«ВОЕНКОР» Эпизод 15-17
Эпизод 15. Ночь в расположении
Добираемся до позиции наших бойцов уже затемно. Еле успели до начала комендантского часа. Знакомимся с командиром взвода разведчиков Калиной. Свой мужик, сибиряк. Крепкий, немногословный. Но постоянно улыбается, и какое-то добро что-ли от него исходит… Тепло. Не знаю, как описать.
— Смотри, как темно, — говорю. — Машину не видно.
Где-то вдалеке глухо ухает.
— Артиллерия долбит, — кивает Костя. — Сколько у нас тут до передовой?
— 14 километров. Завтра у вас поле боя будет. Вон где-то, 2-3 километра прямо там, где посадка. Увидите ВСУ, — говорит Калина.
ВСУ. Впервые я слышу это так близко. Не в новостях, не в сводках. Здесь, в темноте, за несколько километров.
Знакомимся с парнями-разведчиками. Как раз на газовой горелке поспевает борщ. Узнаём рецепты нехитрой армейской кухни.
— А что за рецепт? — спрашиваю.
— А знаешь, когда сушат овощи в этих сушилках, потом пакетами присылают. А мы их уже сухими просто заливаем и варим. Это ж вкусненько получается. Да, сейчас вот попробуете.
Пока готовится ужин, парни читают международные новости, обсуждают текущую повестку. Разведчик должен обладать полной информацией.
— В ноябре офис президента должен будет начать обсуждать мирный трек, - цитирует Калина.
— Короче, у них последний шанс до ноября взять Токмак, - предполагаю я.
— Да у них этих шансов знаешь сколько было.
Борщ готов. Зовут к столу. Парни регулярно ездят в ближайший город, в данном случае Токмак, покупают выпечку, сразу ящиками. Так что сейчас поляна накрыта прям царская. Кроме борща – чебуреки, всяческие десерты к чаю. Ужин протекает под неторопливую беседу. Калина, жуя чебурек, довольно щурится:
— Знаешь, сколько мяса в чебуреках? — спрашивает он, обращаясь к товарищу. — А то обычно будто сп*здили — одно тесто.
Тот улыбается:
— Это у вас в Новосибирске так?
— Да нет, — отмахивается он. — У вас в Магнитогорске.
Вмешивается другой боец, с улыбкой:
— Не надо грязи. У нас в Екатеринбурге всё нормально. Да столько мяса, как тут, нету нигде, что вы.
Все смеются. На минуту кажется, что мы где-то в походе, на рыбалке. Но канонада за стеной напоминает, где мы на самом деле.
Далеко за полночь ложимся спать. Нас разместили на койках бойцов, которые сейчас на задании. Ночь проходит под долбежку вражеской артиллерии.
Заснуть не могу. Слушаю. Каждый удар — как молот по наковальне. Где-то там, в темноте, падают снаряды. Может быть, в пустое поле. Может быть, в людей. Я не знаю. И это незнание — хуже всего.
Эпизод 16. Утро. Передовая
Наконец наступает утро. Парни готовят завтрак, но нам не до еды.
— Так, — говорят. — Ну мы сейчас вас отправим на линию боевого соприкосновения. Ждём транспорт.
Мы стоим, переминаемся с ноги на ногу. В воздухе висит предвкушение — сейчас поедем, увидим настоящую работу. Костя-то уже боевой ветеран, а для меня это будет первый выход на передок! И тут в поле зрения появляется он.
Подполковник. С лицом, которое бывает у людей, давно и плотно дружащих с бутылкой. Красный, опухший, с мутными глазами. Он ещё не сказал ни слова, а уже понятно: сейчас будет весело.
— Вы кто такие?! — орёт он с ходу, хотя мы стоим в трёх метрах. Мат перекрывает даже отдалённые разрывы.
Пытаюсь объяснить: журналисты, Югра, согласовано, всё чин-чинарём. Но подполковника несёт. Он орёт, что мы тут всем мешаем, что у него боевая задача, а тут шастают непонятно кто. Завершает тираду ёмкой формулировкой: «А ну на х*й отсюда!»
Поездка на передок рушится на глазах. Я смотрю на Костю, Костя смотрит на меня. Всё? Неужели вот так просто — приехали, и всё?
И тут происходит неожиданное.
Из-за спины подполковника выходит мужик. Коренастый, крепкий, спокойный и уверенный, с хитринкой в глазах. На вояку не похож — скорее на успешного бизнесмена, который случайно затесался в окопы.
— Не обращайте внимания, — говорит он буднично. — Рабочие моменты. Пойдёмте, я вам кое-что покажу.
Подполковник ещё что-то бурчит, но как-то сникает. А мужик ведёт нас в сторону, где на ящиках разложены дроны.
— Ну вот с такими птичками мы работаем, — показывает он. — В основном это Mavic 3Т.
— Почему 3Т? — спрашиваю, ещё не придя в себя после разноса.
— Потому что хороший зум. Да по сравнению с другими аналогами... Небольшой, компактный, можно быстро перенести.
— На сколько хватает?
— Ну в среднем... При большом ветре, там сильном, 15-20 минут. Этот дрон может висеть и достаточно далеко от объекта, наблюдать за ним.
Я смотрю на него внимательнее. Представляемся, знакомимся.
— Я «Депутат». Работал в мэрии раньше. А здесь — дронами занимаюсь. Помогаю ребятам, чем могу.
Депутат. Бывший чиновник. С дронами. В окопах. Я мысленно перебираю свои представления о народных слугах — они дружно рассыпаются в пыль.
Рядом готовят боеприпасы. Парни ловко крепят что-то к беспилотникам.
— Вот готовим, — говорит один. — боеприпасы, «Воги». Этим и наносим поражение противнику.
Рация оживает голосами:
— Север, север, прием. 209-й принял. По 2103-му три выстрела, расход три. Всё, готов, работу завершил.
— Н-22, *матерщина*, орудие, выстрел!
Грохот. Совсем рядом. Я вздрагиваю. Бойцы даже не поворачивают голов. Депутат тоже смотрит куда-то в небо, будто прикидывает траекторию.
— Ой, хорошо! — доносится из рации. — Здорово попал, прямо в толпу. 18 человек.
18 человек. Я смотрю на пацанов. Молодых пацанов, таких же, как и я, которые только что убили 18 человек. Насмерть. Они улыбаются. Для них это работа. 18 человек. Кто они? Такие же, как тот пацан из Макеевки? Как Боксёр? Как Учитель? Кем бы они не были, они только что перестали существовать, где-то в нескольких километрах от нас.
Депутат перехватывает мой взгляд. Кивает спокойно:
— Здесь по-другому начинаешь считать. Ты или они. По-другому никак.
Я отгоняю мысли. Здесь нельзя думать. Здесь свои и чужие. Здесь работа.
— А ты давно здесь? — спрашиваю, чтобы переключиться.
— С самого начала, — отвечает он.
Он смотрит на подполковника, который всё ещё маячит на горизонте, и добавляет с усмешкой:
— А этот... он нормальный вообще, просто уставший. Тут все уставшие. Вы не обращайте внимания. Пойдёмте, я вам ещё кое-что покажу.
Мы идём дальше. А подполковник остаётся позади — красный, злой, но уже неопасный. Обычный мужик, у которого война давно стала работой, а работа — проклятием.
Таких здесь много.
Эпизод 17. Встреча
Так и не ощутив на себе, что такое настоящая боевая обстановка, но став свидетелями смерти 18 бойцов вражеской армии, возвращаемся на такси (так здесь называют БТР) в расположение.
На передок нас не пустили. Офицер с пропитым лицом на матах объяснил, что здесь вам не цирк, и велел убираться. Мы с Костей переглянулись: что, вот так просто собирать вещи и валить? Полтысячи километров, куча нервов позади — и всё?
Но тут вмешались свои. Ребята из разведроты, с которыми мы уже успели познакомиться, окружили нас плотным кольцом:
— Оставайтесь! Ну хоть на сутки. У нас тут Батюшка день рождения отмечает. Посидите с нами, поснимаете, как мы живём. Пообщаетесь с пацанами без спешки.
Я колебался. Задание не выполнено, сюжета нет. Но Костя посмотрел на меня и сказал:
— А давай. Всё равно уже темнеет. А тут — живые люди, не парадные. Это тоже материал.
И мы остались.
Вечер опустился на расположение быстро, как это бывает только на юге. Где-то вдалеке ухало, но здесь, в тыловой зоне, было относительно тихо. Ребята накрыли стол — прямо на улице. Достали тушёнку, хлеб, консервы, и — о чудо! — несколько бутылок пива. «По случаю праздника», — подмигнул Калина.
И тут случилось то, чего никто не ожидал. Подъехала Нива.
Батюшка — мужик с густой бородой, в камуфляже, с усталыми, но добрыми глазами — вышел из тачанки, чтобы поздороваться с нами. Костя в этот момент как раз выгружал камеру из машины. Поднял голову, взглянул на Батюшку — и замер. А потом как заорёт:
— БАТЮШКА?! ТЫ?!
Батюшка вскинул голову, вгляделся в Костю, и лицо его расплылось в такой улыбке, какой я не видел ни у кого на этой войне. Он тоже заорал:
— КОСТЯ?! Ё-моё, Костян!
Они рванули друг к другу, сшиблись в медвежьих объятиях, хлопая друг друга по спинам так, что пыль столбом. Я стоял рядом и сначала ничего не понимал.
— Вы чё, знакомы? — только и смог выдавить я.
Костя оторвался от Батюшки, глаза его блестели:
— Мы ж с ним в автошколе вместе работали! В Хантах! Он инструктором, я тоже! Господи, Саня, ты как здесь?!
Батюшка — а это и был Саня, он же Батюшка — только разводил руками, не в силах поверить:
— Костян, брат... Вот это встреча! Я когда уходил, даже не знал, что ты тут, что вы вообще... А ты с камерой! Журналист, значит?!
— Да мы вдвоём! — Костя обернулся ко мне, сияя.
Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Война — она ведь огромная, чужая, холодная. А тут — свои, земляки, которые вместе работали, учили людей водить машину, а теперь встретились в Запорожской степи, под гул канонады.
— Ну, мужики, — Батюшка хлопнул нас обоих по плечам. — Это судьба. Значит, надо отметить.
Договорились собраться вечером. Пока оставалось время, решили поснимать, чем занимаются разведчики в свободное время. Например, спортом.
— 16 килограммов тротила здесь, — показывает Саид самодельную штангу. Вместо блинов тяжелые противотанковые мины.
А ещё у наших парней есть настоящие боевые друзья — меньшие братья.
— Полыни наварили, сейчас кот от блох избавится, быстренько, - поясняет все тот же Саид. Парни начинают купать маленького белого котёнка в отваре из полыни. На глазах с него десантируются маленькие чёрненькие блохи.
А потом мы сели за стол. Пиво, тушёнка, пережаренная с яйцами – вместо торта, хлеб — и бесконечные разговоры. Батюшка рассказывал, как уходил, как женился, как родилась дочь, которую он видел считанные дни. Костя вспоминал автошколу, общих знакомых, курьёзы на дорогах. А я просто слушал и записывал, понимая, что именно это — настоящая правда. Не та, которую не пустили на передок, а та, что здесь, за этим самодельным столом, среди людей, которые когда-то учили других водить машину, а теперь учатся сами ходить под пулями.
Потом подошли Саид, Старый, другие ребята. Пиво лилось, разговоры становились всё откровеннее. Кто-то вспоминал дом, кто-то — погибших друзей, кто-то просто молчал и смотрел на звёзды, которые здесь, на войне, казались особенно близкими.
Я снимал. Камера писала эти лица, эти улыбки, эти глаза — уставшие, но живые. И я думал: вот она, настоящая встреча. Не та, что планируется в штабах, а та, что случается вопреки. Когда двое своих, с одной земли, встречаются в чужой степи и обнимаются так, будто война отступает хотя бы на этот вечер.
А где-то далеко ухало. Но здесь, за столом, было тепло.
Сентябрьское небо быстро почернело. Переместились в сарайчик, где над потолком тускнела электрическая 40-ватная лампочка. Веселье продолжилось там.
В углу сидит пёс. Большой, лохматый, с умными глазами. Это Гриша. Пёс непростой. Чистокровная овчарка. Получил контузию ещё в начале военных событий. Во взводе приносит пользу — предупреждает бойцов о грядущих обстрелах.
— Мы когда приехали в деревню, начали занимать дома. А до нас тут дэнэры жили. Ну они уехали домой. То ли демобилизация была, то ли что-то ещё. Смотрим, во дворе пес на привязи, у будки, а на будке написали записку: «Меня зовут Гриша, прошу любить и жаловать». Всё. И вот с того дня, с 1 января, он с нами постоянно, — рассказывает Батюшка.
— И он с нами всегда. Ты вот не услышишь вот этого звука, да? Знаешь, свист прилёта, что ещё, выход не всегда услышишь, да? А он слышит. Шевелится сразу, бежит в хату к нам, ложится и скулит. По глазам видно, что опасность, — рассказывает Старый.
— То есть он предупреждает вас?
— Именно.
Гриша лежит у печки, положив морду на лапы. Смотрит на меня. И я почему-то верю: он действительно знает. Он слышит то, что не слышим мы. И молчит. Просто лежит спокойно — и значит, можно не переживать.
Потом, уже глубокой ночью, когда пиво кончилось и разговоры стихли, Костя сидел рядом с Батюшкой и курил. Я слышал их приглушённый разговор:
— А помнишь, как мы с тобой учеников гоняли по площадке?
— Помню... Эх, Костян, кажется, что это было в другой жизни.
— В другой, Саня. Но мы здесь. И это тоже жизнь.
Они замолчали. Я поднял камеру, снял этот кадр: два силуэта на фоне тёмного неба, и где-то вдалеке — зарницы артиллерии.
Вот она, война. И вот они, люди.