Igorek1965

Факты важнее мнений

Любой начальник в этой вертикали — винтик. Его карьера, зарплата и свобода зависят исключительно от вышестоящего начальства. Он физически не может защищать гражданина, если это противоречит воле министра или мэра. Он смотрит наверх, в сторону своего босса. На людей внизу ему плевать. Это не вопрос морали, это вопрос физики выживания системы. Реформировать такую вертикаль изнутри невозможно. Ей нужно сломать хребет.

Рецепт: Институт выборного шерифа

Единственный рабочий лом против централизованного насилия — это американский институт выборного шерифа. Без адаптаций. Просто скопировать код.

Механика: Шериф не назначается столицей. Он избирается жителями округа прямым голосованием.
Вектор: Его работодатель — не государство, а физические лица на его территории. Он боится не потерять благосклонность мэра, а потерять доверие избирателя.
Результат: Если начальник райотдела творит беспредел, вы бессильны. Если беспредел творит шериф — его карьера заканчивается на следующих выборах или через процедуру отзыва. Ему некуда бежать за спасительной вертикалью.

Местный щит

Это ключевой элемент, пугающий столичных бюрократов больше всего. На территории своего округа шериф обладает высшей правоохранительной властью. Не ФСБ, не федералы, не ведомственные спецслужбы.

Сценарий: столичная элита фабрикует дело и посылает спецназ захватить местный завод. В нашей системе местный начальник перекроет дороги. При системе шерифа — он выводит помощников на границу округа и заявляет: «Ваши ордера здесь — туалетная бумага. Разворачивайтесь, или я арестую вас за превышение полномочий».

Шериф — это локальный щит, который обнуляет волю центра на земле. Это иммунный ответ территории на паразитарное вторжение.

Условие: Оружие и право мобилизации

Шериф не может существовать в разоруженном обществе. У государства всегда численное превосходство. Если столица решит раздавить шерифа, его штатных сил не хватит.

Здесь работает древний механизм Posse Comitatus — право шерифа мобилизовать граждан. Но есть нюанс: в классическом виде этот акт в США ограничивает именно федеральные войска, а не полицию. Однако суть верна: если у населения нет легального оружия, шериф — просто болванчик. Если оружие есть — через час у его офиса стоят сотни вооруженных местных жителей, получающих статус официальных помощников. Это легализованное ополчение, защищающее свой дом. Против такой силы любая столичная группировка захлебнется.

Оружие в руках граждан — физическая гарантия того, что шерифу есть на кого опереться. Шериф — институциональная гарантия того, что вооруженные граждане не превратятся в банду.

Урок американской паранойи (Почему у них нет МВД)

В США нет всесильного Министерства внутренних дел (там оно считает гризли и управляет парками). Монополия на насилие там хирургически расчленена:

Городская полиция — нанята мэром, платят налогоплательщики города.

Шериф округа — выборный политик, независимый от Вашингтона. Его зарплату и операционный бюджет утверждает Совет округа (комиссионеры) из средств, собранных с местных налогоплательщиков. Он не получает денег из федерального центра, а значит, Вашингтон не может наказать его рублём (долларом) за непослушание.

Полиция штата — ловит нарушителей на хайвеях и выполняет функции дорожного патруля.

ФБР — федералы, которые не являются начальниками над местными. Это отдельное ведомство со своей строго очерченной юрисдикцией (межштатные преступления, терроризм, шпионаж). Они не могут отдать приказ шерифу.

Это не бардак, это архитектура недоверия. 18 тысяч независимых агентств, которые грызутся за бюджеты и не любят друг друга, гарантируют, что никто не сможет отдать приказ «прессовать оппозицию» по всей стране разом.

Вывод: Скотобойня или Свобода

Наше наследие — МВД — это армия оккупантов в собственной стране. С генералами, спецназом и системой внутренней поруки. Это структура, созданная не для защиты туземцев, а для защиты государства от туземцев.

Пока мы сохраняем монолитную пирамиду, меняются только вывески («милиция» -> «полиция») и фамилии министров. Конвейер по переработке граждан в номенклатурные капиталы работает без сбоев.

Свобода не спускается сверху. Свобода — это институты, которые делают невозможной узурпацию. Институт выборного шерифа вырывает силу из рук столичной бюрократии и возвращает её общине. Нам нужно ампутировать полицейскую вертикаль. Заменить её тысячами независимых, зубастых шерифов, опирающихся на вооруженный народ.

Дискуссионная часть: Почему это (вероятно) невозможно

Всё вышеописанное упирается в стену. Оно возможно только при свободном ношении оружия, сравнимом с американским. Но даже если допустить чудо и закон примут, нас ждет коллапс.

Проблема первая: Инерция и хаос.
Вряд ли мы все побежим закупаться автоматами. Но допустим, их нам раздадут бесплатно. Даже это простое действие (просто раздать) требует колоссальной инфраструктуры, учета и обучения. Наше общество к этому не готово от слова «совсем».

Проблема вторая: Политическая невозможность.
Закон о бытовом насилии (проекты и изменения) с 2017 года не принимали около 40 раз. Он так и остался без изменений. А закон об оружии — это смена самого базового общественного договора. Его не примут никогда. Элита не подпишет себе смертный приговор.

Проблема третья: Социальные риски.
Это я не говорю про людей, которые захотят отомстить. За что? Да за что угодно! Хоть за парковочное место. Статистика смертности от огнестрельного оружия в США — это не «цена свободы», это огромная социальная рана. Мы хотим свободы, но готовы ли платить такую цену? Увы, другой цены модель не предлагает.

Проблема четвертая (самая главная): Сепаратизм.
Всё это красиво. Но это не наш путь. Мы не придём к этому никогда. Знаете почему? Потому что у выбранного шерифа, обладающего вооруженным ополчением, моментально «съедет крыша» от власти. Он захочет отделиться. Сепаратизм неизбежен. Институт шерифа хорош для устоявшихся федераций, но для нашего унитарного сознания и географии он станет триггером распада.

Итоговая мысль:

Мы стоим перед жесткой дилеммой. Либо мы остаемся в рамках «скотобойни» с централизованным МВД и иллюзией реформ, либо мы запускаем процесс децентрализации, который неизбежно приведет к вооруженным конфликтам на местах и, вероятно, к распаду страны.

«Бог создал людей сильными и слабыми, а Сэмюэл Кольт сделал их равными». Это красиво. Но равенство — это еще и возможность убить друг друга за парковочное место. Путь в тысячу ли начинается с одного шага, но этот шаг нужно делать с открытыми глазами. Пока что мы выбираем статус-кво, потому что боимся последствий свободы больше, чем несвободы.

О чём я думаю сегодня.

В одних странах полицейского назначает министр. В других — выбирают жители.

В одних странах начальник полиции отчитывается перед столицей. В других — перед налогоплательщиками своего города.

Какая система лучше? Не знаю. Но мне кажется, что тот, кто защищает мой дом, должен знать меня в лицо. И я должен знать, кто он и почему он на этом месте.

А вы как думаете?

P.S. Только пожалуйста, не упоминайте США, как что то плохое в контексте этого поста, мы не лезем в политику, нам интересен только этот опыт. Опыт свободного ношения оружия со всеми вытекающими обстоятельствами.

И на всякий случай, а то есть товарищи которые начнут всякую ересь нести: я не призываю к смене власти, законов и так далее, все это гипотетические размышления.

Гораздо рациональнее с инженерной точки зрения было бы расположить нервные волокна за светочувствительными клетками, как у кальмаров. Но человеческий глаз сформировался в результате эволюционного развития хордовых, и его строение связано с особенностями формирования нервной системы из нервной трубки.

Эволюция не создаёт организм с нуля. Она изменяет уже существующие структуры, сохраняя их основные особенности. Поэтому результат далеко не всегда соответствует представлениям инженера об идеальной конструкции.

Эволюционные компромиссы человеческого организма

Грыжи межпозвоночных дисков, радикулопатии, дорсопатии, варикозное расширение вен, опущение органов малого таза, геморрой, сердечная недостаточность, ожирение, аппендицит, аспирация пищи, цинга, икота и многие другие состояния человека можно рассматривать в контексте эволюционных ограничений и несоответствия между древней биологией и современными условиями жизни.

Разумеется, не каждое заболевание непосредственно вызвано эволюционным происхождением человека. Однако многие особенности нашего организма действительно являются результатом компромиссов, сформировавшихся в ходе эволюции.

Икота — привет из далёкого прошлого

Из школьного курса биологии мы знаем, что эмбриональное развитие человека включает формирование структур, имеющих эволюционное происхождение. Однако утверждение, будто человеческий зародыш буквально проходит стадии развития рыб и амфибий, является упрощением.

Тем не менее некоторые наши рефлексы могут быть связаны с древними механизмами, существовавшими у предков позвоночных.

Например, существует гипотеза, связывающая икоту с механизмами дыхания древних водных животных. У головастиков резкий вдох и последующий выдох могли участвовать в обеспечении жаберного дыхания. У человека этот рефлекс сохранился, хотя теперь не имеет очевидного приспособительного значения и вызывает в основном дискомфорт.

Иными словами, даже безобидная икота может напоминать нам о том, насколько глубоко в нашем организме укоренилось эволюционное прошлое.

Прямохождение и проблемы с позвоночником

Прямохождение освободило передние конечности наших предков, создало новые возможности для использования орудий и стало одним из факторов, повлиявших на развитие человеческой руки и мозга.

Но у этого преимущества была и обратная сторона.

Вертикальное положение тела увеличило нагрузку на позвоночник, особенно на поясничный отдел. В результате человеческий позвоночник, унаследованный от предков, приспособленных к другим условиям передвижения, оказался не идеальным решением для прямохождения.

Дегенеративные изменения позвоночника, межпозвоночные грыжи и другие заболевания опорно-двигательного аппарата могут возникать по разным причинам, в том числе под влиянием возраста, генетики, нагрузок и особенностей строения позвоночника.

И всё это иногда начинается в возрасте, когда у человека только закончились юношеские прыщи и он уже начинает чувствовать себя венцом творения.

Варикозная болезнь: цена вертикального положения

Венозная система нижних конечностей тоже работает в непростых условиях.

Кровь должна подниматься от ног к сердцу, преодолевая силу тяжести. В этом процессе участвуют венозные клапаны и мышечная помпа нижних конечностей.

При нарушении работы клапанов кровь может застаиваться, давление в венах повышается, а сосуды постепенно расширяются. Это способствует развитию варикозной болезни.

Таким образом, вертикальное положение тела создаёт дополнительную нагрузку на венозную систему. Но варикоз не объясняется исключительно воздействием столба жидкости: важную роль играют также наследственность, состояние венозной стенки, возраст и другие факторы.

Аппендикс: рудимент или полезный орган?

Аппендикс традиционно рассматривался как рудимент — остаток структур, игравших более значительную роль у далёких предков.

Иногда его связывают с органами пищеварительной системы растительноядных млекопитающих, у которых развитые отделы кишечника участвуют в переваривании растительной клетчатки.

Однако сегодня известно, что человеческий аппендикс не является бесполезным органом. Он связан с иммунной системой и кишечной микробиотой.

Тем не менее аппендикс может воспаляться, вызывая аппендицит, который остаётся серьёзной хирургической проблемой.

Получается своеобразный эволюционный компромисс: орган сохранил определённые функции, но одновременно может стать источником опасного заболевания.

Почему мы можем подавиться?

У млекопитающих дыхательные и пищеварительные пути пересекаются в области глотки. Поэтому человек не может одновременно нормально дышать и глотать.

Такая анатомия позволяет нам дышать через нос и рот, а также обеспечивает сложную работу глотательного аппарата. Но у неё есть и существенный недостаток: пища или жидкость могут попасть в дыхательные пути и вызвать удушье.

Кроме того, особенности строения верхних дыхательных путей связаны с возникновением некоторых нарушений дыхания во сне, включая обструктивное апноэ.

Эволюционное происхождение этой особенности связано с глубокими изменениями дыхательной системы позвоночных в процессе перехода от водной среды к наземной жизни.

Наш организм не был спроектирован заново для жизни на суше. Он сформировался на основе древних анатомических структур, которые постепенно изменялись и приспосабливались к новым условиям.

Возвратный гортанный нерв: эволюционный крюк

Особенно показателен пример возвратного гортанного нерва.

Он входит в состав блуждающего нерва, спускается в грудную клетку, огибает крупные сосуды, а затем возвращается вверх к гортани.

С инженерной точки зрения возникает закономерный вопрос: зачем прокладывать такой длинный маршрут, если расстояние от места выхода нерва до гортани составляет всего несколько сантиметров?

У жирафа длина возвратного гортанного нерва может достигать нескольких метров.

Как известно из личного опыта, чем сложнее конструкция, тем больше потенциальных точек отказа. Так зачем же природа создала такую длинную и неудобную структуру?

Но природа ничего не «создавала» в инженерном смысле. Этот нерв сформировался в процессе эволюции позвоночных.

У далёких предков человека и других позвоночных нервные структуры, связанные с жаберными дугами, располагались иначе. По мере изменения строения тела, перемещения сердца и крупных сосудов, а также удлинения шеи нерв сохранил свой первоначальный маршрут.

Он не стал прокладываться заново по кратчайшему пути.

Именно поэтому у жирафа этот эволюционный крюк достигает впечатляющей длины.

Все мы знаем, что у рыб нет шеи. Но именно от древних водных предков мы унаследовали значительную часть анатомических особенностей, которые сегодня кажутся нам странными.

Сердечная недостаточность: древний механизм, работающий против нас

Организм позвоночных сформировался в условиях, когда травмы и кровопотери представляли серьёзную угрозу жизни.

При снижении объёма циркулирующей крови организм активирует механизмы, направленные на сохранение воды и солей. Это помогает поддерживать кровообращение и давление.

Однако при сердечной недостаточности ситуация иная.

Когда сердце теряет способность эффективно перекачивать кровь, например после повреждения сердечной мышцы при инфаркте миокарда, снижается сердечный выброс. Организм воспринимает ухудшение кровоснабжения органов как сигнал опасности и активирует механизмы задержки жидкости.

В результате жидкость может накапливаться в организме, вызывая отёки, застой в лёгких и другие проявления сердечной недостаточности.

Получается парадокс: механизм, который когда-то помогал пережить кровопотерю, при нарушении работы сердца может усугублять состояние.

Диуретики — мочегонные препараты — действительно широко применяются при сердечной недостаточности для уменьшения избыточной жидкости. Однако лечение этого заболевания не сводится только к их приёму: используются также препараты, влияющие на работу сердца, сосудов и гормональные механизмы, а выбор лечения зависит от конкретной формы заболевания.

Ожирение и «экономный генотип»

Одну из эволюционных гипотез ожирения предложил антрополог Джеймс Нил. Она получила название «гипотеза экономного генотипа».

Суть гипотезы заключалась в том, что предки современного человека, жившие в условиях непредсказуемой доступности пищи, могли получать преимущество благодаря способности эффективно запасать энергию в виде жировых отложений.

В периоды изобилия организм накапливал энергию, а во время голода использовал эти запасы.

Такой механизм мог быть полезен в условиях чередования благоприятных и неблагоприятных периодов.

Но современный человек живёт в совершенно иной среде.

Высококалорийная пища доступна практически круглосуточно и круглый год. Физическая активность для добывания пищи больше не требуется в прежнем объёме.

В результате механизмы, которые когда-то помогали выживать, в определённых условиях могут способствовать развитию ожирения.

Ожирение, в свою очередь, связано с повышенным риском сахарного диабета второго типа, сердечно-сосудистых заболеваний и других нарушений.

При этом гипотеза «экономного генотипа» остаётся именно гипотезой. Она не объясняет все случаи ожирения и не является единственным научным объяснением его распространения.

Организм, который не рассчитан на офисное кресло

Человеческий организм формировался в условиях, где движение было неотъемлемой частью жизни.

Чтобы добыть пищу, нужно было искать корешки, охотиться на мелкую дичь, переносить тяжести, преодолевать расстояния и спасаться от хищников.

Сегодня для получения еды иногда достаточно открыть холодильник или нажать несколько кнопок.

А организм за это время практически не изменился.

Физическая активность оказывает существенное влияние на сердечно-сосудистую систему. Во время работы мышц увеличивается кровоток, изменяется нагрузка на сосудистую стенку и активируются механизмы, связанные с выработкой оксида азота — NO.

Оксид азота участвует в расширении сосудов и поддержании нормальной функции эндотелия — внутренней оболочки сосудов.

Регулярная физическая активность помогает поддерживать здоровье сердечно-сосудистой системы, улучшает физическую работоспособность и снижает риск ряда хронических заболеваний.

Но ожидать, что эволюция за несколько поколений создаст специальный механизм, позволяющий получать все преимущества движения от простого сидения на стуле, было бы странно.

Пока такой механизм не появился, приходится двигаться самостоятельно.

Геморрой и сидячий образ жизни

Длительное сидение может способствовать развитию или обострению некоторых заболеваний, однако утверждение, что геморрой является исключительно профессиональной болезнью водителей и офисных работников, было бы неверным.

Геморрой связан с изменениями сосудистых структур анального канала. На его возникновение и развитие влияют различные факторы, включая хронические запоры, натуживание, особенности питания, беременность и другие обстоятельства.

Сидячий образ жизни может усугублять некоторые факторы риска, но не является единственной причиной заболевания.

Кстати, существует известная версия, согласно которой Наполеон проиграл битву при Ватерлоо из-за болезненного геморроидального узла, мешавшего ему нормально сосредоточиться.

Однако это историческое предположение, а не достоверно установленный факт.

Тем не менее сама история прекрасно вписывается в нашу тему: иногда даже самые грандиозные события человеческой истории могут зависеть от несовершенств человеческого тела.

Внутренняя рыба

Все эти особенности строения и эволюционные компромиссы связаны с тем, что антрополог и палеонтолог Нил Шубин назвал «внутренней рыбой».

«Внутренняя рыба» — это образ, объясняющий, почему человеческий организм хранит в себе следы далёкого эволюционного прошлого.

Человек возник не как готовый проект, созданный специально для сидячей работы, автомобилей, офисов и корпоративных мероприятий.

Он стал одним из звеньев непрерывной эволюционной цепочки, в которой древние водные позвоночные постепенно освоили сушу, а их потомки претерпели множество изменений.

Если на «Запорожец» поставить двигатель от болида Формулы-1, он всё равно не сможет безопасно развить скорость, о которой мечтают юные стритрейсеры.

Конструкция «Запорожца» просто не рассчитана на такие нагрузки. На большой скорости он рискует превратиться в груду металла, огорчив всех участников дорожного движения.

Пример, конечно, условный. Но он хорошо иллюстрирует общий принцип: невозможно радикально изменить одну часть сложной системы, не затронув остальные.

Наш организм устроен примерно так же.

Мы получили мощный мозг, прямохождение, сложную нервную систему и множество других преимуществ. Но всё это было построено на основе уже существующей биологической конструкции.

Поэтому человеческое тело далеко от совершенства.

Вместо заключения

Если мы сумеем избавиться от антропоцентрической иллюзии и осознать себя не венцом творения, а промежуточным этапом сложного эволюционного процесса, возможно, мы начнём иначе относиться к собственному организму.

Человек — это не идеально спроектированный механизм, а результат миллионов лет постепенных изменений, случайностей, компромиссов и приспособлений.

Мы — потомки древних рыб, которые когда-то вышли из воды и начали осваивать сушу.

Мы унаследовали от них не только фундаментальные особенности строения тела, но и множество ограничений, которые до сих пор влияют на нашу жизнь.

И если мы научимся лучше понимать собственную биологию, то, возможно, станем внимательнее относиться к своему здоровью, беречь наше хрупкое тело и уважать других участников этой эволюционной эстафеты — независимо от пола, размера и вида.

Потому что человек, при всех его достоинствах, — не вершина какого-то заранее заданного проекта.

Он просто один из результатов великого и продолжающегося процесса эволюции.

П.С. И кто теперь скажет, что мы творенье божие по образу и подобию? Разве у бога может быть геморрой?

Потом он уходил. До завтра.

Я лежала напротив, — с капельницей в вене, — и смотрела в потолок. И считала. Кто ко мне придёт.

Первую неделю я реально считала. Составляла в голове списки. Ну, — думала, — Ира точно приедет, она в трёх остановках работает. Или Оля, — мы с ней в одном отделе. Или Марина, — я её от парня отговаривала полгода, — она обещала, — «я тебе жизнью обязана». Или тётя Валя, — я ей рассаду возила на дачу три года подряд, в свой единственный выходной, — Первомай под палящим солнцем, — она мне тогда сказала, «Танюш, ты моё солнышко, я тебя как дочь». Ну хоть кто-нибудь. Хоть один.

Я лежала и составляла эти списки. Как ребёнок в детдоме, — которому обещали, что за ним приедут.

За мной никто не приехал.

Меня привезли на скорой. Прямо с работы.

Я неделю до этого ходила с температурой. Тридцать восемь и пять. Тридцать девять. Я сбивала таблеткой и шла в офис. Потому что у нас квартальный отчёт и «без тебя не справятся». Мне так руководитель сказал по телефону, когда я в понедельник заикнулась про больничный. «Тань, ну ты сама подумай. У нас же ты одна тянешь этот блок. Ты у нас незаменимая. Ну потерпи до пятницы, а там уже как хочешь. Я тебе премию попрошу».

Незаменимая. Я эту фразу проглотила как конфету. И вышла на работу с температурой тридцать девять.

В среду я упала в переговорке. Прямо во время созвона. Мне рассказали потом, — «ты просто съехала с кресла на пол». Хорошо, что созвон был не с клиентом, а внутренний.

Скорая. Пневмония. Оба лёгких. Госпитализация немедленно.

Из офиса меня в больницу не проводил никто, — все на созвонах, — руководитель кинул в чат «Тань, поправляйся, мы за тебя болеем». Смайлик с сердечком.

Я лежала на каталке в коридоре приёмного и думала — сейчас кто-то приедет. Приедет мама? Мама в другом городе, — далеко, — она узнает через сутки только, я ей звонить не хотела, чтобы не пугать. Приедет Ира? Ира в отпуске, оказывается, — я забыла. Приедет Марина?

Марина ответила через два часа. «Ой, ты что, серьёзно? Ой, бедненькая. Я тебе завтра позвоню, — сейчас у меня свидание, я вся в мыле, готовлюсь».

Готовиться к свиданию — это оказалось важнее, чем позвонить подруге, которая только что попала в больницу без сознания.

Но я тогда ещё думала — ничего, — она завтра позвонит. Она позвонит. Она же обещала.

Она не позвонила ни завтра, ни через день. Написала через четыре дня. «Как ты? Всё хорошо?» Я ответила — «в больнице ещё, тяжело». Она — «ой, держись, я за тебя переживаю». Всё. Больше ни слова.

На третий день в палату вкатили новую женщину. Соседка. Ту самую, — которой Николай Петрович носил бульон.

Ей было лет шестьдесят. Онкология. Она мне это спокойно рассказала в первый же вечер, — как будто про погоду. «Второй раз ложусь. Первый раз десять лет назад, — тоже здесь, — тогда справились. Сейчас, — посмотрим».

Мы с ней подружились сразу. Она была из тех редких людей, — от которых даже в раковой палате становится теплее. Не потому что она весёлая была, — а потому что настоящая.

Она у меня спросила на второй день:

— А к тебе кто ходит?

— Пока никто. Все заняты.

— Ааа.

Больше не спрашивала. Никогда. Тактичная была.

Но я видела, — она смотрит. Она видит, что ко мне не приходит никто.

Николай Петрович приходил каждый вечер. С красным термосом. И — что меня добило совсем — на четвёртый вечер он принёс два стаканчика. Два. И налил бульон и мне.

— Танечка. Вы уж не откажите. Куриный. Я сам варил. Я жене всегда варю, ей нельзя магазинное. У меня три часа кипит на медленном. Вкусный.

Я взяла стаканчик. Обеими руками. У меня подбородок затрясся.

— Спасибо, — говорю. — Спасибо большое.

Я пила этот бульон. Он был очень вкусный. С укропом. С тонкими кусочками морковки. Куриное мясо отдельно — в маленькой пластиковой баночке — «это на потом, Танечка, вы это скушайте перед сном».

Пила и думала. Какой-то чужой мне мужик, которого я вижу три дня, — заботится обо мне больше, чем все, кого я двадцать лет вокруг себя собирала.

На седьмой день я решила проверить. Не то чтобы я мстила. Я просто хотела понять — я это придумываю, или нет.

Я написала в общий чат отдела: «Всем привет. Мне тут скучно. Кто может забежать хоть на пять минут? Я в третьей больнице, четвёртая терапия, палата двенадцать. Буду очень рада».

Через минуту прилетело три ответа.

Первый: «Тань, я бы прям сейчас, но у меня ребёнок с соплями, боюсь тебе заразу принести. Выздоравливай!!!»

Второй: «Ойой, я бы приехала, но я на другом конце города, — сейчас пробки, до тебя часа два ехать. Держись, солнышко!»

Третий: «Тааань, а нам можно передачу через персонал сдать? Я тебе яблок передам. Приезжать — я вирусов боюсь, я болеть не могу, у меня отпуск через месяц!»

Я закрыла чат. Ответила: «Ничего не надо, ребята. Спасибо».

Я написала подруге. Той самой, которая ночью с вином на такси, — которую я успокаивала полгода из-за придурка. «Марин. Мне плохо. Приезжай пожалуйста».

Она ответила через два часа. «Тань, ну ты представляешь, я лучше не поеду. Я в больницах никогда не была, я их боюсь. Меня прям трясёт. Я тебе позвоню лучше, поболтаем. Ок?»

Я не ответила.

Написала тёте Вале. Той, с рассадой. «Теть Валь. Я в больнице, тяжело болею. Может, зайдёте, — вы недалеко живёте».

Тётя Валя ответила: «Ой Танюш, беда какая. Я бы прям щас, но у меня коленка разболелась, я до магазина еле дохожу. Ты как выпишешься, приезжай, я тебя борщом накормлю. Целую!»

Ко мне никто не пришёл ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.

За всё время пребывания в больнице ко мне пришёл ровно один человек. Николай Петрович. Каждый вечер. С двумя стаканчиками.

На десятый день соседке стало хуже.

Николай Петрович пришёл в тот вечер раньше. Ему позвонили из отделения. Он сидел рядом с ней и держал её за руку, — молча, — до полуночи. Медсестра к нему не подходила, — понимала.

Она умерла ночью. Тихо. Он спал в кресле рядом.

Утром он собирал её вещи. Медленно. Плакал беззвучно. Складывал её халатик в пакет. Тапочки. Кружку. Термос красный тоже забрал, — механически.

Он на секунду остановился. Посмотрел на меня. Через слёзы, — но взял себя в руки.

— Танечка. Одну вещь вам скажу. Простите старика.

— Скажите.

— Вы очень хорошая девушка. Я вижу. За эти дни насмотрелся. Вы медсестрам помогаете, — то капельницу подержите, то бабулю из соседней палаты в туалет проведёте. Вы всем всё бесплатно. А к вам никого. Я подумал, — извините, — а почему так?

Я хотела ответить. И не смогла.

— Знаете, — продолжал он, — я, когда молодой был, тоже такой был. Всем помочь. Всем нужен. Все ко мне. А потом однажды мне понадобилась помощь, — не с бульоном, а серьёзная, — я обзвонил всех, у меня телефон был в две тетради. И знаете сколько пришло? Один человек. Она.

Он кивнул на пустую кровать.

— Она мне сказала тогда: «Коль, ты им нужен, пока ты им удобен. Как перестанешь быть удобен, — их не будет. Ты не разбрасывайся собой на всех. Ты одного-двух себе оставь, — таких, которые тебе тоже нужны. И им отдай всё. А остальным — сколько сможешь, без надрыва».

Он всхлипнул.

— Я её послушал. Сорок два года мы вместе прожили. Я её любил больше всех. И вот я один остался. Танечка. Не будьте как я в молодости. Не будьте удобной. Будьте настоящей. Тогда рядом будут настоящие. Пусть двое, — но настоящие.

Он собрал последний пакет. Постоял. Ушёл.

Я осталась одна в палате. Кровать напротив была пустая. Свежее бельё уже успели постелить.

Красного термоса больше не приходило.

Я пролежала ещё четыре дня.

За эти четыре дня я думала. Не о том, кто ко мне не пришёл. Об этом я уже додумала. Я думала о том, какой я была. Всю жизнь.

Я поняла одну вещь. Я так боялась быть плохой, — что всю жизнь притворялась хорошей. Не была, — притворялась. Настоящая «хорошая» — это когда ты хочешь помочь. А я не хотела. Я боялась не помочь. Я боялась, — что если я откажу, — меня перестанут любить. Я жила в постоянном режиме — «заслужи, а то бросят».

И вот меня всё равно бросили. Хотя я всё жизнь заслуживала.

Оказалось, — заслужить нельзя. Тебя либо любят просто так, — либо не любят. И то, что ты кому-то подменяла смену в пятницу, — не имеет никакого отношения к тому, приедет ли этот человек к тебе в больницу.

Не приедет.

Никогда.

Выписывалась я одна.

Такси. Пустой лифт. Пустая квартира. Пыль на подоконнике за две недели. Мандарин, забытый в вазе на кухне, — весь съёженный.

Я села на пол в прихожей. В пальто. Не разувшись.

Сидела минут сорок.

Потом встала. Взяла телефон. Открыла контакты.

Их было четыреста двадцать три.

Я стала листать. Кого я оставлю? Тех, кто пришёл бы. Не тех, кто «наверное пришёл бы», — а тех, про кого я знаю точно.

Мама. Оставила.

Двоюродная сестра из другого города. Она бы прилетела. Оставила.

Одна коллега со старой работы, — Света, — она мне позвонила в больницу через три дня и очень расстроилась, что живёт теперь в другой стране и не может приехать, — реально расстроилась, я слышала. Оставила.

И... всё. Больше я не нашла никого.

Из четырёхсот двадцати трёх — три человека.

Я не стала удалять всех сразу. Не по злобе, — а из практических соображений. Кому-то мог понадобиться мой номер. Я перевела всех остальных в архивную группу. Назвала её «знакомые». Без злого умысла. Просто честно.

Николая Петровича я в контакты не добавляла. Он мне свой номер не оставлял. Он ушёл из моей жизни, — как и вошёл, — как чужой добрый человек, — и, наверное, так правильно.

Хотя я иногда думаю о нём. И о красном термосе.

Прошло полгода.

Я вернулась на работу. Тот руководитель, который меня уговорил не брать больничный, — «ты у нас незаменимая», — уволил меня через месяц после выхода. «Тань, ну ты сама понимаешь, за время твоего отсутствия перераспределили нагрузку, — тебе особо и делать нечего теперь. Ты у нас чудесная, но, — сокращения. Не обижайся».

Не обижалась. Я к тому моменту уже не могла на такое обижаться. Меня уже ничего с этих людей не удивляло.

Устроилась в другое место. Оклад тот же, — а работы вдвое меньше, — потому что я перестала брать чужое. Я теперь на любую просьбу сначала спрашиваю себя: «А ты этого хочешь? А ты можешь?». Если нет — говорю нет. Спокойно, без оправданий.

Мне за это несколько раз сказали, — «ты стала другая». «Ты стала холодная». «Ты стервой стала».

Пусть. Стерва так стерва.

Зато я жива.

Марина исчезла сама. Написала пару раз, — не получила от меня ночных такси с вином, — обиделась, — пропала.

Тётя Валя весной позвонила: «Танюш, ты в этом году поможешь с рассадой на дачу?» Я сказала: «Нет, теть Валь. В этом году не помогу. И в следующем не помогу. Извините». Она обиделась. Пусть.

С мамой я теперь созваниваюсь каждый день. Не потому что «надо». Потому что мне без неё, — теперь я это поняла, — плохо. Я к ней ездила в отпуск летом. Не «между делом». Специально. На две недели. Мы жили в её маленькой квартирке, — она пекла блины, — мы гуляли до реки.

Со Светой мы созваниваемся раз в неделю по видеосвязи. Она рассказывает про свою заграничную жизнь, я — про свою. Мы смеёмся.

С двоюродной сестрой я стала переписываться. Раньше мы годами не общались, — теперь болтаем каждую неделю.

Три человека. Мне хватает.

Оказалось — это очень много.

Иногда я варю куриный бульон. Медленный, — три часа на маленьком огне. С укропом. С морковкой.

Ем сама. Из большой кружки.

И каждый раз вспоминаю Николая Петровича. И его красный термос. И его жену на соседней кровати. И его фразу, — «пусть двое, но настоящие».

Он был прав."

Автор не известен.

Уже интереснее, но ничего непонятно.

Я ей: «Девушка, вы простите, у меня соседи алкаши, видимо, к вам подключились, сейчас отключусь».

Парень судя по всему в чем то виноват, но непонятно в чем. И причем тут соседи алкаши?

Подключай давай или всем вам пизда»

Судя по тому что произошло дальше, она свое обещание выполнила, но не всем, а только парню, я про "всем вам пизда". В принципе все правильно, он же подключил. Правда что подключил, так и осталось тайной.

Итак резюмирую: Парень ты нихуя писать не умеешь! И открой страшную тайну, что же ты там отключил подключил? Больше ничего не надо.

Но школа — это не личное пространство родителей.

Школа является государственным институтом. Там действуют общие правила, которые распространяются на всех учащихся независимо от религиозных убеждений их семей.

Именно поэтому светское государство должно проводить определённую границу.

Почему опасны «маленькие исключения»

История политических и общественных движений показывает довольно простой механизм: серьёзные изменения далеко не всегда начинаются с требования немедленно изменить государственный строй.

Гораздо эффективнее начинать с небольших требований.

Сначала речь идёт об одном исключении.

«Почему нельзя разрешить только это?»

Затем появляется следующий вопрос:

«Если это разрешили, почему нельзя разрешить ещё кое-что?»

После этого само существование общего правила начинает восприниматься как несправедливость.

Вчера определённая норма считалась совершенно естественной. Сегодня предлагают сделать для неё исключение. Завтра исключение называют проявлением равноправия. А ещё позже отказ предоставить новое исключение уже объявляется дискриминацией.

В результате меняется не только закон.

Меняется сама граница того, что общество считает нормальным.

И вот это гораздо важнее отдельного предмета одежды.

Радикализму не обязательно становиться большинством

Есть распространённое представление, будто религиозный радикализм представляет угрозу только тогда, когда большинство населения становится радикальным.

Это не обязательно так.

Для политического влияния совершенно необязательно убедить всех.

Достаточно создать активную, организованную и настойчивую группу, которая постепенно добивается изменения общественных норм.

При этом рядом с откровенными радикалами почти всегда гораздо привлекательнее выглядят люди, которые требуют значительно меньшего.

Один говорит:

«Государство должно строить общественную жизнь в соответствии с религиозными нормами».

Другой отвечает:

«Ничего подобного. Мы всего лишь хотим разрешить одну религиозную особенность в школе».

На фоне первого второй выглядит совершенно умеренным.

И государству действительно может показаться разумным пойти ему навстречу.

Проблема возникает потом.

Полученное исключение становится новой отправной точкой.

После этого возникает следующее требование.

Потом ещё одно.

И каждое отдельно может выглядеть незначительным.

Самая опасная подмена

Здесь важно различать две совершенно разные вещи.

Право человека исповедовать религию и право религиозной группы устанавливать правила для остальных.

Первое является нормальной частью свободного общества.

Второе — уже вопрос политики.

Если человек хочет соблюдать определённые религиозные ограничения в своей жизни — это его дело.

Но когда он начинает требовать, чтобы государственная школа, государственное учреждение или общественное пространство изменяли общие правила специально ради его религиозных убеждений, речь уже идёт не просто о свободе вероисповедания.

Речь идёт о влиянии религиозных норм на государственные правила.

И здесь светское государство должно быть особенно осторожным.

Где проходит граница

Представим ситуацию.

Государство говорит:

«У нас есть единые правила для государственных школ. Они распространяются на всех».

В ответ звучит:

«Но наши религиозные убеждения требуют исключения».

Если государство каждый раз меняет общее правило ради конкретной религиозной группы, оно постепенно перестаёт быть действительно нейтральным.

Потому что возникает простой вопрос:

а почему исключение должно предоставляться именно этой группе?

Если один человек получает исключение по религиозным причинам, почему его не должен получить другой?

А если государство начинает предоставлять подобные исключения массово, то единое правило постепенно превращается в набор индивидуальных требований.

Это уже совсем другая модель государства.

Почему школа особенно важна

Школа — один из немногих институтов, через который государство ежедневно воздействует сразу на несколько поколений.

Именно поэтому школьные правила имеют значение, выходящее далеко за пределы школьных стен.

Ребёнок приходит туда не как представитель определённой религиозной или политической группы.

Он приходит как ученик.

Поэтому в государственной школе должны действовать общие правила.

Не правила мусульманской семьи.

Не правила православной семьи.

Не правила атеистической семьи.

Не правила какой-либо другой религиозной или идеологической группы.

А единые правила светского государственного учреждения.

Это не означает запрет религии.

Наоборот.

Светское государство существует именно для того, чтобы человек мог исповедовать свою религию, не превращая её автоматически в обязательную норму для остальных.

Государству не нужно оправдываться за собственные правила

Есть ещё одна проблема.

Иногда складывается впечатление, что светское государство должно постоянно доказывать религиозным группам, что его правила не направлены против них.

Но если правило действительно является общим, государство не обязано бесконечно оправдываться.

Оно может просто сказать:

«Это государственное учреждение. Здесь действует единое правило для всех».

И на этом вопрос должен заканчиваться.

Потому что иначе получается странная ситуация.

Государство устанавливает общее правило.

Религиозная группа требует исключения.

Государство объясняет, почему исключение невозможно.

Группа продолжает настаивать.

Государство идёт на компромисс.

А после этого новый уровень требований уже обсуждается исходя из того, что предыдущее исключение стало нормой.

Так постепенно и происходит смещение границ.

Не обязательно через революцию.

Не обязательно через насилие.

Не обязательно даже через прямой политический конфликт.

Иногда достаточно нескольких десятилетий последовательного изменения общественных представлений о том, что является допустимым.

И всё-таки речь не о хиджабе

Поэтому я бы вообще не стал делать хиджаб главным объектом этого спора.

Хиджаб — всего лишь конкретный пример более общего вопроса.

Насколько далеко государство должно позволять религиозным убеждениям влиять на правила светских институтов?

Мой ответ простой:

Религия может быть защищена от государственного преследования.

Но государство не должно превращаться в инструмент реализации религиозных требований.

Человек вправе жить по своим убеждениям.

Группа верующих вправе объединяться, обсуждать свои взгляды и защищать свои интересы законными способами.

Но государственные учреждения должны оставаться светскими.

И особенно это касается школы.

Потому что школа должна учить ребёнка прежде всего тому, что он является гражданином одного государства, а не представителем отдельной религиозной общины.

Светское государство не обязано воевать с религией.

Ему достаточно последовательно проводить границу:

Верить — ваше право.
Соблюдать религиозные нормы в своей жизни — ваше право.
Требовать, чтобы эти нормы становились обязательными для всех, — уже совсем другой вопрос.

Именно эту границу, на мой взгляд, государство и должно сохранять.

Потому что уступка в одном конкретном вопросе может быть действительно маленькой.

А вот изменение самого принципа, по которому государство устанавливает общие правила, — уже совсем не маленькая вещь.

Окно Овертона — это постепенное изменение границ общественно допустимого: то, что вчера считалось неприемлемым, со временем начинает восприниматься как возможное, затем нормальное и в конечном итоге — как само собой разумеющееся.

Именно поэтому я рассматриваю спор о хиджабе в школах не как вопрос одежды. Меня беспокоит сам механизм постепенного смещения границ. Сегодня предлагается небольшое исключение из общего светского правила, завтра это исключение становится нормой, а послезавтра требование сохранить прежнее правило уже объявляется дискриминацией.

Для изменения светского государства необязательно сразу требовать изменения Конституции или захвата власти. Достаточно постепенно приучать общество к мысли, что религиозные нормы должны учитываться государством всё шире.

Поэтому принципиален не сам хиджаб. Принципиально другое: кто устанавливает правила в светском государстве — государство для всех граждан или отдельные религиозные группы для государства?

Я считаю, что право человека исповедовать религию может быть защищено. Но это право заканчивается там, где начинается требование сделать религиозные нормы обязательными для остальных.

Светское государство должно сохранять свои границы именно тогда, когда очередная уступка кажется слишком маленькой, чтобы из-за неё спорить. Потому что окно Овертона редко сдвигается одним большим шагом. Чаще оно сдвигается множеством маленьких шагов, каждый из которых по отдельности кажется безобидным.

Весь Тони построен на конфликте между двумя семьями. С одной стороны — криминальная семья ДиМео, где он обязан быть жёстким, принимать решения и не показывать слабость. С другой — Кармела, ЭйДжей и Медоу, где он должен быть мужем и отцом, обеспечивать семью и сохранять видимость нормальной жизни. Но эта «нормальная жизнь» построена на преступных деньгах, лжи и изменах. Получается страшный парадокс: Тони защищает семью при помощи той самой системы, которая постепенно разрушает её.

Особенно показательна Кармела. Она прекрасно понимает, чем занимается её муж и откуда берутся деньги. Когда появляется угроза обысков, она вместе с Тони достаёт из тайников наличные и оружие. Криминальная жизнь давно перестала быть чем-то внешним по отношению к семье — она проникла непосредственно в дом. Более того, репутация Тони распространяется и на Кармелу. Окружающие знают, кто она и кто её муж. Когда другой мужчина понимает, с кем имеет дело, ему даже не требуется прямая угроза, чтобы отступить. Репутация семьи сама становится формой власти.

Вообще, семья в этом сериале — не просто родственники. Это любовь, лояльность, долг, давление и контроль одновременно. Здесь предательство воспринимается не только как нарушение договорённости, но и как предательство «своих». Именно поэтому понятие семьи одинаково важно и для дома Тони, и для криминального мира.

Особенно сильно это проявляется в отношениях со старшим поколением. Ливия — один из ключей к пониманию Тони. Его детство сформировало в нём потребность в одобрении, страх отвержения, чувство вины и эмоциональную зависимость. И возникает поразительный контраст: человек, которого боятся взрослые мужчины, рядом с собственной матерью снова становится сыном. Он способен контролировать людей и огромную часть криминального бизнеса, но не способен просто приказать исчезнуть собственным детским травмам.

Если убрать из жизни Тони его семью, кем он вообще останется? Он сын Ливии, муж Кармелы, отец ЭйДжея и Медоу, племянник Джуниора и одновременно босс криминальной организации, которую сам называет семьёй. На работе он должен быть хищником, дома — отцом, перед матерью — сыном, перед детьми — авторитетом. От него постоянно требуется быть разными людьми, но все они существуют в одном человеке.

Отсюда становятся понятнее и его панические атаки. История с утками в бассейне становится символичной: Тони привязывается к ним, а их исчезновение вызывает приступ. За внешне незначительной ситуацией стоит страх потери и невозможности контролировать то, к чему он привязался. Человек, который привык контролировать других, оказывается совершенно беспомощным перед собственными страхами.

И именно эта бытовая сторона делает Тони страшнее классического образа мафиози. Мы не видим мифологического дона из «Крёстного отца». Мы видим обычного американца из пригорода: он забирает газету в халате, ест, переживает из-за веса, смотрит телевизор, ругается с детьми и спорит с женой. А потом этот же человек способен приказать убить другого человека. Мы видим не чудовище издалека, а преступника на расстоянии вытянутой руки.

Самое опасное происходит со зрителем: мы начинаем ему сопереживать. Мы знаем его страхи, семейные проблемы, детские травмы, слабости и привязанности. Но понимание не является оправданием. Можно понимать, почему человек стал таким, и одновременно признавать, что он опасен и несёт ответственность за свои поступки.

Но сериал доводит этот парадокс ещё дальше. Постепенно Тони становится «своим» не только для зрителя, но и для людей, которые по долгу службы должны его преследовать. Особенно показателен агент ФБР Дуайт Харрис. Он годами занимается расследованиями, связанными с Тони, и прекрасно знает, кто перед ним. Для Харриса Сопрано остаётся преступником, но граница между профессиональным противником и знакомым человеком постепенно стирается. В финальной части сериала Харрис фактически начинает болеть за Тони в его войне с Филом Леотардо. Получив информацию, которая помогает Тони найти Фила, он реагирует почти как болельщик, произнося: «Мы выиграем эту войну!»

Это один из самых циничных парадоксов сериала. Агент ФБР, который должен охотиться на Тони Сопрано, оказывается заинтересован в его победе над другим преступником. Тони никуда не превратился в хорошего человека — Харрис просто настолько привык к нему и настолько погрузился в эту историю, что начинает воспринимать его как понятного и почти «своего» преступника.

И здесь сериал словно показывает зрителю собственное отражение: если даже человек, профессионально занимающийся борьбой с организованной преступностью, способен эмоционально перейти на сторону Тони, насколько легко это произошло с нами?

В этом и состоит один из главных парадоксов «Клана Сопрано». Тони разрушает жизни, убивает людей и живёт преступлением, но одновременно становится частью окружающего порядка. Его знают, его правила понятны, его поведение предсказуемо. Он плохой человек, но «свой» плохой человек. И когда он уничтожает своих противников, возникает почти абсурдная ситуация: люди, которые должны желать его падения, иногда оказываются заинтересованы в том, чтобы победил именно он.

Именно поэтому Тони становится настолько сложным персонажем. Он постепенно превращается не просто в человека, которому зритель сопереживает, а в фигуру, которую окружающие начинают принимать как часть привычного мира — даже понимая, насколько этот мир порочен.

И здесь особенно важна доктор Мелфи. В её кабинете Тони впервые получает пространство, где может говорить не как босс, а как человек — о страхе, семье, матери и собственной уязвимости. Но постепенно становится очевидно: способность понимать свои мотивы ещё не означает готовность измениться. Тони может осознавать свои проблемы, говорить о них и даже испытывать сожаление, но это далеко не всегда меняет его поведение. Мелфи может понять его, но не может изменить его вместо него.

В этом и заключается трагедия Тони. Он хочет быть хорошим отцом, но его дети растут внутри мира лжи и насилия. Он хочет любить Кармелу, но изменяет ей. Ненавидит манипуляции матери, но сам манипулирует людьми. Осуждает предательство, но сам предаёт тех, кто ему доверяет. Он пытается создать семью лучше той, в которой вырос, но постоянно воспроизводит знакомые ему модели.

Поэтому главный вопрос сериала остаётся без простого ответа: Тони стал таким из-за своей семьи — или семья просто стала частью того, кем он уже был?

«Клан Сопрано» не даёт возможности выбрать удобную сторону. Тони не жертва и не просто злодей. Он человек, который способен любить и причинять зло, страдать и причинять страдания, понимать свои поступки и всё равно продолжать их совершать.

И, возможно, самая страшная мысль сериала заключается именно в этом: человечность не делает человека хорошим.

Мы сопереживаем Тони не потому, что он хороший человек, а потому, что он настоящий человек. Но в реальной жизни такой человек был бы не героем, а серьёзной угрозой для окружающих.

И одно не отменяет другого.

Вот такая вот рецензия получилась. Хороший сериал.