Igorek1965

В 19 веке археологи, искавшие кости динозавров и древние окаменелости, платили местным жителям за каждую найденную деталь. В итоге находчивые копатели специально разбивали целые, бесценные скелеты на мелкие кусочки, чтобы сдать их по отдельности и заработать побольше. Наука рыдала, зато KPI по «количеству находок» зашкаливал. Аналогичная трагедия произошла со Свитками Мертвого моря: бедуины разрезали найденные свитки на мелкие части, чтобы продать каждый фрагмент отдельно.

В США эта болезнь ударила по инфраструктуре. Когда строили Трансконтинентальную железную дорогу, правительство платило компании Union Pacific субсидии за каждую проложенную милю. В Небраске вместо прямого маршрута инженеры в едином коррупционном порыве вычертили огромную петлю — Oxbow Route. Лишние 9 миль крюка не имели никакого смысла для логистики, но принесли строителям сотни тысяч долларов «из воздуха».

Но если «петля» в Небраске — это просто воровство, то ошибки министра обороны США Роберта Макнамары — это уже трагедия. Будучи фанатом цифр и математических моделей, он пытался управлять войной во Вьетнаме как конвейером Ford.

Когда генерал Эдвард Лэндсдейл робко заметил, что в формулах Макнамары нет переменной «чувства и воля вьетнамского народа», министр записал это карандашом в блокнот. А потом стёр. Он сказал, что если что-то нельзя измерить, значит, оно неважно. Главной метрикой стал body count (подсчёт убитых). Офицеры на местах, желая выслужиться, начали записывать в «враги» всех подряд, рисуя в Вашингтоне иллюзию скорой победы, пока реальная ситуация катилась в бездну.

В науке есть радикальный принцип, похожий на бритву Оккама — «Пылающий лазерный меч Ньютона» (также известный как «Бритва Алдера»). Его суть: если что-то нельзя проверить экспериментом (или измерением), оно вообще не достойно обсуждения.

Звучит здраво для физики, но в жизни это прямой путь к тому, что социолог Даниэль Янкелович назвал деградацией восприятия. Он описал это как спуск по четырём ступеням:

1. Сначала мы измеряем только то, что легко измерить.

2. Затем игнорируем то, что измерить трудно или что требует качественной оценки.

3. Третий шаг — мы решаем, что то, что нельзя измерить, не так уж и важно.

4. И финальный шаг — мы объявляем, что того, что нельзя измерить, на самом деле не существует.

И в этот момент мы становимся слепыми. Мы смотрим на мир через замочную скважину метрик, пока в комнате за дверью разводят кобр, ломают кости динозавров и проигрывают войны.

Не мое, но очень беспокоит и надеюсь с этим буду сталкиваться как можно меньше.

Из комментариев, мне понравилось:

Про метрики Джеф Безос хорошо сформулировал. Любая метрика содержит некоторые допущения которые держал в голове автор метрики. А поэтому:

- метрика должна быть краткосрочной (пока допущения актуальны, а автор доступен)

- эффективнее сравнивать разницу между двумя положениями, а не оценивать абсолютные значения.

- если метрика противоречит наблюдениям, метрику надо менять. Удачная метрика получается не сразу, а через несколько итераций.

При правильном использовании, хороший инструмент который позволяет делегировать принятие тактических решений вниз, сохранив наверху контроль за общим направлением. И измеримые результаты сразу, а не в конце квартала.

Я ждал депрессии.

Он пожал плечами:

— Было — ушло. Заработаю новое.

Через 3 года действительно заработал.

2000-е.

Сгорел дом у знакомого. Всё имущество — в пепле.

Я пришёл соболезновать.

Он спокойно пил чай:

— Главное, живы. Остальное приложится.

2008 год. Кризис.

Европейцы в панике — кредиты, вклады, работа.

Казахские знакомые — спокойны.

— Переживём. Не впервой.

Я не понимал — как можно так легко относиться к потерям?

Спросил у старого аксакала.

Он объяснил просто:

— Кочевник не мог таскать с собой много вещей.

Аул перекочевал — взял только необходимое.

Привяжешься к имуществу — не выживешь в степи.

— Поэтому казах ценит не вещи, а умение их добывать.

Потерял юрту — поставит новую.

Потерял стадо — вырастит другое.

Главное — навык, а не накопленное.

Учитель вспомнил ещё случай.

Друг-казах потерял телефон.

Европеец бы переживал неделю.

А тот сказал:

— Кому надо — найдут. Остальные не важны.

— Видите закономерность?

Европеец держится за вещи — боится потерять.

Казах отпускает — потому что знает, что вернёт.

Тысячи лет кочевой жизни научили:

материальное уходит и приходит.

Засуха, зима, переезд — теряешь всё постоянно.

Выживает тот, кто умеет отпускать и строить заново.

Кризис для европейца — потеря стабильности.

Для казаха — просто очередной переезд.

Неприятно, но привычно.

Учитель закончил:

— Они спокойны не потому что бесчувственные.

А потому что привязаны не к вещам, а к умению выживать.

Когда не цепляешься за материальное —

кризис проходит легче...!

Не мое. Но согласен.

Реальность состоит в том, что Россия – это одна из тех стран, которые однозначно не смогли пожать плоды четвёртой промышленной революции. Маленькая Швейцария каждый год экспортирует гораздо больше высокотехнологичных продуктов, чем Россия, в пересчёте по курсу доллара. Последний раз, когда я проверял, Швейцария экспортировала в 3–4 раз больше. У России огромное количество творческих научных сотрудников. Но почему с таким количеством учёных Россия не может извлечь экономическую выгоду из результатов этих исследований?

На мой взгляд, ключ к ответу лежит в разнице между изобретением и инновацией. Она есть. Для того чтобы изобрести что-то на рабочем столе в лаборатории, у вас есть компьютер, он работает. Ничего похожего раньше не было, мы вас поздравляем, если вы смогли это сделать, вы – изобретатель.

Инноватор – это гораздо больше. Инновационность означает – взять этот продукт или процесс и сделать его коммерчески успешным. Причём успешным не только для вас, для изобретателя, но и для общества. Противоречие и странность состоит в том, что у русских получается изумительно изобретать и очень плохо – заниматься инновациями. Позвольте привести вам несколько примеров. Русским учёным принадлежат две Нобелевские премии для разработки в области лазерных технологий. Но сейчас нет ни одной российской компании, которая занимала бы сколь-нибудь значительное место на рынке лазерных продуктов и технологий.

Электрические лампочки изобрели до Томаса Эдисона в России. По сути, Томас Эдисон вообще позаимствовал эту идею у Яблочкова, русского учёного. Но этот рынок захватили американские компании. И никакая российская компания с ними не стала конкурировать. Попов, русский учёный, передавал информацию по радиоволнам до Маркони. Но сегодня у России нет сколько-нибудь заметных успехов на международном рынке радиоэлектроники. Россия первой запустила искусственный спутник Земли, но сегодня у России менее 1% международного рынка телекоммуникаций.

Россия руками Сергея Лебедева создала первой в Европе электронный цифровой компьютер. Но кто покупает российские компьютеры сегодня? И ещё один пример, он вообще мало известен. Нефтяная индустрия в последние годы пережила революцию технологий гидроразрыва пласта. Практически никто не помнит, что этот процесс изобрели русские. Я вам могу показать научные статьи начала 50-х годов, где они абсолютно, на сто процентов, нарисовали процесс гидроразрыва нефтяного пласта. С этой технологией никто ничего не сделал.

Я могу продолжать и продолжать этот список… Почему? Это исключительно важный вопрос! Почему у русских так хорошо получается разрабатывать научные технологические идеи и так плохо – извлекать из них экономическую выгоду? Ответ кроется не в отсутствии талантов или способностей у российских инженеров и учёных, отнюдь! Это очень хорошие профессионалы. Ответ кроется в том, что России не удавалось выстроить общество, где блестящие достижения граждан могли бы находить выход в экономическом развитии. Все руководители России со времён царизма до нынешних времён полагали, что ответ на проблемы модернизации именно в технологиях, а не в социоэкономической среде, которая способствует развитию и коммерциализации технологии. Но идеи как таковые – это мало.

Я написал книгу «Одинокие идеи». Под ними я понимаю идеи, которые никто не разрабатывает. А у России очень хорошо получается изобретать, но не разрабатывать. Это непонимание очень чётко было мне продемонстрировано несколько лет назад, когда я приехал в Россию с руководителями и ведущими учёными из Массачусетского института технологий. Многие россияне спрашивали, как им сравняться с MIT в разработке сенсационной научной вещи. И наши учёные говорили, что ключ к успеху их института не просто в культуре MIT, но и в культуре Бостона и США в целом.

Но что это за элементы культуры, которые позволяют идеям разрабатываться и выливаться в коммерчески успешные предприятия? Это демократическая форма правления, свободный рынок, где инвесторам нужны новые технологии. Защита интеллектуальной собственности, контроль над коррупцией и преступностью, правовая система, где обвиняемый имеет шанс оправдать себя и доказать свою невиновность. Эта культура позволяет критические высказывания, допускает независимость. В ней можно потерпеть неудачу, чтобы попытаться ещё раз. Вот некоторые из неосязаемых характеристик инновационного общества.

Но русские, с которыми мы говорили, особенно в институтах и университетах, не понимали эти моменты. Они продолжали задавать конкретные вопросы по конкретным технологиям: нанотехнологии, информационные технологии, трёхмерная печать. Они спрашивали, какая конкретная технология может принести успех. Наконец, уставший от этих вопросов ректор MIT господин Райф повернулся к своему российскому визави и сказал: «Вам нужно молоко без коровы!»

В настоящий момент руководители России пытаются провести модернизацию. К сожалению, в русле своих предшественников, царей и советских руководителей, они пытаются отделить технологии от социополитических систем. Они говорят, что поддерживают «Сколково», этот амбициозный и дорогой клон Силиконовой долины рядом с Москвой. В то же время, должен сказать это, простите, они запрещают демонстрации, подавляют политических оппонентов и предпринимателей, у которых скопилось достаточно власти, чтобы бросить им вызов. Они перекашивают правовую систему в своих целях, они подписывают законы, которые обвиняют русских, которые сотрудничают в научных разработках с другими, они поддерживают авторитарные режимы.

Такого рода политика не может привести к развитию общества, где процветают рисковые предприниматели и инноваторы. Такая политика может привести только к возникновению общества, где люди втягивают голову в плечи, опасаясь быть наказанными. Модернизация, к сожалению, означает для них получение новых технологий при отказе от экономических и прочих принципов, которые эти технологии продвигают и доводят до успеха в других местах. Им нужно молоко без коровы. И до тех пор пока остаётся эта политика, научный гений русских людей, которых я так уважаю, останется экономически нереализованным.

Греф. Молчание было его ответом. Греф почему-то покраснел. Как красна девица.

При использовании материала просим указывать источник argumenti.ru

Моя попытка понять это простыми словами состояла в следующем: если верить американцам, то нынешняя политическая и экономическая система России мешает стране использовать собственные изобретения. А если менять систему, существующую сотни лет, то это неизбежно приведёт к новой революции, которая никому не нужна.

С одной стороны, их выводы кажутся сомнительными. С другой — отрицать факт, что русские создали множество великих идей, но почти не извлекли из них выгоды, трудно.

Материал взят отсюда: facebook.com/photo/?fbid=25979187278348505&set=a....

Через пару часов зашёл снова. Продавец говорит:
— Мы вам уже деньги отправили. Вы не видели? Я ещё сообщение с извинениями написала.

Оказалось, супруга взяла колбасу за 2600 тенге и добавила её к мясу. Продавец к сумме за мясо прибавила 26 тысяч вместо 2600.

Дико извинялась.