Такими были первые слова девушки, в которую мне суждено было влюбиться.

Я стоял в очереди за кофе в магазинчике у дома. — Идем, — бросила она и махнула рукой, зовя за собой.

Сам не знаю почему, но я пошел.

Мы прошли кварталов пять, прежде чем я подал голос: — Кажется, я опоздаю на работу. — Тсс, — она прижала палец прямо к моим губам. — Это изменит твою жизнь.

В крошечном фургончике, к которому она меня привела, и впрямь варили лучший кофе в моей жизни.

— В качестве благодарности угостишь меня ужином, Джоуи, — сказала она.

Я согласился. Но откуда она знает мое имя?

На третьем свидании, пока мы ждали шпинатную закуску, она спросила: — Так и не вспомнил?

Я порылся в памяти, и тут меня осенило. — Боже. Детский сад. — Вспомнил? Ты дразнил меня Келли-Вонючка. — Прости ради бога. Я был мелким придурком. Я не хотел... — Да брось, двадцать лет прошло. Я, конечно, затаила обиду, но, думаю, ты сможешь загладить вину.

Нам принесли заказ, и Келли минут пять распиналась о том, какая это халтура. А мне безумно нравилось ее слушать. «Сушеного чеснока пожалели, зато лукового порошка бухнули от души. И шпинат заветренный».

— Откуда ты столько знаешь о еде? — Я шеф-повар. — Серьезно?

И она рассказала всё. О своей недолгой стажировке в мишленовском ресторане, о том, почему ушла (из-за скотского отношения начальства), и обо всех местах, где успела поработать после.

— Сейчас я личный повар. Работаю на одного клиента. Полный эксклюзив. — И сколько за такое платят? — Двести тысяч в год. — Да иди ты. — Я серьезно. Сама докажу.

Наше четвертое свидание началось перед самым роскошным особняком, который я когда-либо видел. За высоченным забором скрывались фигурно выстриженные кусты, изящные фонтаны — в общем, полный набор.

— Уверена, что нам можно здесь находиться? — спросил я. — Да ладно тебе! Добавь в жизнь немного риска.

Келли объяснила, что у нее безлимитный бюджет на продукты для хозяина. Она просто закупилась с запасом, чтобы дать мне прочувствовать, как шикуют сверхбогатые.

— А если он нас застукает? Тебя же уволят. Она взглянула на часы. — Днем его никогда не бывает. Всё будет нормально, обещаю.

Она отперла входную дверь своим ключом, и у меня чуть челюсть не отвисла. Не верилось, что люди реально так живут. Моя однушка на фоне этого великолепия показалась совсем убогой.

На кухне Келли принялась готовить для меня ужин из пяти блюд. Сказала, что это ее коронное меню. Она то и дело поглядывала на циферблат. «Время тут — самое главное», — пояснила она.

Наблюдать за ней было сплошным удовольствием. Настоящий балет. Не успел я опомниться, как она поставила передо мной единственную ложку.

— Амюз-буш, — объявила Келли. — Ешь целиком, за один раз.

Я понятия не имел, что лежит в ложке, но послушно отправил ее в рот. Вкус и текстура оказались просто невероятными. Пряные, солоноватые нотки, а в самом конце — яркий цитрусовый взрыв. Я не гурман, но это было божественно.

— Если я скажу, сколько стоило то, что ты сейчас проглотил, ты охренеешь.

Мне и не хотелось знать.

Каждое следующее блюдо превосходило предыдущее. Салат с пикантной травяной заправкой. Холодный, густой суп с легким ароматом дымка.

На горячее была какая-то рыба, привезенная с другого конца света. Ее доставили самолетом специально, чтобы побаловать мои вкусовые рецепторы. И самая вкусная морковь в моей жизни (а я-то думал, что терпеть не могу морковь — как же жестоко я ошибался).

— Гвоздь программы! — почти прокричала она. — Десерт!

Келли достала нечто, похожее на сумку-холодильник, плотно замотанную скотчем. Когда она открыла крышку, наружу пополз густой туман. Сухой лед. Что бы там ни лежало, оно было адски холодным.

Она посмотрела мне прямо в глаза: — Это мой личный рецепт с секретным ингредиентом. Нужно проглотить сразу, не разжевывая. И оно должно быть ледяным, иначе запах всё перебьет.

Она быстро зачерпнула ложку бледно-желтого мороженого — от него всё еще валил пар — и сунула мне в рот. Я не смог бы описать его вкус, потому что от жуткого холода мне буквально обожгло нёбо.

Я попытался его выплюнуть, но Келли обеими руками зажала мне рот и приказала глотать.

Я глотнул, чувствуя, как ледяной ком обжигает горло и пищевод.

— Какого хрена это было? — выдавил я, давясь кашлем от боли.

На ее часах запищал будильник. — Скоро поймешь. Просто доверься мне.

Где-то в глубине дома раздался громовой голос: — Келли!

О господи. Хозяин вернулся.

Прятаться было поздно. Мужчина возник передо мной, словно из ниоткуда. Он был мертвенно-бледным, а из-под губ торчали два длинных клыка.

— А-а, — протянул он. — Мой ужин готов.

Он оторвал меня от пола одной рукой. Дергаться было бесполезно. Он вонзил зубы мне в шею. Я почувствовал, как из меня хлещет кровь. Делая жадные глотки, он по порядку описывал всё, что я только что съел.

— А лук-порей ты подкоптила, да, я чувствую это в его крови. Келли, на этот раз ты превзошла саму себя. — Подождите, вы еще десерт не пробовали, — ответила она. — О-о. Ты же знаешь, я сладкоежка.

Я уже начал терять сознание, когда мужик, державший меня на весу, вдруг взорвался. Меня с ног до головы обдало прахом и тухлой кровью. Я едва стоял на ногах и, что еще хуже, вонял просто невыносимо.

Келли помогла мне подняться. — Так, поехали-ка в больницу. Тебе нужно переливание. — Что вообще сейчас было? — Я спрятала в мороженом чеснок. Хитро, скажи? Теперь мы квиты за ту историю с Келли-Вонючкой.

— Наше следующее свидание, — прошептал я, — мы проведем там, где выберу я. — По рукам.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Правило было странным, но я его слушался. Хотя логики в нем не видел. Ну что там могло происходить такого, на что мне нельзя смотреть? Чем он там занимается каждую ночь напролет — оставалось загадкой.

Все изменилось, когда появились звуки.

Щелканье. Скрежет механизмов. Влажное чавканье. Глухие стоны.

Все это доносилось из-за гаражных ворот. Однажды ночью я выскользнул на улицу и прижался ухом к створке. От того, что я услышал, по спине прокатилась ледяная волна мурашек.

На следующее утро я спросил отца, долго ли он вчера возился в гараже. Атмосфера на кухне мигом стала свинцовой. Одного его ледяного взгляда хватило, чтобы я заткнулся. Папа никогда не поднимал на меня руку, но в ту секунду я понял: еще слово, и он это сделает.

В течение следующих пары недель я еще несколько раз тайком выбирался во двор и слушал. Звуки не менялись. Я пытался представить, что там происходит. Даже думал, уж не маньяк ли он. От этой мысли кровь стыла в жилах.

Я придумал план. Мне нужно было увидеть всё своими глазами. Днем, пока родители готовили ужин, я приоткрыл ворота и опустил их так, чтобы они казались запертыми, но в самом низу оставил крошечную, почти незаметную щель.

Около часа ночи, когда мама уснула, я прокрался к гаражу. За дверью уже слышались шаги. Я лег животом прямо на шершавый бетон подъездной дорожки. Вжался лицом в щель под воротами и смог краешком глаза заглянуть внутрь.

Отец подошел к стеллажу и взял черную канистру. Открутил крышку. Затем поднял ее — выше моего угла обзора, я видел его только по плечи.

Раздались тяжелые, натужные глотки. Казалось, его вот-вот стошнит. Он что-то пил. Я увидел, как длинные, желтые, тягучие капли падают ему на рубашку, а оттуда на пол, собираясь в небольшую лужицу.

Машинное масло.

Он глушил машинное масло. От одних только звуков к горлу подкатила тошнота. Живот скрутило. Пока я лежал на холодном бетоне, внутри словно образовался тяжелый, твердый ком. Я не выдержал. Поднялся и ушел. В ту ночь я так и не уснул. Наутро живот всё еще болел, и этот ком никуда не делся.

После этого мне было тяжело смотреть на отца. Он меня пугал. Теперь он казался каким-то... другим. Я начал замечать, как жестко и медленно он двигается, как чеканит слова. Это было дико.

На следующую ночь я вернулся. Днем я поднял ворота чуть выше — ровно настолько, чтобы видеть его целиком. И молился, чтобы он ничего не заметил.

Он вошел. Направился прямиком к верстаку. Достал дрель. Снял рубашку. Стоя ко мне вполоборота, он поднес сверло к своей груди. Я надеялся, что гул в ушах от моего бешено бьющегося сердца не слышен на всю улицу.

Вжжжж!

Дрель вгрызлась во что-то плотное, но мясистое. Звук был мокрым. Через пару секунд окровавленный шуруп со звоном упал на пол. За ним второй.

Затем раздался этот тошнотворный хруст. Будто кости с силой выламывали из суставов.

Он повернулся к верстаку, встав ко мне в профиль. И я увидел его грудь. Она была распахнута, как дверца шкафчика. Ко мне был обращен прямоугольный лоскут волосатой кожи. В тусклом свете проступали очертания грудной клетки и что-то еще. Что-то тонкое и темное прямо под кожей. Похожее на провода.

Я смотрел не моргая, широко раскрытыми глазами, как он ковыряется и возится с тем, что скрывалось за этой мясной дверцей. Время от времени раздавался странный треск или влажный разрыв, за которыми следовали короткие болезненные стоны и тяжелое дыхание. Иногда на пол капала кровь. А иногда — та самая желтая жижа.

В конце концов он закрыл свою грудь и ушел.

Ком в моем животе стал больше и тверже. Боль усилилась. Меня мутило. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не выблевать прямо там, во дворе.

На следующий день, когда мы с мамой ходили по супермаркету, я решил с ней поговорить.

— Мам, тебе не кажется, что папа в последнее время... странный? — Странный? В смысле? — она повернулась ко мне, нахмурив брови. — Ну, с ним всё в порядке? В плане здоровья? Физически? — я нервно отвел взгляд.

Она фыркнула: — Твой отец — сильный мужчина. Ты же знаешь. С чего вдруг такие вопросы? — Просто иногда я думаю... чем он постоянно занимается в гараже, — мой голос сорвался на шепот.

Ее тон внезапно стал неестественно бодрым: — Милый, с ним более чем всё в порядке. Он растет, становится большим и сильным, прямо как я в свое время. И прямо как ты сейчас!

Она ткнула пальцем мне в нос и приторно, болезненно улыбнулась. Мой желудок свело спазмом. Я понял, что если продолжу расспросы, то запутаюсь еще сильнее. И всё же ее последняя фраза не давала мне покоя.

Растет? Во что он превращается?

Каждую ночь я пялился в потолок, прокручивая в голове жуткие догадки. Сон пропал окончательно. Боль в животе стала такой, что я начал горстями глотать таблетки от изжоги. Но ничего не помогало. Я убеждал себя — умолял себя — поверить, что всё это просто какое-то дикое недоразумение. Что мне нужно отбросить сомнения.

В конце концов я решился действовать.

Через пару дней после разговора с матерью я пробрался в гараж незадолго до полуночи, пока отца еще не было. В углу нашлась груда коробок, накрытая синим брезентом — там я и спрятался. Угол обзора был идеальным: если отец встанет как в прошлый раз, я увижу его анфас, прямо перед собой.

Я прождал два часа. От пульсирующей тревоги стучало в висках. Когда дверь со скрипом открылась, у меня едва не случился сердечный приступ.

Всё пошло по накатанной. Верстак, дрель, рубашка долой. Он поднял инструмент, и крестовая бита легла точно в твердую выемку под кожей. Он нажал на курок.

Тонкая кожа мгновенно порвалась, намотавшись на сверло и повиснув лохмотьями. Под ней блеснула шляпка маленького окровавленного шурупа. Он быстро выкрутился из груди и звякнул об пол. Лицо отца исказила гримаса. Он повторил то же самое чуть ниже.

Когда выпал второй шуруп, он вонзил ногти в выступ на правых ребрах, прямо между отверстиями. И с силой рванул на себя.

Я так сильно стиснул челюсти, что зубы, казалось, вот-вот раскрошатся.

Похожая на резину плоть натянулась и с треском разошлась. Ребра щелкали и скрипели. Дверца в его груди распахнулась. Вниз потекли тягучие струйки крови, масла и слизи, а в нос ударил густой запах бензина, жженых волос и химикатов.

И тогда я увидел, что внутри.

Его грудная клетка была набита переплетающимися блестящими металлическими поршнями. Шестеренками. Ремнями. Черными трубками. Всё это было покрыто буро-красной слизью. Клубок медных проводов оплетал почерневшее, дрожащее легкое. Оно расширялось с каждым судорожным вдохом. Больше в этом месиве не было ни единого человеческого органа. Вообще.

Я непроизвольно подавился воздухом, едва не издав звук рвотного позыва. Рука сама метнулась ко рту, костяшки пальцев побелели. Сердце колотилось на пределе.

Он опустил взгляд. Прямо на щель под брезентом. Прямо на меня.

Его рука схватила мясную дверцу и с силой захлопнула ее — раздался щелчок, хотя по краям всё еще свисали лоскуты истонченной кожи. Он сел на корточки и откинул брезент.

— Сынок, — прошептал он, тяжело и пристально глядя на меня темными глазами. — Я... я... э-э... — я не мог придумать оправдание. Я зашел слишком далеко. — Я же говорил тебе не заходить сюда, верно? — он сердито покачал головой. — Тебе же нужно было всё узнать, да? Ты ничем не отличаешься от своей матери.

Я попытался отползти назад, но уперся в коробку.

— Тебя это пугает? И должно, — он прижал руку к своей изуродованной груди. — Ты — мой сын. Ты — это я. — Ч-что? О чем ты? — я невольно прижал ладонь к животу, ощутив тяжесть и твердость засевшего внутри кома. — Теперь ты понимаешь, да? — его губы изогнулись в улыбке. — Никому не рассказывай. Семейная тайна.

Он поднес мокрый, сочащийся слизью палец к губам: «Тс-с-с».

Я поднялся на ватных ногах и вылетел из гаража.

Вбежав в свою комнату, я запер дверь. Мне нужно было знать наверняка.

Я схватил перочинный нож.

Дрожащие руки направили лезвие туда, где ощущался ком. Я полоснул по коже. Живот обожгло горячей болью. Разреза длиной в пару сантиметров оказалось достаточно. Края раны разошлись, образовав овальное отверстие.

Я увидел черную трубку — твердую, пластиковую, покрытую всё той же кровавой слизью. Вся в глубоких ребрах жесткости, она уходила куда-то вглубь. Я ткнул в нее пальцем, почувствовав неподвижную, теплую массу. В этот момент мне вдруг стало странно спокойно.

Я пишу это сюда, потому что не могу больше хранить этот секрет. Мне до одури страшно. Но вместе с тем... я в предвкушении. Мне хочется рассказать об этом людям.

Наверное, мама была права. Я расту. Как и папа.

Я стану большим и сильным. Уже скоро.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Так что я сделал то, что делал всё лето: выстроил свои отмазки в аккуратную стопочку и попытался выдать их за факты. Убеждал себя, что это не такая уж дикая глушь. Я уже ходил по этой тропе. Говорил себе, что доберусь и разобью лагерь до темноты. Что перцовый баллончик от медведей — это, по сути, чит-код. Что мой складной нож делает меня крутым парнем, который со всем справится. Я даже оставил на кухонном столе записку, нацарапав её маркером на обратной стороне купона на пиццу, прямо как подросток, сбегающий из дома в дешевом кино. Ушел в поход. Вернусь завтра. Люблю. Будто это «люблю» могло сработать как силовое поле.

Парковка у начала тропы была заполнена наполовину. Пыльные внедорожники, пара «Субару» с заклеенными стикерами задними стеклами и один минивэн, из которого выгружалась семья, будто они переезжали сюда жить. Я припарковался в самом дальнем углу, словно стесняясь своей тачки — в общем-то, так оно и было. На откинутом борту пикапа сидел мужик и затягивал шнурки на ботинках. Он кивнул мне. Я кивнул в ответ. Эта мелочь почему-то заставила меня почувствовать себя в безопасности. Сильнее, чем следовало бы. На экране телефона мигала одна палочка связи, словно делая мне одолжение. Я всё равно включил авиарежим. Заряд батареи — это то, что я мог контролировать. По крайней мере, я так думал. Рюкзак оказался тяжелее, чем я себе представлял. Дешевая купольная палатка, старый спальник, горелка, налобный фонарик и запасной ручной, вяленое мясо и доширак, плюс серебристое термоодеяло — на нём настоял Уэйн. Еще скрипучий фильтр для воды и рулон армированного скотча. Вот и всё. Я дважды запер машину. Привычка. Тревожность. Не знаю.

Первая миля далась легко. Широкая тропа, плотно утоптанная туристами. Местами корни образовывали ступеньки. Плоские камни лежали, как природный тротуар. Я обогнал пару с треккинговыми палками и в одинаковых панамках. Прошел мимо семьи с двумя детьми, которые ругались из-за орехов. Обычные звуки. Листья дрожали на легком ветру. Где-то дятел долбил дерево, будто кто-то стучал в пустую дверь. Вскоре тропа раздвоилась. Главный маршрут уходил дальше по кругу, а нужный мне ответвлялся и резко забирал вверх. Указатель выцвел на солнце и слегка покосился. Под ним к столбу была прибита маленькая ржавая табличка: «СЛУЖБА ОБСЛУЖИВАНИЯ ТРОП — 1987». В наш первый поход Уэйн показал на нее и сказал: «Эта железка старше тебя, дружище», — типа пошутил.

Я свернул на ответвление, и мир изменился. Звучит драматично, но по-другому и не скажешь. Дело не в том, что резко выключили свет или температура упала на десять градусов. Всё было тоньше. Будто заходишь в комнату, где только что о чем-то болтали, и все замолкают. Тропа сузилась. Папоротники теснились по краям и хлестали по голеням. Какое-то время я еще слышал далекие голоса позади, но вскоре затихли и они. Горы вступили в свои права. Чуть дальше развилки, прямо у левого края тропы, лежит валун — словно кто-то специально его туда прикатил. Размером с малолитражку, и через него, как шрам, проходит белая кварцевая жила. Уэйн использовал его как ориентир. «Как пройдешь Кварцевый Камень — дальше только ты и хребет». Я прошел Кварцевый Камень, и именно это я и почувствовал. Подъем был не то чтобы жутким, но затяжным. Из тех, когда начинаешь слышать собственное дыхание и чувствовать, как на спине остывает пот. На полпути наверх я увидел первое, от чего внутри всё сжалось.

Мой маршрут пересекала оленья тропа: растения примяты узкой полосой, земля темнее там, где её взрыли копыта. Вот только это были не олени. Там виднелись следы, лишенные всякого смысла. Человекоподобные борозды — будто кто-то вдавил край ботинка в грязь и протащил. Два следа. Слишком близко друг к другу. Я присел на корточки, вгляделся, поставил ногу рядом. Не мои. Я сказал себе, что след старый, размытый дождем, может, кто-то просто поскользнулся. Моему мозгу хватило этой сказки, чтобы за нее уцепиться. И всё же я встал медленнее, чем следовало, и начал прислушиваться гораздо внимательнее. Не к медведям. Не к змеям. Я искал шаги. Ничего конкретного. Только обычный фоновый шум, который вроде бы должен успокаивать. Но в тот день он казался маскировкой.

Ближе к вечеру я начал чувствовать на себе чей-то взгляд. И это не поэтическая метафора. Я ощущал это физически. Будто пространство за спиной обрело вес. Я попытался всё перевести в шутку. «Окей, Эван. Поздравляю. Ты изобрел паранойю». Я даже сказал это вслух. Звук собственного голоса помог — ненадолго. На одном из зигзагов тропы я услышал тихий влажный звук. Будто кто-то прочищал горло с закрытым ртом. Звук донесся снизу, справа от меня. Достаточно близко, чтобы я замер на месте. Я так и стоял с полуподнятой рукой, собираясь отодвинуть ветку, и вслушивался до боли в ушах. Ничего. Никакого движения следом. Никакого топота убегающего зверька. Просто пустота. Я пошел дальше, потому что стоять на месте было еще страшнее.

Чуть позже тропа нырнула в густые заросли тсуги. Под кронами сразу стемнело, свет стал каким-то зеленоватым и плоским. Налобный фонарик бился о грудь при каждом шаге. Чувство чужого взгляда усилилось, и тут я увидел деталь, которая выбивалась из общей картины. На высоте плеча со ствола дерева — метрах в шести от тропы — был содран широкий кусок коры. Обнажилась свежая светлая древесина. Блестела смола. Не медвежьи когти. Не вертикальные борозды. Горизонтальная потертость — словно что-то навалилось на ствол и терлось об него. «Наверное, показалось», — пробормотал я. И сам себе не поверил. По крайней мере, не до конца.

Стоянка Уэйна находилась рядом с ручьем, там, где тропа немного уходит вниз, и воду слышно еще до того, как ее увидишь. На одном из деревьев есть старая метка — два выцветших желтых прямоугольника, один над другим. Уэйн всегда говорил: «Увидишь двойной желтый — считай, пришел». Когда я заметил эту двойную метку, меня захлестнула волна облегчения. Стоянка действительно была там. Точнее, место, похожее на нее. Участок земли, чуть ровнее остальных. Несколько камней, сложенных так, будто кто-то когда-то собирался развести здесь костер. Ручей оказался тонкой прозрачной лентой, бегущей по камням. Он издавал ровный шелестящий звук, который по идее должен был успокаивать. Я скинул рюкзак и обошел периметр, как учил Уэйн: проверить, нет ли над головой сухих веток, поискать помет и следы других людей. Никаких явных следов животных. Никаких отпечатков ног. Зато на дальнем краю поляны папоротники были примяты в одну линию, будто здесь недавно кто-то прошел. Узкий коридор, ведущий в чащу.

Я пялился на этот след до тех пор, пока не почувствовал себя идиотом, а потом всё равно по-быстрому поставил палатку. Рутина. Она создает иллюзию контроля. Я профильтровал воду — фильтр скрипнул при закручивании, всё как обычно. Сварил лапшу. Съел прямо из котелка. Подвесил мешок с едой на ветку, как смог — не идеально, но достаточно высоко, чтобы мне стало спокойнее. Веревка обожгла ладони. Спустились сумерки, и лес преобразился. Не то чтобы в нем появились призраки. Просто он стал менее понятным. Я почистил зубы у ручья. Мятная паста, вода с песком, сплюнул на камни. Выпрямившись, я заметил кое-что на противоположном берегу. Куча камней. Не аккуратная туристическая пирамидка, а скорее бесформенная груда светлых булыжников. Раньше их там не было. Я бы точно заметил. Луч фонарика выхватил их из темноты, и они показались какими-то неестественно яркими. Я подошел ближе. На верхнем камне виднелось пятно. Темное. Влажное на вид. Буро-черное. Трогать я его не стал. Я скользнул лучом по кромке деревьев за ручьем и ничего не увидел, но мышцы на шее всё равно свело от напряжения. Я быстро вернулся к палатке. Не бегом, но быстрым шагом.

Внутри я застегнул антимоскитную сетку и сел на пенку прямо в ботинках. Фонарик на лбу, перцовый баллончик прижат к бедру, как плюшевая игрушка для успокоения. Я прислушался. Ручей. Насекомые. Тихий уханье совы. А затем, где-то в глубине леса, снова раздался этот звук прочищаемого горла. Низкий. Влажный. Близкий. Я убеждал себя, что олени издают странные звуки. Что лисы кричат как люди. Что природа вообще жуткая штука. И что всё это — просто игры моего разума, потому что я остался один. Вот только это не было похоже на животное. Скорее на человека, который пытается им притворяться. Я проверил телефон. 21:03. Мигала одна палочка связи. Я всё равно попытался отправить маме эсэмэску: «Привет. Лагерь разбит. Всё норм.» Не ушло. Крутящийся значок загрузки просто завис на экране. Я выключил и снова включил телефон, просто потому, что светящийся экран создавал иллюзию присутствия кого-то еще. А вот налобный фонарик я погасил. Не хотел, чтобы моя палатка светилась во тьме, как маяк. В темноте палатка словно сжалась. Сетка превратилась в черную пустоту. Внешний мир перестал существовать — остались только звуки.

А потом что-то сломало ветку на краю поляны. Не прутик. Толстую ветку. Раздался резкий хруст. Я так сильно напрягся, что заболели плечи. Что-то скользнуло по стенке палатки. Не толчок. Плавное движение, будто кто-то ощупывал ткань пальцами. Нейлон зашуршал. Стенка прогнулась внутрь на пару сантиметров и вернулась на место. Я вскинул баллончик. Большой палец нащупал предохранитель. Прямо снаружи кто-то выдохнул. Это не было похоже на дыхание зверя. Долгий, контролируемый выдох — будто кто-то шумно выдохнул через нос. Поток теплого воздуха ударил в стенку палатки. Я почувствовал это даже через ткань. Я прошептал: «Уходи». Тишина. Затем звук удаляющихся движений — не тяжелые шаги, а скорее шуршащее шарканье по листве. В сторону ручья. Раздался легкий стук. Затем еще один. Камень о камень. Размеренно. С паузами. Стук… стук… пауза… стук. Звук ручья изменился, будто кто-то осторожно вошел в воду. Без всплесков. Аккуратно. Затем я услышал, как над головой натянулась веревка с едой. Слабый скрип, словно кто-то проверял её на прочность. Веревка взвизгнула, звякнул карабин. Легкий рывок. Еще один. А потом натяжение исчезло. Наверху щелкнула сломанная ветка, и следом в листву тяжело рухнул мешок. Пакеты зашуршали. Упаковки с мясом сдвинулись с места. Покатилось что-то металлическое. И снова этот влажный горловой звук — теперь в нем слышалось удовлетворение. Оно рылось в моих вещах медленно, по-хозяйски. Осторожно. Терпеливо. Не лихорадочно, как медведь. Не шумно, как енот. Затем всё затихло.

Мой телефон зажужжал. Экран загорелся. Неизвестный номер. Я не ответил. И не сбросил. Просто смотрел, как он звонит, пока экран не погас. А снаружи, где-то среди деревьев, заиграла моя мелодия звонка. Но это был не телефон. Это была тонкая, искаженная пародия, словно кто-то напевал мотив сквозь зубы. Фальшиво. Мычание отдалялось и затихало, будто источник звука перемещался. Мой телефон зажужжал снова. Тот же неизвестный номер. А потом, прямо у палатки, что-то произнесло мое имя: «Эван». Тихо. Так зовут кого-то с другого конца комнаты. Горло перехватило спазмом. «Эван», — повторило оно, уже ближе. А затем: «Как дела, дружище?». Фраза Уэйна. Звучало точь-в-точь как Уэйн на автоответчике. Слегка приглушенно. Будто голос проталкивали сквозь какую-то преграду. А потом оно засмеялось. Оно попыталось засмеяться как Уэйн, но вышло слишком низко и мокро, будто смех смешался с кашлем. Послышались шаги. Настоящие шаги. Тяжелые. Двуногие. Медленные. Оно пересекало поляну, делая паузы после каждого шага, словно прислушиваясь. Шаги стихли прямо у моей палатки. Сквозь ткань просочился кислый, сырой запах — псина, старые грибы и гниющая листва. Стенка палатки снова прогнулась внутрь, на этот раз выше, словно в неё уперлись ладонью. «Эван», — произнесло оно в считанных сантиметрах от моего лица, по ту сторону нейлона. И выдохнуло. Медленно и горячо. А потом голосом моей мамы: «Малыш?». Это ударило по чему-то уязвимому в моем мозгу, чего я предпочел бы не касаться. Я издал звук. Не слово. Тихий, непроизвольный скулеж. Стенка вдавилась сильнее. «Малыш, — сказало оно. — Открой». Слова были правильными. Но интонация — нет. Мама так не говорила.

Затем оно начало скрестись вдоль молнии. Медленно. Нащупывая слабое место. Зубчики молнии защелкали под давлением. Оно замерло. Тук. Тук. Тук. Костяшками по нейлону. «Эван, — произнесло оно, и голос изменился — стал старше, грубее, будто в горло насыпали гравия. — Выходи». «Оставь меня в покое», — прошептал я. Стук прекратился. На секунду мне показалось, что мои слова сработали. А затем стенка рухнула внутрь. Не просто порвалась ткань. На неё навалились всем телом. Дуги треснули. Палатка обрушилась прямо на меня. Я заорал. Истерично и громко. Вслепую ударил струей из перцового баллона прямо в опадающий нейлон, и облако газа отбросило мне в лицо. Глаза обожгло. Горло перехватило. Я закашлялся до тошноты. Снаружи что-то отшатнулось с шипящим хрипом, будто воздух с силой выдавили через узкую влажную трубку. Полуслепой, с залитым слезами лицом, я вырвался наружу. В лицо ударил холодный ночной воздух. Поляна тонула во мраке. Мой налобник остался под завалами палатки. Запасной фонарь лежал в рюкзаке. Что-то приземлилось позади меня. Тяжелое. Под этим весом взметнулась листва. Я попятился, споткнулся о камень и больно рухнул на задницу. В позвоночник стрельнула боль. Между мной и деревьями сдвинулся высокий силуэт. Слишком высокий для человека. Но и не медведь, вставший на дыбы. Пропорции были неправильными. В свете звезд сверкнули влажные блики — глаза, похожие на мокрое стекло. Оно снова издало этот гортанный звук, теперь разъяренный. Мои руки зашарили вокруг в поисках баллончика. Пусто.

Мозг орал: беги. Я рванул к тропе. Рюкзак брать не стал. Ключи остались в нем на стоянке, но сама мысль о машине казалась выдумкой из чьей-то чужой жизни. У меня оставалось только направление. Я бежал вверх по склону, потому что склон вел к хребту, хребет выводил на главную тропу, а главная тропа означала людей. Позади меня оно двигалось тем же шуршащим шарканьем — но теперь быстро и уверенно. А откуда-то спереди я услышал собственный голос: «Эван». Мое имя, моя тональность, с той самой гнусавостью, которую я ненавижу на записях. Звук шел со стороны тропы. Я затормозил так резко, что сперло дыхание. В темноте прямо на тропе стоял силуэт. По форме — человек. Подросток. Как я. Оно медленно подняло руку. «Эван», — повторило оно моим голосом, и в интонации слышалась улыбка. В голове вспыхнула одна кристально ясная мысль: Оно загоняет тебя. Использует звуки, чтобы заставить остановиться. Заставить повернуть. Заставить сомневаться. Позади зашуршали листья. Что-то сокращало дистанцию.

И я ломанулся с тропы прямо в чащу. Ветки хлестали по лицу. Папоротники цеплялись за ноги. Мне было плевать. Земля ушла из-под ног. Я то падал, то скользил по крутому склону, хватаясь за тонкие стволы и корни. Содрал кожу на ладонях. Колено врезалось во что-то твердое, и в глазах потемнело от боли. Я не останавливался, пока не оказался на более-менее ровной земле и не услышал шум воды. Снова ручей. И я узнал это место по одной идиотской детали: мертвому бревну, на котором болтался кусок оранжевой сигнальной ленты. Я заметил её еще днем и подумал: надо же, как нелепо. Увидев её сейчас, я похолодел. Я не просто бежал. Меня направляли. Я всё равно плеснул водой в лицо, пытаясь смыть перечный газ, и напился прямо так, без фильтра, потому что мне было уже на всё насрать. У меня за спиной раздалось: тук… тук… тук. Уже не по нейлону. По дереву. Я обернулся и увидел на дереве еще один содранный участок. Свежая светлая древесина. В ней были процарапаны неглубокие борозды — не буквы, а фигуры, которые пытались сложиться во что-то осмысленное. Грубый контур человека. Слишком длинные руки. Два кружка вместо глаз. Черта вместо рта. Выглядело по-дурацки. Но меня всё равно замутило от ужаса. На той стороне ручья что-то осторожно ступило в воду. Звук течения изменился. В мою сторону снова потянуло этим кислым запахом. Выше по течению тот самый гравийный голос произнес мое имя, будто смакуя его: «Эван».

И я снова побежал — вбок, сквозь чащу, прочь от ручья, подальше от любых ориентиров, по которым оно могло бы предсказать мой маршрут. Бежал, пока легкие не превратились в сухую бумагу. Споткнулся и с размаху рухнул лицом в прелые листья. Колено пронзило болью. Воздух вырвался из груди со звуком, похожим на всхлип. Я лежал, хватая ртом воздух, и прислушивался. Ни шагов. Ни горловых звуков. Только ровный, равнодушный шум гор. Впервые за всю ночь тишина казалась укрытием, а не засадой. Я заполз под поваленное дерево — старый гнилой ствол образовал низкий туннель, воняющий грибницей. Втиснулся туда, обдирая плечи о кору. Вытащил из кармана спасательное одеяло и смял его матовой стороной наружу, чтобы не блестело. Оно всё равно слишком громко хрустело. Я ненавидел этот звук. Время тянулось уродливыми, тяжелыми кусками. Фонарика больше нет. Палатки нет. Еды нет. Ключей нет. Всё, что я притащил с собой, чтобы казаться взрослым и подготовленным, лежало на той поляне, как подношение. И телефон — где-то на склоне во время падения — я тоже потерял.

А затем снова началось это неправильное мычание. Мелодия моего звонка, фальшивая, словно кто-то воспроизводил её по памяти. Звук шел не из динамика. Он исходил от самого леса. Я задержал дыхание и начал считать про себя, потому что счет — это единственное, что остается, когда всё остальное теряет смысл. Один… два… три… Мычание прекратилось. Тишина. В листву перед входом в мой туннель из-под бревна вдавилась рука. Бледная, пятнистая, слишком туго натянутая кожа. Неестественно длинные пальцы. Суставы выгибались под странным углом. Ногти темные и толстые — не когти, а именно переросшие, огрубевшие человеческие ногти. Рука медленно надавила на землю. Листья хрустнули. Меня парализовало. Сердце колотилось так громко, что я был уверен: оно услышит. Рука поднялась, и что-то нагнулось, чтобы заглянуть внутрь. У края туннеля зависло лицо. Не человеческое. Не звериное. Бугорок вместо носа. Щель вместо рта. Кожа местами мокрая, будто она никогда до конца не высыхала. Но хуже всего были глаза. Они выглядели поношенными. Как стеклянные глаза куклы, вставленные вкривь и вкось. Блестящие. Неподвижные. Не моргающие. Оно наклонилось ближе и втянуло воздух через щель рта, словно пробуя его на вкус. Рот слегка приоткрылся. Внутри были не человеческие зубы, а какие-то обломанные куски, торчащие из темных десен. Оно потянулось ко мне длинным пальцем. Спасательное одеяло зашуршало от моей дрожи. Затем голова существа резко дернулась в сторону, будто оно услышало что-то еще.

Вдалеке раздался человеческий крик: «Эй?». Настоящий голос. С дыханием и напряжением. «Эй! Есть тут кто-нибудь?». Горло сжалось до боли. Я хотел ответить. Но промолчал. Существо замерло, оценивая обстановку. Затем бесшумно отпрянуло от укрытия; рука оторвалась от листвы так мягко, будто её здесь никогда и не было. Далекий голос позвал снова, затем сместился в сторону и стих. В наступившей тишине я снова услышал этот влажный смешок. Низкий. Близкий. Где-то между мной и местом, откуда доносился крик. Будто оно пошло на звук. Будто знало, как им воспользоваться. Я вжался лицом в землю так сильно, что грязь забилась в нос. Не помню, как уснул. Должно быть, вырубился, потому что следующее воспоминание — тусклый свет, пробивающийся сквозь листву, и пение птиц, самых обычных птиц. На несколько секунд я забыл, где нахожусь. Но стоило пошевелиться, как колено взорвалось болью, ладони засаднило, а во рту появился вкус грязи и страха. Реальность обрушилась обратно. Я выполз из-под бревна, щурясь от света, который казался слишком ярким. Утром лес выглядел абсолютно безобидно. И это меня злило. Будто горы притворялись невинными. Я медленно поднялся и захромал прочь. Я не видел его. Не слышал. Но чувство чужого взгляда так до конца и не исчезло. Оно засело под кожей, как заноза.

Я шел вверх по склону, потому что подъем означал хребет, а хребет — тропу. И вскоре я её нашел — утоптанная земля, четкое направление вместо хаотичного леса. Облегчение ударило с такой силой, что на глаза навернулись слезы. Я захромал быстрее. Почти побежал. Вскоре показался Кварцевый Камень — валун с белой жилой, — и от его вида у меня свело желудок: это значило, что я действительно ходил кругами. Не просто заблудился. Мной управляли. Выйдя на главный маршрут, я увидел других туристов. Парня с собакой на красном поводке. При виде меня собака встала как вкопанная, шерсть на загривке поднялась дыбом, в горле заклокотал глухой предупреждающий рык. Парень дернул поводок и уставился на меня так, будто не мог понять, кто перед ним. Притормозила пара в беговых шортах. «С тобой всё в порядке?» — спросила женщина. Из-за поворота вышли трое студентов; у одного к рюкзаку была прицеплена блютуз-колонка с бодрой жестянковой музыкой. Другой посмотрел на мои руки и выдал: «Чувак, да ты в крови». «Выключи это немедленно», — рявкнула женщина. Парень засуетился и вырубил музыку посреди припева. В наступившей тишине мое тяжелое дыхание казалось оглушительным. «Я заблудился», — сказал я. Голос звучал сорванно. Собака продолжала смотреть мимо меня, в чащу деревьев; её нос дергался, она поскуливала, словно ей не нравился мой запах. «Медведь?» — спросил парень с поводком. Вроде бы в шутку, а вроде и нет. «Нет, — слишком быстро ответил я. — Не медведь». «Ты один?» — спросила женщина. Я кивнул. «Садись». И это не прозвучало как предложение. Я опустился на камень, потому что ноги тряслились. Её спутник протянул мне фляжку. Я пил так, будто в жизни не видел воды. «Телефон есть?» — поинтересовался собачник. «Потерял», — сорвавшимся голосом ответил я. Спутник женщины достал свой телефон, поднялся чуть выше по тропе и попытался дозвониться спасателям. Пробился со второй попытки.

Прибывший рейнджер задавал вопросы в той взрослой манере, когда люди пытаются не допустить паники. Где разбили лагерь? Сколько пробыли в лесу? Видели медведя? Слышали что-нибудь необычное? Я сказал, что сбился с пути. Что моя палатка рухнула. Что я запаниковал и побежал. Технически — чистая правда. Мама примчалась так, словно всю дорогу ехала напролом сквозь собственный ужас. Она сжала меня в объятиях до хруста в ребрах, потом отстранила и осмотрела с ног до головы, словно проверяя, все ли детали на месте. Рейнджер спросил, нужно ли вернуть мои вещи. Мама тут же выпалила: «Да». А мой рот произнес: «Нет». Все обернулись ко мне. «Мне они не нужны, — отрезал я слишком резко. — Просто оставьте всё там». Рейнджер моргнул. «Это дорогое снаряжение, дружище». Дружище. Слово Уэйна. По коже побежали мурашки. «Плевать, — сказал я. — Оставьте». Лицо мамы смягчилось, и это напугало меня сильнее её злости. Рейнджер замялся, но кивнул — видимо, ему уже приходилось иметь дело с шоком. «Хорошо», — согласился он. Они записали мои показания. Вручили маме брошюру по технике безопасности в походах — будто в этом и заключалась мораль. Всю дорогу до дома мама вела машину одной рукой, вцепившись в руль до побелевших костяшек. Я стоял под душем, пока кожа не покраснела, смотрел, как в слив стекает мутная вода, и тер себя мочалкой так, словно мог стереть запах.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Дело было не только в страхе. Тело просто отказывалось отключаться. Любой шорох в доме казался слишком резким. Около двух часов ночи я услышал, как зажужжал телефон. С того места, где он и должен был лежать, — с тумбочки у кровати. Короткое жужжание, как от уведомления. Затем долгое — как входящий вызов. Я вздрогнул всем телом. Сердце подскочило к горлу. Я потянулся, шаря пальцами по столешнице. Ничего. Тумбочка была пуста, если не считать подставки под кружку и покетбука, который я делал вид, что читаю. Телефона не было. Потому что я потерял его в лесу. Но жужжание повторилось, прямо по дереву, так близко, что я почувствовал вибрацию костями. А затем из этой пустоты раздалось тонкое, неправильное мычание. Моя мелодия звонка, фальшивящая на полтона, словно кто-то воспроизводил её по памяти. Я отдернул руку, будто обжегся. Отчим крикнул из гаража: «Какого черта ты там творишь?». Я ничего не ответил. Мама вошла в комнату и щелкнула выключателем. Она увидела мое лицо и не стала задавать лишних вопросов. «Что? — спросила она, уже испуганно. — Я его слышал, — прошептал я. — Слышал что? — Мой телефон». Она перевела взгляд на пустую тумбочку, потом на меня. По ней было видно: ей хотелось сказать, что мне приснился кошмар. Но я также видел, что сама она в это не до конца верит. Она спросила, что произошло в лесу. На самом деле. Я попытался рассказать, но перед глазами стояла только та рука в листве, а в ушах звучал голос, который называл меня маминым словом, словно имел на это право. Поэтому я произнес единственное, что мог сказать, не рискуя показаться сумасшедшим: «Кажется, что-то пошло за мной». Какую-то секунду мама пристально смотрела на меня, а затем обняла за плечи, словно пытаясь заякорить в реальности. Мы сидели и слушали обычные домашние звуки — гудение холодильника, далекий шум машин, приглушенный стеной подкаст отчима. И в промежутках между этими звуками я продолжал ждать. Стука. Влажного откашливания. Собственного голоса, произносящего мое имя оттуда, откуда он звучать не должен. В ту ночь я этого больше не услышал.

На следующее утро рейнджер перезвонил маме. Его голос звучал осторожно. Он сказал, что они съездили на поляну, о которой я говорил. Сказал, что нашли упавшую палатку. Сказал, что нашли мои вещи. Сказал, что мой мешок с едой был разорван, а содержимое разложено так, будто кто-то его рассортировал — вяленое мясо аккуратной линией, пачки доширака сложены стопкой, как будто ребенок играл в магазин, а зажигалка выставлена на камне, словно экспонат на витрине. Еще он добавил, что у ручья тоже были выложены камни — кто-то развлекался, перебирая их руками. А потом он произнес: «Но ваш телефон мы не нашли». Мама спросила, не мог ли кто-нибудь его украсть. Рейнджер сделал паузу. «Мэм… на деревьях вокруг лагеря остались отметины. Потертости. Царапины. Мы иногда видим медвежьи следы, но эти были нетипичными. На мягкой земле тоже обнаружились вмятины. Трудно сказать, от чего. Мы будем присматривать за этим районом». Мамины пальцы сжали мою руку до боли. Остального я не слышал. Да это было и не важно. Потому что в голове билась только одна мысль: ему не нужен был мой телефон. Он вообще никогда ему был не нужен. Ему просто понравился звук, который тот издавал. А теперь телефон не нужен ему даже для этого.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs