потом была спонтанная поездка в Луганскую Народную Республику — буквально на один день. Костя узнал, что его знакомый лежит в госпитале, и мы рванули, чтобы записать с ним интервью. Палата, перебинтованные руки, запах лекарств — терпкий, почти осязаемый — и улыбка человека, который только что вытащил себя с того света. Он говорил тихо, но твёрдо: «Победа будет за нами».

С Вахтой Костя залетал на первый контракт в «Ахмате». И вот Вахта подписывает второй. Мы решили навестить его заодно и записать пару слов. Дорога заняла несколько часов, и когда мы вошли в палату, я увидел не только Костиного знакомого, но и ещё одного бойца. Он лежал на койке у окна, забинтованный, но смотрел бодро, словно солнце пробивалось сквозь тучи.

— Можно? — спросил я, кивнув на стул рядом.

— Садись, — ответил он. — Я Вахта. Позывной такой.

Я удивился: вахта — это же их сленг, работа по сменам. Он усмехнулся:

— Да, так и назвали. Я из Югры, посёлок Сибирский. Работал водителем на Южно-Приобском месторождении.

— Как решился пойти?

Он помолчал, собираясь с мыслями, словно взвешивая каждое слово:

— Конкретно не объяснишь, наверное. У меня племянник ушёл по контракту. Ванька, молодой пацан. И я подумал: как же он один будет за всю нашу семью отдуваться? Раз страна воюет, значит, и я должен быть там.

Он перевёл взгляд на окно, за которым виднелись обычные городские дома — такие мирные, такие далёкие от войны.

— Недавно читал книжку про немцев, про Вторую мировую. У них было такое понятие: даже если моя родина не права, это моя родина. Вот и я так решил.

— И как ты попал сюда?

— Через «Ахмат». Всё просто: нашёл сайт, позвонил, объяснили, куда ехать. Приехал в Грозный, оформили. Потом подготовка в Гудермесе, потом сюда, на территорию ЛНР. Дальше — война.

Я смотрел на его перебинтованные руки, на то, как он осторожно двигает плечом — будто каждое движение давалось с усилием, но он не показывал боли.

— Расскажи про ранения. Говорят, у тебя два было.

Он кивнул, будто речь шла о чём-то обыденном, о царапине или ушибе:

— Первый раз в июле, в Клещеевке. Обстреляли с АГСа. Вдвоём были, обоих зацепило. У меня три маленьких осколка попало. Вышли, отправили лечиться.

— Долго?

— Четыре недели. Но плечо долго не заживало, гноилось. Инфекция, наверное, вместе с осколком попала. Потом вернулся в расположение, опять поехал в Клещеевку. И только зашли — новая задача: доставить срочно генератор. Мы с малым пошли. Потом говорят: штурмовая группа выдвинулась, а связи у них нет. Надо рацию отнести. Малый знал дорогу, я там долго не был. Пошли вдвоём. И ещё до того, как дошли, нас накрыло.

Вот из таких задач и состоит повседневная жизнь бойцов между штурмами: отнеси, принеси... Вахта говорил спокойно, без надрыва, но я слышал, как скрипит зубами — будто сдерживал боль, которая рвалась наружу.

— Сначала АГС, не зацепил. А потом мина — «полька». И всё. Посекло. Рука, спина, бедро, таз. Много осколков. Не все вытащили, мелкие оставили. Сказали, закапсулируются или сами выйдут. Крупные, которые в грудной клетке, вытащили.

— И сейчас, после этого, снова туда?

— Да. — Он сказал это так, будто другого варианта и не было, будто это было так же естественно, как дышать. — Контракт у нас с Минобороны, но не на год, а на четыре месяца. 18 октября заканчивается. А у дочки 1 ноября день рождения, 14 лет, паспорт получать. Надо успеть.

Он улыбнулся впервые за разговор — улыбка вышла светлой, почти детской:

— Домой поеду, конечно. Подустал. На войну добровольно, скорее всего, больше не пойду. Отдохнуть надо. Но если мобилизуют — тогда что делать? Придётся.

— Тяжело привыкнуть к войне?

Он покачал головой:

— Я до сих пор до конца не привык. Потому что это постоянный риск, серьёзный. Можно окоп выкопать хороший, шансов больше, но всё равно есть шанс, что прилетит. Или на штурм поднимаешься — в любую секунду всё может кончиться. Кто то, может, привыкает, а я нет. Слишком экстремальная обстановка.

— Поддержка из дома чувствуется?

— Звонят, пишут, когда я на связи. На позициях связи нет, а так — переживают, ждут. Гуманитарка приходит. На позицию всё не завезёшь — опасно. Здесь, в больнице вот тоже кормят хорошо.

Он оживился, и в голосе зазвучали тёплые нотки:

— Вот в Енакиево нам гумпомощь привозили, в тот день операцию мне делали, лежал, не застал. Но главное — персонал. Хочу сказать большое спасибо коллективу этой больницы. У них отношение к нам исключительное, по палатам ходили, фрукты, шоколадки — угощали. Сколько нас через них проходит, а они как к родным. Без преувеличения. Даже уезжать не хочется.

— Медикаментов хватает?

— Всего хватает. Уколы, мази — всё есть. Койки новые, современные — это помощь из России. Всё оборудовано.

Я посмотрел на него, на этого парня, который после двух ранений собирался обратно, и спросил:

— Что скажешь тем, кто сомневается — идти или нет?

Он ответил жёстко и спокойно, будто высекал слова из камня:

— Ничего не буду советовать. Каждый должен решить сам. Это серьёзный шаг. Только сам для себя.

— А ты для себя решил?

— Да. Потому что моя страна воюет. Как бы ни было, я её гражданин. И не могу оставаться в стороне.

Он вздохнул и повернулся к камере:

— Привет югорчанам. Земляки, скоро увидимся. Мне осталось совсем немного, чуть больше месяца. Родне своей — спасибо, что звоните, пишете, переживаете. Скоро увидимся.

— Лицо замазать или так оставить? — спросил я.

— Давай так, — ответил он, поправляя бинт. — Всё равно что раненый, но живой. А это главное.

Я кивнул, и мы попрощались.

Потом был обратный путь, долгие размышления в машине. Вахта — обычный водитель с месторождения, который пошёл на войну, потому что не мог оставить племянника одного. Который выжил под миномётами, валялся в госпиталях и снова собирался на передовую. Который не даёт советов, но своим примером говорит всё.

Глава 19. Люди. Батюшка.

Идем в соседний дом, там, где сейчас живёт Батюшка. Он ждёт нас, уже проснулся, пьёт кофе за уличным столом. Встречает нас, здоровается, обнимаемся, как старые друзья. Смотрим усталыми, но добрыми глазами. Густая борода, в которой уже пробивается седина, и руки — тяжёлые, рабочие, которые ещё недавно держали руль учебной машины, а теперь держат автомат. В дали непрерывно ухают разрывы снарядов. Пахнет степью, соляркой и близкой войной.

— Ты присаживайся рядышком, — говорит он, пододвигая мне ящик вместо стула.

Я сажусь. Достаю камеру, но он машет рукой:

— Да ладно, потом включишь. Просто поговорим.

Но я всё же включаю. Потому что такие разговоры нельзя терять.

— Сань, — начинаю я осторожно. — Расскажи. Чем занимался до того, как всё это началось? Где жил, как вообще?

Он затягивается сигаретой, смотрит куда-то в темноту, где изредка вспыхивают зарницы.

— Жил обычной жизнью, — говорит он негромко. — Работал в автошколе обычным инструктором. 16 сентября расписался. Ну, то есть женился.

Он усмехается, но в усмешке этой нет веселья.

— В январе, получается, 30 числа мы выехали. 31 числа, 1 января мы заехали на Украину. В Запорожскую область. Сюда. Недалеко от посёлка Вербовое. Ореховское направление. А 3 января родилась дочь.

Он замолкает. Молчу и я. Где-то далеко ухает.

— Да, — говорит он, будто сам себе. — 3 января. Всё это время мобилизации... Когда она была беременна. То я на учениях, то здесь. И пропускаешь эти моменты счастливые, которые должны были быть. Рождение ребёнка, первые зубы. Всё.

Я смотрю на него и понимаю: он не жалуется. Он просто констатирует факт. Как будто война — это такая работа, где личное просто не учитывается.

— Мы заехали 31-го, с 31-го на 1-е, — продолжает он. — Нам сразу сказали: будьте осторожны, потому что идёт контрнаступление со стороны хохлов. Ну и всё. И в полной боевой готовности мы вышли с поезда, с эшелона — и поехали. И вот уже получается год здесь. Ну, год будет 26 числа.

— А как сложно было привыкнуть? — спрашиваю.

Он задумывается, словно взвешивает слова.

— Первые два месяца было... сами понимаете. С гражданки приехать — а тут всё взрывается, смерть. Конечно... непривычно.

— Непривычно?

— Да. Сейчас единственное: когда всё закончится, что делать на гражданке — пока не знаю. Бывают моменты, нравится даже. Захватывает. Иногда если один день не стреляют — уже как-то скучно, тоскливо на душе. Перенастроился организм. Привык к тому, что постоянная стрельба, постоянные прилёты.

Я смотрю на него и вижу, что он не шутит. Для него это действительно стало нормой. И от этого становится немного не по себе.

— Это же самое жёсткое место на Запорожском фронте, Работино? — спрашиваю.

— Да. До этого на Пятихатках были. Но в основном, война — она везде война.

— В чём твоя работа? Какая должность?

— Я из разведроты 55-го полка. Разведчик-сапёр. Работа у всех одинаковая: наблюдательные посты. Наблюдаем за противником, где он, что он, какое передвижение. С коптеров пацаны летают, передают координаты, координируют нашу артиллерию. Обычная работа разведки. Один погиб недавно, наш друг, Саня Волынец. Недавно хоронили его в Хантах. Ну, много трёхсотых. Кто в госпитале лежит... Я тоже затрёхсотился, просто не было возможности выехать. Вот эти дни были — жёсткое контрнаступление, очень много потерь. В госпиталь не принимали. Но у меня лёгкие ранения.

Он говорит об этом так, будто речь идёт о мелкой бытовой неприятности. Я смотрю на него внимательнее. Вроде цел, но кто знает, что там, под одеждой. А потом вспомнил – он же хромает.

— У тебя же День рождения, вот отмечали. Первый раз на фронте?

— Получается так.

— Как здесь вообще отмечают?

Он усмехается, качает головой:

— Да как обычный день. Здесь нет такого. Вот мы сейчас сидим, разговариваем — в любую секунду по рации скажут: «Всё, готовность номер один, 15 минут». Мы собираемся, уезжаем, всё. Нет такого, что захотел отдохнуть конкретно, там даже элементарно выпить баночку пива — не получится. Бывают, конечно, моменты, но в основном нет. Да и пить здесь не вариант.

Он кивает на пустую бутылку, стоящую на столе:

— Вот вчера, видишь, посидели. Но это редкость. И то — в любой момент можем сорваться.

— Чего не хватает здесь? Что нужно?

— Здесь, в принципе, всего не хватает, — говорит он буднично. — Если смотреть правде в глаза — техника разлетается на раз-два. То есть она даже больше месяца не живёт.

Он оживляется, начинает перечислять, как бухгалтер:

— Вот есть с нами купленные техники, что мы скидывались. «Буханка» была первая машина, которую мы ещё в Елань привезли из Ханты-Мансийска. Скинулись с пацанами, купили. Вот она на днях сгорела при контрнаступлении. Сейчас купили и пригнали Nissan Terrano — тоже с Ханты-Мансийска, из Советского. Там следственный комитет помог, ну и своими силами собирали.

— А из снаряжения?

— Большая нехватка в коптерах. Почему? Потому что у них натовское оборудование, и они любые коптеры глушат. Мы даже не успеваем подлетать к их позициям — у них сигнал теряется, и всё, улетают. FPV-шками можно, но FPV-шка, сами понимаете, — он делает паузу, — х*ле, она одноразовая. Носитель. Ты её уже обратно не вернёшь. То есть если полетела, значит должна попасть в цель, уничтожить цель. Обычные дроны не долетают. Есть, конечно, «Матрикс», как он называется, но он стоит 2 миллиона рублей. Здесь таких денег нет ни у кого, чтобы, грубо говоря, купить.

— А броня?

— В броне вообще проблема. Здесь есть деньги, а нет возможности где-либо её заказать, где-то приобрести. Один комплект хорошей брони стоит около 400 тысяч рублей. Чтобы и классом была высокая защита: шеи, плеч, напашники. Было бы меньше трёхсотых.

Он замолкает, потом добавляет тише:

— Конечно, от больших осколков она всё равно не спасёт, какая бы хорошая ни была. А вот от такой мелочи...

Он показывает на себя, на какое-то место на ноге.

— У меня вот пролетела. Мелочь, сука, но она тебя выводит из строя. Ты уже недееспособный, грубо говоря. Теряешь две недели времени, а пацаны за тебя отдуваются, потому что работают в твою смену. Когда, по идее, у них должен быть выходной.

— Какая броня нужна? Конкретно?

— Честно, не могу сказать именно фирму, потому что они всё равно делаются на заказ. Есть образец. Родственник, брат купил себе броню сам лично. Кредитнулся, много денег потратил. Вот он ходит... Тяжело, неудобно, но жизнь дороже.

— Расскажи про тот случай, когда пацана грузили. — Батюшка говорил об этом во время вчерашнего застолья, да камера не писала.

Он затягивается, смотрит в одну точку.

— Поступила команда, сбор 15 минут — уехали на боевую задачу под Работино. Нужно было держать оборону в танковой траншее, потому что заходили со стороны Украины люди. Нам нужно было держать оборону.

Он говорит отрывисто, будто заново переживает.

— И получилось так, пришли на позицию, там место было занято уже, грубо говоря, другими подразделениями. Ну, неразбериха получилась, потому что связи-то как таковой нету. Только включаешь эти «баофэнги» — сразу начинаются прилёты. Вот единственное, что здесь хорошо работает, это либо «Сфера», либо «Моторола». Но их негде купить.

Он машет рукой:

— А в отпуск когда едешь, думаешь: сейчас закуплюсь. Но у тебя дорога только в одну сторону 60 тысяч уходит, чтобы отсюда добраться до ближайшего аэропорта, до Сочи. Это тысяч 40-50. Плюс билет 20 тысяч. И ещё обратно. Считай, вся зарплата уходит, грубо говоря, только на то, чтобы съездить отдохнуть.

Он возвращается к рассказу:

— И вот получилось так, что мы зашли в атаку, начали метаться. Ну, по своей же вине, грубо говоря. Начался массированный артналёт с их стороны. Ну всё. Мы до ближайшего рва добежали. Все расселись, на дистанции заняли свои позиции. И получилось так, что он — рядом со мной — не успел присесть в этот момент. Ну и пробило ему колени, обе ноги.

Он замолкает, сглатывает.

—Оказали ему первую помощь. Ну как смогли, так оказали, грубо говоря. Ни врачи, ни специалисты. Всё, и потащили на точку эвакуации. На точке эвакуации, пока машина ехала, мы... Медика нашли, тоже был раненый, он приполз, помог. Перебинтовал, оказал первую помощь. Поменяли жгуты, потому что вот эти турникеты, которые к нам гуманитаркой приходят, китайские — они бесполезные. Они в любом случае сами растягиваются. Только ты напряжёшь ногу, либо где-нибудь зацепишь — всё, он расслабляется. Просто можешь вытечь, грубо говоря, за считанные минуты.

Он говорит, а я слышу, как скрипит зубами.

— Всё, машина подъехала. Мы взяли его на носилках и давай грузить в пикап. Это буквально проходило за считанные секунды, потому что там нельзя долго стоять. Интервал между прилётами — 10-15 секунд. С разных стволов, с разными снарядами. 80-е, 120-е, 152-е, там, «трёхсотки» летают, FPV-шки эти, дроны — вообще головы не поднять. Кассетные боеприпасы — это вообще... невыносимо.

Он делает глубокий вдох.

— Во-первых, на психику влияет. Там двое-трое суток находишься, потом приезжаешь и думаешь: ёб**ы в рот, как вообще повезло выжить. Столько трупов вот за тебой лежит... А так, тьфу-тьфу, в нашей роте пока ещё везёт, пока ещё держимся. Ну вот мы его погрузили. Машина только отъехала. Я повернулся — и, грубо говоря, там метрах в двух справа снаряд от меня упал. Мы втроём шли. Одного откинуло к дереву, меня ударной волной — тоже откинуло. Я сначала не понял, думал вообще мозги потекли. В каску осколок прилетел — я его вытащил, все мокрое под каской, рассечение на голове. Каску скинул, вроде голова целая.

Он трогает голову, будто проверяя, на месте ли шрам.

— И мелкие такие удары, как с кулака, как будто... как будто тебя в те места, куда прилетело, поударяло. Я сам встал и пошёл. Единственное, самое неприятное — осколок в спине. Ушёл в районе поясницы и застрял где-то. Долго место заживает, потому что ты постоянно шевелишься, не спишь... Не можешь нормально лежать.

Он смотрит на меня и вдруг улыбается:

— А так — в целом всё хорошо.

— Что самое важное на войне? Как остаться в живых? Совет новичкам.

Он не задумывается ни на секунду:

— Копать. Копать, просто тупо копать — и всё. Это единственный совет. Чем глубже копаешь, тем больше шансов, что выживешь.

Он подаётся вперёд, говорит жёстко:

— Есть такие, приезжают в лесополосу, выставляют просто тупо палатки, строят себе скамеечку, нахрен, и начинают сидеть. Это неправильно. Потому что в любой день они могут наступить, грубо говоря, продвинуться вперёд — и вас просто убьют. У вас не будет даже элементарной позиции. Мы с самого начала как-то приучились, что нужно копать. Мы тоже сначала не верили, но когда начались первые массированные обстрелы, тогда поняли. Когда начали метаться, как саранча, по лесу, по полосам, по полям, не зная, куда себя засунуть... Вот самое главное — твоя задача копать. А дальше уже всё по обстоятельствам.

— А страх?

— Страх испытываешь такой, что ты даже не понимаешь, что тебе нужно сделать. И ты вообще не понимаешь, в принципе, что происходит, когда вот именно снаряд прилетает уже по твоим позициям. Ты вот сидишь и думаешь: «Бл*дь, в тебя не в тебя, в тебя не в тебя». Короче, ну такие только мысли.

— А про противника что скажешь?

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Они вот, — кивает он в сторону, откуда доносится канонада, — 100-150-200 метров от нас, в той же лесополосе. Такие же пацаны, такие же славяне, грубо говоря. И мы ничем не отличаемся от них. Все думают, что украинская армия слабее нас. А почему она слабее должна быть? Вот чем она слабее? Такие же мужики.

Он говорит это спокойно, без злобы.

— Они тоже хорошо подготовлены?

— Да даже дело не в подготовке. Хоть мозги у них промыты, но они знают, за что они воюют. Вот ты представь, мы живём в Ханты-Мансийске. И приходят другие национальности, начинают устраивать дебош, стрельбу... Не все же люди знали, что творилось на Донбассе. Многие под влиянием СМИ думали, что это Россия всё делает. И тут такая ситуация — Россия, грубо говоря, по их словам, вторгается. Понятно, любой человек будет стоять до последнего за свой дом. Он здесь родился, у него здесь семья, у него жена и дети. Вот у них стимул.

Он делает паузу и добавляет тише:

— Да, то есть их тоже можно понять. Да, конечно.

Я молчу. Потому что в этих словах — вся правда, которую не говорят по телевизору.

— По новостям — и там, и там — везде ложь, везде враньё, — усмехается он.

— Как взаимоотношения в коллективе?

— Нормально, в принципе. Ругаемся, собачимся — это обыденность. Потому что все уже устали морально. Физически нет такой усталости, вот именно морально. Год на передке — и всё.

— В отпуске был?

— Да, первый раз был по рождению ребёнка. 14 дней дали без учёта дороги. Ну, с учётом — так и вышло 14. Второй раз — месяца два-три назад, тоже 15 дней давали. 16 даже получается с дорогой.

— А родился кто?

— Дочь. Вторая дочь.

— Вторая уже? Ничего себе.

— Да. — Он улыбается впервые за долгое время. — Старшей три года. Ну, или четыре... Она всё равно понимает, что папа на войне. Супруга переживает, вся семья переживает. Ни с того ни с сего всех забрали из дома, из нормальной жизни. Мы даже пожить вместе не успели, по сути.

Он замолкает, потом добавляет:

— Вот год пролетел, через пару дней будет 16 сентября — годовщина наша. А мы вместе-то не жили. Да, была бы ротация, хотя бы даже просто на месяц отдохнуть в зелёнку. Было бы супер.

— Что нужно для победы?

— Короче, для победы нам необходимы дроны, рации и броня. Она многое порешает. Во-первых, не будет так много трёхсотых. Да, от больших снарядов она не спасёт, никакая броня не спасёт. Но от мелочи... А мелочи много.

Он снова касается ноги.

— Поддержка? Было в декабре, привозили гуманитарку. Влажные салфетки, тушёнку, генератор, окопные свечи. Вот, кстати, окопные свечи — это вообще самое лучшее изобретение.

Он оживляется:

— Не надо тебе пилить дрова. Две свечи засунул в блиндаж, в печку — на 5-6 часов хватает. Во-первых, тепло стоит, дыма нет, и ты не спалишься. Труба не накаляется на улице — тепловизор не видит, что там кто-то есть. Очень хорошая штука.

— А массети?

— Маскировочные сети... Честно сказать, они как бы и хорошие, с другой стороны — надо правильно, грамотно их делать. Есть такие, которые приклеивают сверху на сетку. Их хватает на 3-4 дня. На солнце она нагревается — и потом рулоном снимается. Остаётся голая сетка. Но это не наши. Наши, из Ханты-Мансийска, хорошо делают. У меня одна в машине лежит. Женщина делает, хорошо. Просто нужно с цветом подгадывать. Массети надолго не хватает — неделю-две. Солнце здесь сильное, выгорает. Да и в принципе, когда ты сидишь в лесополосе, с любого дрона увидят, что на тебе сетка. Значит, там кто-то есть.

— Какие прогнозы на Запорожье? Устоим?

Он вздыхает:

— Всё зависит от нашего правительства. Если подгонят сюда усиление — не так, чтобы загонять по 100 человек, а нормально, массированно, как делают наши противники — батальонами загоняют на это направление и идут штурмы. У них очень много потерь, больше, чем у нас, но они продвигаются. У них слаженность работы штурмовиков и артиллерии. У нас такой слаженности нет.

— Снарядное голодание?

— Тоже присутствует. Не знаю почему. Все говорят, что заводы переполнены снарядами, девать некуда. А по факту здесь — нет снарядов. Кому верить? Где правда? Если такими темпами — мы не устоим. Ещё пара таких накатов — они Вербовое возьмут, и у них будет открытая дорога на Токмак. А цель у них — Токмак и Мелитополь.

— Что скажешь тем, кто сомневается — идти или не идти?

Он долго молчит. Потом говорит жёстко, без прикрас:

— Пропагандировать то, чтобы идти сюда — вы сами понимаете, бредятина. Любая контрактная служба, которая сейчас есть — это чистое мясо. Почему? Потому что всех отправляют сразу на передок, на контрнаступление. А мужики не подготовленные. Приходят, даже ни дня выстрела не слышали, в полной растерянности — их просто разбирают. Мы только успеваем таскать двухсотых, трёхсотых. Это бесполезно.

Он говорит зло, но не на меня — на систему.

— Я понимаю: если нас даже на ротацию закинут — мы не то, что более опытные, мы уже привыкшие. А других с зелёнки пригонят — они даже разрыва близкого не слышали. Начнётся массивный обстрел — будет много пятисотых. Будут убегать, потому что страшно. Это невыносимо страшно.

Он смотрит мне в глаза:

— Но кто хочет защищать Родину — пусть встают и идут. Нам тоже нужна замена, нужна подмога. Уже год здесь. Но сразу говорю: будет сложно. Читайте, интересуйтесь, как проходят штурмовые действия, как правильно наступать, какие позиции занимать, как копать окопы. Готовьтесь.

— Напоследок — привет родным.

Он поворачивается к камере. Взгляд усталый, но спокойный.

— Да, передаю большой привет своим родным: маме, отцу, жене, дочерям своим, бабушке, дедушке, дядькам. Огромный привет — что скоро вернусь живым, здоровым.

Он делает паузу, собирается с мыслями.

— Хочу большой привет передать жителям Ханты-Мансийского округа, кто помогает и выделяет какие-то средства для помощи здесь на фронте. Она необходима. Пусть даже мельчайшая — влажные салфетки, какие-то винты. Всё равно это пригодится в любом случае. Любая помощь — она помощь.

Он улыбается устало, но тепло:

— Спасибо.

Я выключаю камеру. Мы сидим молча. Где-то далеко ухает, но здесь, за этим столом, тихо. Батюшка смотрит на давно остывший кофе, потом переводит взгляд на меня.

— Ну что, журналист, — говорит он. — Будешь писать — напиши правду. Как есть. Просто про нас напиши. Про пацанов. Про то, что мы не герои, мы просто люди. Которые хотят домой.

Я киваю.

— Напишу, Саня. Обещаю.

Он поднимает кружку:

— Ну, за победу тогда.

— За победу.

И мы пьём остывший кофе, пока где-то там, за полями, продолжается война.

Глава 20. Прощание

Обед. Нам пора. Пожимаем руки. Смотрим в глаза. Здесь не говорят «до свидания». Здесь говорят «будь здоров» или «береги себя». Потому что никто не знает, увидит ли тебя завтра.

Саид жмёт руку крепко, по-мужски.

— Передавайте привет Югре, — говорит. — Пусть знают: мы здесь. Мы держимся.

Батюшка улыбается из-под густой бороды:

— Жене скажите, что скоро буду. Ребёнка обниму.

Я киваю. В горле ком.

Садимся в машину. Костян заводит двигатель. Сегодня он за рулём, по причине моей недееспособности. Отъезжаем.

В зеркале заднего вида остаются фигуры. Они стоят, смотрят вслед. Потом поворачиваются и уходят обратно — в свою войну, в свою работу, в свою жизнь, которая теперь навсегда разделена на «до» и «после».

Мы едем в закат. Где-то снова ухает артиллерия. Я уже не вздрагиваю. Оказывается, привычно. Мы еще вернемся сюда. И снова увидимся с парнями. Но это будет много позже. А сейчас впереди тот же опасный путь, но в обратном порядке: Токмак, странные деревни и хутора с их не менее странными обитателями, Мариуполь с Азовсталью. И, наконец, наша Макеевская квартира, где мы вздохнем спокойно. В путь. Жми, Костян.

Говорят, ночью над домом шныряла Баба-Яга. Один из самых страшных дронов. Вычисляя, где живут наши бойцы, скидывает на халупу килограммы смертоносной взрывчатки. Вообще – в мирной жизни – это грузовой дрон. Поэтому и на войне он загружается по полной. И способен уничтожить небольшую хату и всех, кто мирно спит в ней.

Парни что-то там кипишевали, шевелились. Но я, выпив столько, сколько не пил уже давно, плюнул на все и «чему быть – того не миновать», спал спокойно. На утро проснулся с головой что воздушный шар. Давно у меня не было такой мигрени.

Начал умолять парней сделать укол. Надеялся, что кто-то поделится своим промедолом. Но то ли уже ни у кого промедола не осталось, то ли зажали для серьезных ситуаций, но серьезного укола я не получил. Моя задница лишь полакомилась ампулами кеторола да нифопама. Держась за виски и вывалился во двор. Чуть стало полегче. Но от похмелья шатало во все стороны.

На утро мы оставили себе задачи – записать два интервью – с Саидом и Батюшкой. Костян уже выставлял камеры. Я пристроился на корточках перед старым диваном, на который приземлился Саид в полном боевом обмундировании. В нём чувствуется порода — не военная выправка, а что-то другое. Уверенность человека, который знает цену словам и не разбрасывается ими зря. Родом Саид из Советского. У этого мужчины непростая история: на СВО у него погиб сын. После чего он сам пришёл в военкомат добровольцем.

— Смотреть-то куда вообще?

— А куда хочешь. Ты главное говори.

Он затягивается, собирается с мыслями, и начинает. Голос у него ровный, чуть хриплый, без пафоса. Так говорят люди, которые уже всё для себя решили.

— Я являюсь пулемётчиком разведроты. Находимся мы на Запорожском направлении. Да, мы здесь с 1 января. Место дислокации практически не меняли. Плюс-минус двигаемся вдоль фронта. В принципе, здесь всегда.

— Как ты вообще здесь оказался? — спрашиваю. — По зову сердца? Или как?

Он смотрит на меня, и я понимаю, что вопрос не праздный. Здесь каждый имеет свою историю, и редко кто пришёл просто «по разнарядке».

— Специальная военная операция, она всех нас задела, — говорит он негромко. — Как мужчине, может быть, что-то в любом случае не давало покоя. Я пошёл добровольцем. Ну, сейчас в статусе мобилизованного. Я работал на хорошем предприятии — Газпром Трансгаз Югорск, в службе корпоративной защиты. Хочу передать кстати им сразу большой привет. Я Вас очень всех помню, люблю. Администрации Газпром трансгаз Югорска — спасибо вам за поддержку, за помощь.

Он замолкает, смотрит в сторону.

— Поддержка очень чувствуется здесь. Она очень нужна, и гораздо нам проще, когда нам помогают люди со стороны. Гуманитарная помощь — это очень важно.

— А чего не хватает? Что нужно?

Он усмехается, будто ожидал этого вопроса:

— Вы знаете, это, наверное, самые обыденные вопросы, очень частые. Потому что людей так много, которые это спрашивают и готовы помочь. В принципе, какой-то нам серьёзной помощи не требуется. Ну, может быть сейчас, к зиме ближе, нам понадобятся генераторы. Хотя они у нас есть, были — но они выходят из строя. По питанию у нас всё хорошо. А по техническому снабжению... Генератор неплохо бы, потому что здесь очень часто нет света, нет воды, а нам нужно электричество: заряжать радиостанции, батарейки, где-то свет включить.

Он перечисляет буднично, без надрыва. Просто факты. Я слушаю и поражаюсь: люди, которые каждый день рискуют жизнью, говорят о своих нуждах так, будто речь идёт о списке продуктов на неделю.

— В основном всё есть, и при первой же необходимости помощь нам оказывают. Также и Югра в целом, Ханты-Мансийский округ. Губернатор нам отправляла гуманитарную помощь. Поэтому всем спасибо.

— А если говорить про самое необходимое? Рации? Броня?

Саид кивает:

— Средства защиты, конечно, нужны. Они всегда нужны. Я, например, стараюсь немножко облегчить свою броню, шибко не обвешиваюсь. Но броня всегда нужна. Она в спросе.

Он поправляет лямку бронежилета, будто проверяя, на месте ли.

— Нужны радиостанции. Но ситуация такая, что радиостанции нужны дорогие. И может быть, не посильно людям собрать такую сумму. Потому что те радиостанции, которые у нас, они очень легко читаются противником. И на передовой со включенными радиостанциями — это ты равносильно что с флагом или с барабаном пришёл выполнять задачи. Это не есть хорошо. Поэтому мы их выключаем и находимся практически без связи.

Он делает паузу, давая мне осознать сказанное. Без связи. В разведке. Это же как без глаз.

— Нужны цифровые радиостанции. В лучшем случае, которые можно прошивать. И тем самым быть на связи. Вообще связь — это очень важно здесь. И отсутствие взаимодействия — это практически, не знаю, 60% ущерба для подразделения.

Он снова усмехается:

— Ну, говорю ещё раз: по поводу питания не переживайте, мы все сыты. Есть даже магазины, где мы можем что-то подкупить себе вкусненькое, сладенькое. А вот по техническому оборудованию — оно всегда в спросе. У нас нет возможности даже ремонтировать или купить запчасти. Поэтому генераторы сломанные — может быть, их можно будет отремонтировать, но потом...

Где-то вдалеке ухает. Саид не поворачивает головы. Привык.

— Расскажи про работу, — прошу я. — Какие задачи?

— Наша работа... — глубоко затягивается сигаретой. — Так как мы являемся разведротой — это чтоб как можно меньше тебя видели, меньше слышали и больше от тебя получали данных. Но сейчас это направление немножко, как говорится, такое стало, шумное. И задачи приходится выполнять разные: и прикрытие, и готовиться к конкретному боестолкновению, и к прямому стрелковому бою.

Он вздыхает:

— Ну, дай бог, чтобы этого было как можно меньше. И ребята чтобы были все здоровы. Чтобы как можно меньше раненых. Ну и тем более — конечно, погибших.

— Планы на будущее есть? Вернёшься на предприятие?

— Да, конечно. На предприятие это однозначно, меня там ждут. Планов можно строить много, и мечты есть тоже. Ну, я думаю, демобилизуемся там, посмотрим.

Он замолкает, смотрит куда-то вдаль.

— Сложно привыкнуть? — спрашиваю я, кивая в сторону, откуда доносятся разрывы. — К этому?

— Вы знаете, мы же люди здесь уже не молодые и все состоявшиеся мужчины, родители. Кто-то уже дедушка. Им всегда привыкнуть к чему-то новому сложно, потому что это совсем другой устой. У них семья, у них свои правила в семье, в доме. Они приходят сюда — и им опять что-то начинают объяснять. Это всегда сложно. Это называется притирки друг к другу, к быту, к распорядку. Постоянно что-то тебя не устраивает. Но таковы, как говорится, правила войны. И с этим уже трудно что-то поделать.

— А к страху привыкнуть можно?

Саид смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит:

— Ну, как сказал один правильный человек: если ты потерял чувство страха, то ты, наверное, немножко уже ненормальный психически. Чувство страха присутствует всегда, и к нему привыкнуть невозможно. Я так думаю. С этим приходится просто бороться. Не то чтобы даже смириться, наверное, а именно себя в этом страхе не потерять. Просто совладать с собой.

— Получается?

— Думаю, получается. Но всегда на грани... какого-то, не знаю, может быть, даже психоза. Вы это, наверное, вырежете лучше потом.

Я молчу. Он усмехается:

— Нет, мы вообще, как бы не хотим никто там оказаться в гуще событий, в пекле. Поэтому всегда ты думаешь о точке какой-то эвакуации.

— Сколько самое долгое приходилось под обстрелами сидеть?

Усмехается.

— Вы знаете, это было уже так давно, когда первые два выстрела прилетает в окоп — думалось, что это уже ой-ой-ой... Каждый день и каждый обстрел, он по-своему, наверное, жуткий. Честно вам скажу, что каждый, наверное, уже верит во что-то. В Бога, в Аллаха, в каких-то ещё богов. Молится в этот момент. И это правильно, может быть, если ему так легче. Кто-то поёт песни...

Он замолкает. Потом добавляет:

— Мой День рождения 21 августа. В этом году в тот день я просидел в лисьей норе, наверное, около 3 часов. Обстрелы не утихали. Снаряды сыпались с неба, один за одним. Но это было очень близко, поэтому я его запомню надолго.

Лисья нора – это реально норы, которые вырывают по бокам стенок в траншеях, окопах. Туда помещается человек, сложенный в три погибели. И все.

Я смотрю на этого спокойного, уверенного мужчину, у которого день рождения был не в ресторане с салатами, а в норе, под обстрелами, и понимаю, что после такого действительно либо сходишь с ума, либо начинаешь верить во что-то большее.

— Что скажешь коллегам, бывшим, всем, всей Югре? — спрашиваю я, перед тем как выключить камеру.

Он поворачивается к объективу. Спокойные, твёрдые глаза.

— Да, друзья мои, ребята, родные, близкие — большой вам привет. Не мастак говорить красиво. Всех помню, люблю. Ну и что — мы скоро встретимся, скоро увидимся, обязательно. Обнимаю.

Пауза.

— «Газпром Трансгаз Югорск», большой привет. ХМАО-Югра, спасибо за помощь, за поддержку. Ну и мои близкие в Советском — обнимаю вас. Детишки — целую.

Он смотрит прямо в камеру, и в этом взгляде — всё: и год на передовой, и потерянный день рождения, и погибший сын, о котором я не стал спрашивать, и вера в то, что это закончится.

— Победа будет за нами. Всё это скоро закончится. И мы приедем домой. И всё будет как прежде. Хорошо.

Я выключаю камеру. Мы сидим молча. Где-то снова ухает. Саид смотрит в сторону, откуда прилетело, и почему-то улыбается.

— Работаем, — говорит он. — Всё будет хорошо.

Эпизод 15. Ночь в расположении

Добираемся до позиции наших бойцов уже затемно. Еле успели до начала комендантского часа. Знакомимся с командиром взвода разведчиков Калиной. Свой мужик, сибиряк. Крепкий, немногословный. Но постоянно улыбается, и какое-то добро что-ли от него исходит… Тепло. Не знаю, как описать.

— Смотри, как темно, — говорю. — Машину не видно.

Где-то вдалеке глухо ухает.

— Артиллерия долбит, — кивает Костя. — Сколько у нас тут до передовой?

— 14 километров. Завтра у вас поле боя будет. Вон где-то, 2-3 километра прямо там, где посадка. Увидите ВСУ, — говорит Калина.

ВСУ. Впервые я слышу это так близко. Не в новостях, не в сводках. Здесь, в темноте, за несколько километров.

Знакомимся с парнями-разведчиками. Как раз на газовой горелке поспевает борщ. Узнаём рецепты нехитрой армейской кухни.

— А что за рецепт? — спрашиваю.

— А знаешь, когда сушат овощи в этих сушилках, потом пакетами присылают. А мы их уже сухими просто заливаем и варим. Это ж вкусненько получается. Да, сейчас вот попробуете.

Пока готовится ужин, парни читают международные новости, обсуждают текущую повестку. Разведчик должен обладать полной информацией.

— В ноябре офис президента должен будет начать обсуждать мирный трек, - цитирует Калина.

— Короче, у них последний шанс до ноября взять Токмак, - предполагаю я.

— Да у них этих шансов знаешь сколько было.

Борщ готов. Зовут к столу. Парни регулярно ездят в ближайший город, в данном случае Токмак, покупают выпечку, сразу ящиками. Так что сейчас поляна накрыта прям царская. Кроме борща – чебуреки, всяческие десерты к чаю. Ужин протекает под неторопливую беседу. Калина, жуя чебурек, довольно щурится:

— Знаешь, сколько мяса в чебуреках? — спрашивает он, обращаясь к товарищу. — А то обычно будто сп*здили — одно тесто.

Тот улыбается:

— Это у вас в Новосибирске так?

— Да нет, — отмахивается он. — У вас в Магнитогорске.

Вмешивается другой боец, с улыбкой:

— Не надо грязи. У нас в Екатеринбурге всё нормально. Да столько мяса, как тут, нету нигде, что вы.

Все смеются. На минуту кажется, что мы где-то в походе, на рыбалке. Но канонада за стеной напоминает, где мы на самом деле.

Далеко за полночь ложимся спать. Нас разместили на койках бойцов, которые сейчас на задании. Ночь проходит под долбежку вражеской артиллерии.

Заснуть не могу. Слушаю. Каждый удар — как молот по наковальне. Где-то там, в темноте, падают снаряды. Может быть, в пустое поле. Может быть, в людей. Я не знаю. И это незнание — хуже всего.

Эпизод 16. Утро. Передовая

Наконец наступает утро. Парни готовят завтрак, но нам не до еды.

— Так, — говорят. — Ну мы сейчас вас отправим на линию боевого соприкосновения. Ждём транспорт.

Мы стоим, переминаемся с ноги на ногу. В воздухе висит предвкушение — сейчас поедем, увидим настоящую работу. Костя-то уже боевой ветеран, а для меня это будет первый выход на передок! И тут в поле зрения появляется он.

Подполковник. С лицом, которое бывает у людей, давно и плотно дружащих с бутылкой. Красный, опухший, с мутными глазами. Он ещё не сказал ни слова, а уже понятно: сейчас будет весело.

— Вы кто такие?! — орёт он с ходу, хотя мы стоим в трёх метрах. Мат перекрывает даже отдалённые разрывы.

Пытаюсь объяснить: журналисты, Югра, согласовано, всё чин-чинарём. Но подполковника несёт. Он орёт, что мы тут всем мешаем, что у него боевая задача, а тут шастают непонятно кто. Завершает тираду ёмкой формулировкой: «А ну на х*й отсюда!»

Поездка на передок рушится на глазах. Я смотрю на Костю, Костя смотрит на меня. Всё? Неужели вот так просто — приехали, и всё?

И тут происходит неожиданное.

Из-за спины подполковника выходит мужик. Коренастый, крепкий, спокойный и уверенный, с хитринкой в глазах. На вояку не похож — скорее на успешного бизнесмена, который случайно затесался в окопы.

— Не обращайте внимания, — говорит он буднично. — Рабочие моменты. Пойдёмте, я вам кое-что покажу.

Подполковник ещё что-то бурчит, но как-то сникает. А мужик ведёт нас в сторону, где на ящиках разложены дроны.

— Ну вот с такими птичками мы работаем, — показывает он. — В основном это Mavic 3Т.

— Почему 3Т? — спрашиваю, ещё не придя в себя после разноса.

— Потому что хороший зум. Да по сравнению с другими аналогами... Небольшой, компактный, можно быстро перенести.

— На сколько хватает?

— Ну в среднем... При большом ветре, там сильном, 15-20 минут. Этот дрон может висеть и достаточно далеко от объекта, наблюдать за ним.

Я смотрю на него внимательнее. Представляемся, знакомимся.

— Я «Депутат». Работал в мэрии раньше. А здесь — дронами занимаюсь. Помогаю ребятам, чем могу.

Депутат. Бывший чиновник. С дронами. В окопах. Я мысленно перебираю свои представления о народных слугах — они дружно рассыпаются в пыль.

Рядом готовят боеприпасы. Парни ловко крепят что-то к беспилотникам.

— Вот готовим, — говорит один. — боеприпасы, «Воги». Этим и наносим поражение противнику.

Рация оживает голосами:

— Север, север, прием. 209-й принял. По 2103-му три выстрела, расход три. Всё, готов, работу завершил.

— Н-22, *матерщина*, орудие, выстрел!

Грохот. Совсем рядом. Я вздрагиваю. Бойцы даже не поворачивают голов. Депутат тоже смотрит куда-то в небо, будто прикидывает траекторию.

— Ой, хорошо! — доносится из рации. — Здорово попал, прямо в толпу. 18 человек.

18 человек. Я смотрю на пацанов. Молодых пацанов, таких же, как и я, которые только что убили 18 человек. Насмерть. Они улыбаются. Для них это работа. 18 человек. Кто они? Такие же, как тот пацан из Макеевки? Как Боксёр? Как Учитель? Кем бы они не были, они только что перестали существовать, где-то в нескольких километрах от нас.

Депутат перехватывает мой взгляд. Кивает спокойно:

— Здесь по-другому начинаешь считать. Ты или они. По-другому никак.

Я отгоняю мысли. Здесь нельзя думать. Здесь свои и чужие. Здесь работа.

— А ты давно здесь? — спрашиваю, чтобы переключиться.

— С самого начала, — отвечает он.

Он смотрит на подполковника, который всё ещё маячит на горизонте, и добавляет с усмешкой:

— А этот... он нормальный вообще, просто уставший. Тут все уставшие. Вы не обращайте внимания. Пойдёмте, я вам ещё кое-что покажу.

Мы идём дальше. А подполковник остаётся позади — красный, злой, но уже неопасный. Обычный мужик, у которого война давно стала работой, а работа — проклятием.

Таких здесь много.

Эпизод 17. Встреча

Так и не ощутив на себе, что такое настоящая боевая обстановка, но став свидетелями смерти 18 бойцов вражеской армии, возвращаемся на такси (так здесь называют БТР) в расположение.

На передок нас не пустили. Офицер с пропитым лицом на матах объяснил, что здесь вам не цирк, и велел убираться. Мы с Костей переглянулись: что, вот так просто собирать вещи и валить? Полтысячи километров, куча нервов позади — и всё?

Но тут вмешались свои. Ребята из разведроты, с которыми мы уже успели познакомиться, окружили нас плотным кольцом:

— Оставайтесь! Ну хоть на сутки. У нас тут Батюшка день рождения отмечает. Посидите с нами, поснимаете, как мы живём. Пообщаетесь с пацанами без спешки.

Я колебался. Задание не выполнено, сюжета нет. Но Костя посмотрел на меня и сказал:

— А давай. Всё равно уже темнеет. А тут — живые люди, не парадные. Это тоже материал.

И мы остались.

Вечер опустился на расположение быстро, как это бывает только на юге. Где-то вдалеке ухало, но здесь, в тыловой зоне, было относительно тихо. Ребята накрыли стол — прямо на улице. Достали тушёнку, хлеб, консервы, и — о чудо! — несколько бутылок пива. «По случаю праздника», — подмигнул Калина.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Подъехала Нива.

Батюшка — мужик с густой бородой, в камуфляже, с усталыми, но добрыми глазами — вышел из тачанки, чтобы поздороваться с нами. Костя в этот момент как раз выгружал камеру из машины. Поднял голову, взглянул на Батюшку — и замер. А потом как заорёт:

— БАТЮШКА?! ТЫ?!

Батюшка вскинул голову, вгляделся в Костю, и лицо его расплылось в такой улыбке, какой я не видел ни у кого на этой войне. Он тоже заорал:

— КОСТЯ?! Ё-моё, Костян!

Они рванули друг к другу, сшиблись в медвежьих объятиях, хлопая друг друга по спинам так, что пыль столбом. Я стоял рядом и сначала ничего не понимал.

— Вы чё, знакомы? — только и смог выдавить я.

Костя оторвался от Батюшки, глаза его блестели:

— Мы ж с ним в автошколе вместе работали! В Хантах! Он инструктором, я тоже! Господи, Саня, ты как здесь?!

Батюшка — а это и был Саня, он же Батюшка — только разводил руками, не в силах поверить:

— Костян, брат... Вот это встреча! Я когда уходил, даже не знал, что ты тут, что вы вообще... А ты с камерой! Журналист, значит?!

— Да мы вдвоём! — Костя обернулся ко мне, сияя.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Война — она ведь огромная, чужая, холодная. А тут — свои, земляки, которые вместе работали, учили людей водить машину, а теперь встретились в Запорожской степи, под гул канонады.

— Ну, мужики, — Батюшка хлопнул нас обоих по плечам. — Это судьба. Значит, надо отметить.

Договорились собраться вечером. Пока оставалось время, решили поснимать, чем занимаются разведчики в свободное время. Например, спортом.

— 16 килограммов тротила здесь, — показывает Саид самодельную штангу. Вместо блинов тяжелые противотанковые мины.

А ещё у наших парней есть настоящие боевые друзья — меньшие братья.

— Полыни наварили, сейчас кот от блох избавится, быстренько, - поясняет все тот же Саид. Парни начинают купать маленького белого котёнка в отваре из полыни. На глазах с него десантируются маленькие чёрненькие блохи.

А потом мы сели за стол. Пиво, тушёнка, пережаренная с яйцами – вместо торта, хлеб — и бесконечные разговоры. Батюшка рассказывал, как уходил, как женился, как родилась дочь, которую он видел считанные дни. Костя вспоминал автошколу, общих знакомых, курьёзы на дорогах. А я просто слушал и записывал, понимая, что именно это — настоящая правда. Не та, которую не пустили на передок, а та, что здесь, за этим самодельным столом, среди людей, которые когда-то учили других водить машину, а теперь учатся сами ходить под пулями.

Потом подошли Саид, Старый, другие ребята. Пиво лилось, разговоры становились всё откровеннее. Кто-то вспоминал дом, кто-то — погибших друзей, кто-то просто молчал и смотрел на звёзды, которые здесь, на войне, казались особенно близкими.

Я снимал. Камера писала эти лица, эти улыбки, эти глаза — уставшие, но живые. И я думал: вот она, настоящая встреча. Не та, что планируется в штабах, а та, что случается вопреки. Когда двое своих, с одной земли, встречаются в чужой степи и обнимаются так, будто война отступает хотя бы на этот вечер.

А где-то далеко ухало. Но здесь, за столом, было тепло.

Сентябрьское небо быстро почернело. Переместились в сарайчик, где над потолком тускнела электрическая 40-ватная лампочка. Веселье продолжилось там.

В углу сидит пёс. Большой, лохматый, с умными глазами. Это Гриша. Пёс непростой. Чистокровная овчарка. Получил контузию ещё в начале военных событий. Во взводе приносит пользу — предупреждает бойцов о грядущих обстрелах.

— Мы когда приехали в деревню, начали занимать дома. А до нас тут дэнэры жили. Ну они уехали домой. То ли демобилизация была, то ли что-то ещё. Смотрим, во дворе пес на привязи, у будки, а на будке написали записку: «Меня зовут Гриша, прошу любить и жаловать». Всё. И вот с того дня, с 1 января, он с нами постоянно, — рассказывает Батюшка.

— И он с нами всегда. Ты вот не услышишь вот этого звука, да? Знаешь, свист прилёта, что ещё, выход не всегда услышишь, да? А он слышит. Шевелится сразу, бежит в хату к нам, ложится и скулит. По глазам видно, что опасность, — рассказывает Старый.

— То есть он предупреждает вас?

— Именно.

Гриша лежит у печки, положив морду на лапы. Смотрит на меня. И я почему-то верю: он действительно знает. Он слышит то, что не слышим мы. И молчит. Просто лежит спокойно — и значит, можно не переживать.

Потом, уже глубокой ночью, когда пиво кончилось и разговоры стихли, Костя сидел рядом с Батюшкой и курил. Я слышал их приглушённый разговор:

— А помнишь, как мы с тобой учеников гоняли по площадке?

— Помню... Эх, Костян, кажется, что это было в другой жизни.

— В другой, Саня. Но мы здесь. И это тоже жизнь.

Они замолчали. Я поднял камеру, снял этот кадр: два силуэта на фоне тёмного неба, и где-то вдалеке — зарницы артиллерии.

Вот она, война. И вот они, люди.

Эпизод 13. Тени в степи

После Мелитополя мы двинулись дальше. Навигатор показывал короткий путь — через поля, просёлки, забытые богом сёла. Я крутил баранку и поглядывал на экран телефона, где зелёная линия маршрута виляла между серыми пятнами населённых пунктов.

— Нормально? — спросил Костян, кивая на дорогу.

— Должно быть нормально, — ответил я, хотя внутри уже заскребло: слишком тихо, слишком пусто.

Асфальт кончился быстро. Понеслась грунтовка, разбитая, пыльная, с глубокими колеями. Машина подпрыгивала на ухабах, подвеска жалобно скрипела. Вокруг — степь. Бескрайняя, жёлтая, выгоревшая под летним солнцем. Ни души. Только сухая трава, кусты, да редкие лесополосы, тянущиеся к горизонту, как щупальца.

С каждой минутой ехать становилось страшнее. Вокруг — ни наших блокпостов, ни военных. Только поля, поля, и где-то далеко — дымки, но непонятно, чьи. А навигатор упорно вёл нас куда-то вглубь, где даже карта казалась серой, не размеченной.

Вдруг из-за поворота вынырнуло село. Небольшое, приземистое, с побелевшими хатами, покосившимися заборами и крышами, покрытыми соломой. Мы въехали в него, и я сразу почувствовал взгляды. Они буквально впивались в стекло.

У крайнего дома стояли люди. Мужики в тёмных куртках, бабки в платках, парни с цепкими глазами. Они не махали руками, не улыбались. Просто смотрели. Провожали машину тяжёлым, недобрым взглядом.

— Не нравятся мне они, — тихо сказал Костян.

Я молчал. В горле пересохло. Мы чужие здесь. Машина с югорскими номерами, двое Костян – в гражданском, я в форме без опознавательных знаков. Для местных мы — кто? Оккупанты? Чужаки? Добыча?

Проехали ещё метров двести. За окном замелькали покосившиеся сараи, брошенные огороды. И снова люди. Стоят группами, смотрят в спину. У некоторых в руках — не поймёшь что, может, палка, может, ружьё.

Мысль пронзила, как током: если нас тут остановят, перегородят дорогу — что мы будем делать? Кричать? Звать на помощь? Помощи нет. Ближайший наш блокпост остался далеко. А у этих, скорее всего, есть оружие. У многих здесь оно есть. Спрятанное, но есть.

— Газуй, — сказал Костян. — Только спокойно, не рывком. Чтобы не подумали, что убегаем.

Я чуть прибавил. Машина пропылила по главной улице, мимо колодца, мимо магазина с заколоченными ставнями, мимо ещё одной группы мужиков, которые проводили нас взглядом и не шелохнулись.

Село кончилось так же внезапно, как началось. Снова потянулись поля. Я выдохнул, но лёгкие будто сковало.

— Всё, — сказал Костян. — Проскочили.

— Пока да, — ответил я. — А до следующего села?

Мы ехали дальше. Навигатор молчал, показывая, что до точки ещё километров восемьдесят. И каждый километр давил на психику. Потому что любая остановка, любой трактор на дороге, любой человек с лопатой мог стать последним.

Я вспомнил рассказы ребят: бывало, диверсанты переодевались в гражданское, ставили блоки, останавливали машины. Или просто местные, у которых ненависть копилась годами. Здесь всё перемешано: свои, чужие, те, кто ждёт, и те, кто ненавидит.

Мы проехали ещё одно село. Такое же сонное, с такими же взглядами. Здесь у забора стоял дед с палкой, похожей на берданку. Он посмотрел на нас, сплюнул в пыль и отвернулся.

— Может, зря мы поехали этой дорогой? — спросил Костян.

— Поздно уже, — ответил я. — Надо доехать.

Наконец впереди показались знакомые ориентиры — наши блокпосты, наши ребята. Когда мы проехали наш блокпост, я почувствовал, как отпускает. Руки на руле перестали дрожать, спина отлипла от сиденья.

— Ну что, — усмехнулся Костян. — Доехали.

— Доехали, — кивнул я. — Хотя пару раз чуть не...

Он махнул рукой:

— Главное — что доехали.

Я вышел из машины, вдохнул воздух, пахнущий соляркой и дымом. Здесь было безопасно. А там, за поворотом, остались те взгляды, те сёла и та тишина, которая может взорваться в любой момент.

Война — она не только там, где стреляют. Она везде, где ты чувствуешь себя чужим.

Эпизод 14. Город-призрак

После того как мы проскочили те сёла с тяжёлыми взглядами, мне казалось, что самое страшное позади. Мы выдохнули, даже пошутили что-то про навигатор, который решил нас угробить. Но, как оказалось, настоящий ужас ждал впереди.

Навигатор вёл нас в Токмак. Мы знали, что там нас должны встретить. Договорено, записано, всё по плану. Должны встретить — и повезут дальше. Но когда мы въехали в город, я понял: что-то не так.

Токмак был мёртв.

Я не знаю, как ещё это описать. Город стоял. Не разрушенный – абсолютно целый. Дома, улицы, перекрёстки, светофоры, которые давно не работали. Но в нём не было жизни. Ни огонька. Ни одной горящей лампочки в окнах. Ни фар встречной машины. Ни прохожего. НИКОГО.

Мы ехали по главной улице, и наши фары выхватывали из темноты витрины магазинов с заколоченными дверями, брошенные машины у обочин, чёрные провалы подъездов. Город выглядел так, будто его эвакуировали в спешке и забыли закрыть за собой дверь.

— Ни хрена себе, — тихо сказал Костян. Я сбавил скорость, вглядываясь в темноту. — Есть тут кто вообще?

Я достал телефон. Связи не было. Ноль. Вообще ноль. Ни мессенджеры, ни звонки, ни даже гудка. Телефон превратился в бесполезный кусок пластика.

— Не звонит, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, как в подушку.

— У меня тоже, — Костян кивнул на свой. — Мёртвый.

Мы остановились на перекрёстке. Вокруг — ни души. Где-то далеко, очень далеко, беспрерывно ухала артиллерия. Не как на передовой — рядом, а глухо, как сердцебиение гигантского зверя, который лежит в темноте и дышит. Бум-бум-бум. Без остановки. Этот звук был единственным доказательством, что мы не в параллельном мире.

— Что будем делать? — спросил Костян.

— Не знаю. Ехать дальше? Может, они в центре?

Мы поехали. Медленно, вглядываясь в каждый тёмный проулок. Город казался бесконечным. Одни и те же тёмные дома, одни и те же пустые улицы. Мы кружили, как в лабиринте, надеясь увидеть хоть какой-то признак жизни — машину, свет фонарика, дым из трубы.

Ничего. И вот тут меня накрыло. Страх, который я испытывал до этого, был понятным: страх мины, страх дрона, страх обстрела. Это был страх солдата. А здесь — здесь был страх потеряться. Страх остаться в этом мёртвом городе навсегда, без связи, без ориентиров, без надежды, что кто-то придёт.

— Костян, — сказал я. — Если нас тут никто не встретит... мы просто сдохнем? Заблудимся и сдохнем?

Он молчал. Смотрел на дорогу.

— Давай ещё круг, — наконец ответил он.

Мы сделали ещё круг. И ещё. Я начал запоминать ориентиры: разбитая остановка, покосившийся билборд, заброшенная заправка. Но они всё равно сливались в одну бесконечную череду теней.

И вдруг в свете фар мелькнули фигуры.

Люди.

Несколько человек стояли у обочины. В военной форме, но не нашей обычной. Кавказцы. Автоматы, бороды, спокойные, уверенные движения. Ахмат.

— Тормози, — выдохнул Костя.

Я остановился. Мы вышли. Ноги дрожали, но я старался не показывать.

— Здарова, — сказал один из них, подходя. Акцент, но слова наши. — Вы кто?

— Мы журналисты, — ответил я. — Нас должны были встретить. Связи нет. – Я назвал ориентир, где мы должны были встретиться.

— Тут связи вообще нет, — усмехнулся он. — Давно. Ладно, езжайте туда, - он объяснил нам дорогу.

Они сели в свой пикап и поехали. Мы — в другую сторону. И только тогда, когда мы выехали из города и впереди замаячили огни какого-то блокпоста, я позволил себе выдохнуть. Наконец впереди мы заметили пикап наших парней. Наконец-то.

— Живые, — сказал Костян.

— Ага, — ответил я. — Но это было... это было жутко.

Я обернулся. Токмак остался позади — чёрная масса на фоне чёрного неба. Город-призрак, который мы никогда не забудем.

Тогда, в ту ночь, я впервые понял, что война — это не только взрывы. Это ещё и тишина, которая может быть страшнее любого взрыва. И темнота, в которой можно потерять всё — включая самого себя.