Летняя практика – понятие, которое в умах представителей разных поколений порождает самые разные воспоминания. Городские школьники проходили её либо в своих школах, по месту учёбы, либо на предприятиях и в организациях, в зависимости от профиля – кого-то приглашали на завод, кого-то в машбюро, а кого-то на фабрику. Сельские же ученики были целиком и полностью завязаны на профиль их колхоза или совхоза, помогая работникам на полях, бахчах, хлопчатниках, а также на фермах и в мастерских. Естественно, в разные годы всё это происходило по-разному. И нередко практика целиком сливалась с летними каникулами, которые, в свою очередь, также очень сильно отличались от того, что мы сегодня имеем.

Свиньи, свёкла, баклажаны… и другие действующие лица.

Вот что рассказал нам по этому поводу ректор Российского нового университета Владимир Алексеевич Зернов.

- Село моё в 50-60 годы было вроде бы и очень населённым, но вотмужчин старшего возраста после войны осталось очень мало, причём каждый второй – инвалид. Поэтому и учебный процесс проходил несколько иначе – занятия заканчивались немного раньше, поскольку с конца мая начиналась прополка сахарной свёклы, а так как её было очень много, всегда привлекали школьников. Примерно с 25 мая всех нас отправлял на поле, где мы трудились чуть ли не до конца июня.

Представьте себе: солнце, жарища, а мы цапаем! Цапа– это тяпка на суржике. За работу нам не платили, это считалось обычной безвозмездной помощью пионеров и комсомольцев родному колхозу. Но другие виды работ всё-таки оплачивались, правда, не деньгами, а трудоднями, что в те времена считалось равнозначно зарплате. Убирали то, что успело вырасти к тому моменту. В частности, баклажаны, или «синенькие», которых у нас родилось невероятно много.

Всё это затем плавно перерастало в «каникулы», на которых, как правило, тоже продолжали работать. Практически все ухаживали за скотиной – её в колхозе было в большом количестве: коровы, овцы, бараны, свиньи, козы. Одних коровболее 200 голов в колхозном стаде, плюс ещё у каждой семьи своя живность, из которой формировали ещё одно стадо, но его выпасали отдельно, чтобы не смешивать с общественным. Просто в колхозном стадебыл «штатный» бык, и от него следовало держаться подальше, ибо он мог забодать чужаков.

Где-то в 1962 или 1962 году местные власти проводилиэксперимент по выпасу свиней без привязи. То есть животных пытались гонять стадом так же, как и крупный рогатый скот. Но свинья – существо слишком умное и свободолюбивое, к тому же, у неё отличное обоняние, и если она улавливала какой-нибудь интересный аромат далеко в стороне, устремлялась к нему и догнать её было невозможно, ведь она, к тому же, ещё и очень быстро бегает. По бокам и спине бить бесполезно, это как слону дробина, единственная управа – каким-то образом обогнать и палкой ударить по пятачку, только тогда она останавливалась и меняла направление.

Эксперимент длился до тех пор, пока две или три свиньи, убежав, набрели на старый дом с мощными кованными воротами, попытались подкопаться под них, в результате ворота были сорваны с петель, рухнули и задавили бедных животных. После этого начальство решило – хватит, доигрались! И всех остальных вернули в свинарник.

Мне запомнилось, как на каникулах мы пасли телят с одним дедом по прозвищу Покрой. Очень колоритная фигура,я поначалу его боялся – он внешне был похож на лешего, зимой и летом ходил в телогрейке на голое тело и в галошах на босу ногу. Это производило на всех шокирующее впечатление. Но у меня был замечательный директор школы, Сергей Иванович Курилов, учитель истории, а заодно и учитель немецкого – этот язык он выучил ещё на войне. Он по-своему понимал патриотизм, и считал, что какими бы ни были люди странными, нельзя их обижать, особенно если они очень много сделали для нашего Отечества. Поэтому директор периодически приглашал к нам в школусельчан, о которых мы многое узнали только на таких вот мероприятиях. Был там и дед Покрой, который оказался весьма интересным человеком. А ещё я только там узнал, что мой собственный дед, оказывается, человек храбрый и достойный, дважды Георгиевский кавалер. Просто о Великой Отечественной говорили много, а вот о Первой мировой как-то предпочитали не вспоминать, она считалась «империалистической».

Вот как раз благодаря моему директору я и стал вместе с дедом Покроем пасти телят. Признаюсь, весьма непростое занятие, потому что тёлки бегают очень быстро, не догонишь, поэтому пастухам обычно полагалось ездить на лошади. Свою кобылу Машку я запомнил на всю жизнь, это была исключительно добрая лошадь, с которой у меня было полное взаимопонимание.

Потом какой-то идиот погнал её ночью на водопой, она оступилась, попала ногой в яму и покалечилась. А другой не было. Поэтому пришлось пасти телят пешком. Чем это завершилось? Несколько раз они меня до слёз доводили, потому что догнать не хватало сил, а упустить тоже нельзя – колхозное добро, убежит – пропадёт, с тебя спросят.

Но после таких тренировок осенью, когда началась учёба, на спортивных соревнованиях я пробежал дистанцию быстрее всех, причём с большим отрывом! За это меня послали в район, на соревнования. Я и там тоже получил первый приз. А когда стали расспрашивать, кто у меня тренер и как удалось добиться столь впечатляющих результатов, честно сказал – никогда специально не тренировался, а спасибо надо сказать телятам и кобыле Машке, которая сломала ногу. Тогда в районной газете появилась заметка «Лучший тренер – кобыла Машка».

Как я уже сказал, за эту работу с нами расплачивались трудоднями. В колхозе денег не было, только трудодни. Зато можно было заработать, даже будучи школьником. Так, после 7 класса я на каникулах работал помощником тракториста и комбайнёра.

Было мало мужиков, и приглашали подростков. Но относились к нам, как ко взрослым. Ни о каких сокращённых днях или облегченных нормативах речи не было! Рабочий день – пока солнце светит. Уборка, комбайны, трактора, пылища… А водопроводов не было, только колодцы и природные водоёмы. И вот когда идёшь с работы, потный и грязный, обязательно надо где-то окунуться. Хорошо помню то блаженство, когда ложишься в тёплую воду пруда, среди лягушек, и наслаждаешься этим.
Было ли такое, что мне, как ребёнку, что-то не удавалось, в чём-то косячил? Да, и не раз. Но сильно нас не ругали, все понимали. Помню, была у нас машина ЗИС-5, абсолютно неубиваемая, оставшаяся с войны. Ездили на ней без номеров, грузили столько, сколько влезало, ремонтировали, чем придётся. Мы на ней возили сахарную свёклу как на российские заводы, так и на украинские – всё-таки наше село было, практически, на границе с УССР. Туда возить было даже выгоднее, потому что платили дороже раза в полтора. И хлеб там стоил дешевле.

Так вот, мне наставник-ветеран разрешил порулить, он сильно устал и сел рядом. А я на обратном пути не справился с управлением, не заметил канаву и съехал в кювет, помяв машину. Досталось, конечно… Но несильно.

В 1962-1963 году пошли новые трактора, которые позволяли пахать глубже. Однако это привело к тому, что стали цеплять снаряды и мины, оставшиеся ещё с войны.

Было несколько трагических случаев, когда люди подрывались, гибли или становились инвалидами. Поэтому в итоге решили на все трактора сзади навешивать толстый лист стали – бронеспинку. Какая-никакая, а защита. Хотя и с ней тоже многие трактористы боялись выезжать.

А вообще смертоносногометалла в земле в те времена находили в огромном количестве – патроны, гильзы, снаряды, мины, оружие… Мы искали то, что содержит свинец, который был нужен для рыболовных грузил. Находили хорошо сохранившиеся винтовки, автоматы, пулемёты и пистолеты, но в основном с этим старались не связываться, потому что за подобные вещи, если их сразу же не сдать властям, очень серьёзно наказывали. А сам процесс оформления найденного, если отнести его в милицию, был делом настолько долгим (всякие расспросы, где да что, и не утаил ли чего), что люди предпочитали лучше утопить находку в пруду, никому не рассказав. Или закопать в яме.

Но был ещё момент. В 1961 году мы копали пруд и осушили одно болотце. Вдруг оказалось, что в нём по самую крышу увязли два немецких танка, провалившихся туда зимой в 1942 году. Решили вытащить их. Пригнали два наших танка, подцепили тросами, начали тянуть – никак. Только с помощью местных дизелей и тракторов, подкопав со всех сторон, кое-как удалось извлечь эти танки из грязи. Погрузили их краном на трейлер и увезли. Куда – не знаю. Говорят, внутри были останки немецких танкистов.

После того как лето кончалось и начинался учебный год, мы, конечно, делились друг с другом, кто чем занимался, но это и так всем было известно. А вот к тем, кто не работал, относились прохладно – считалось, что эти люди отлынивали, филонили. Причём такое отношение было всеобщим – со стороны и одноклассников, и учителей, и односельчан. Да, были и такие, у которых имелись где-то состоятельные родственники, и эти ребята на всё лето уезжали к ним, ссылаясь на вынужденные обстоятельства, здоровье и пр. Но мы уже тогда понимали – это ненормально, отрываться от коллектива. Хотя такого, как сейчас, чтобы кто-то откровенно и вызывающе отказывался работать вместе со всеми, конечно же не было.

1 сентября, как обычно, все приходили в школу, несколько дней учились, а потом всех, начиная с 6-7 класса, отправляли на сельхозработы. Свёкла, картошка, капуста, яблоки, груши… А полноценно мы начинали учиться осенью со второй декады октября.

Вот такая у нас была практика. И вот такой отдых…

Летние школы: гармония слова и дела

Не менее интересно услышать мнение проректора по стратегическому развитию Российского государственного университета народного хозяйства имени В.И. Вернадского Андрея Ивановича Тихонова. Он учился уже совсем в другую эпоху, и его практика, равно как и каникулы, сильно отличались от того, что пережил его коллега из РосНОУ.

- Будучи городским школьником-отличником, увлеченным историей, я проводил летние периоды не за формальным повторением программы, а на летних олимпиадных сборах. Это была удивительная, почти неуловимая романтика интеллектуального труда. Мы знакомились и тесно общались со сверстниками, столь же глубоко погруженными в историю, - там формировалось чувство принадлежности к сообществу мыслящих людей. Нами руководили выдающиеся ученые-методисты Московского государственного областного университета, который я впоследствии окончил с отличием. Они работали с нами не как со школьниками, а как с младшими коллегами: мы спорили, отстаивали гипотезы, и эта интеллектуальная свобода стала для меня эталоном подлинного образования. процесс подготовки олимпиадников был выстроен настолько грамотно методически, что стал фундаментом для моей будущей профессиональной управленческой деятельности в высшей школе.

Сегодня, размышляя о перспективах организации практики в профильных и предпрофильных классах, я неизбежно отталкиваюсь именно от этого опыта. Он задает рамку, внутри которой я формулирую для себя и коллег три проблемных вопроса.

Первый вопрос: как превратить летнюю практику из симуляции в реальное дело?

Современная профориентация часто грешит «тепличностью»: дети изучают экономику, но не сталкиваются с настоящим бюджетным процессом, изучают право, но не пробуют себя в роли медиаторов в реальном конфликте. Олимпиадные сборы давали нам именно реальное дело – производство исторического знания в прямом диалоге с учеными. Перспективу я вижу в том, чтобы любой практический модуль в школе завершался созданием продукта, значимого за пределами класса: аналитической записки для муниципалитета, музейной экспозиции, публичной лекции для младших школьников. Это принцип социального партнерства, при котором практика перестает быть инсценировкой.

Второй вопрос: как удержать баланс между фундаментальностью и прикладными навыками? Создавая профильные классы, особенно в сельской местности, мы рискуем уйти в узкий практицизм, обучив заполнять документы, но не дав понимания философии права или экономической истории. На олимпиадных сборах этот баланс был решен элегантно: мы погружались в сложнейшую теорию через формат исследовательских дискуссий. Знание становилось прожитым. Ответом для современной школы является методология, при которой практика служит не заменой теории, а способом ее эмоционального и деятельностного освоения. Не просто экскурсия в суд, а реконструкция исторического процесса; не просто лекция о муниципальном хозяйстве, а расчет индекса качества среды своего же села.

Третий вопрос: как сделать интенсивную практику пространством взросления? Образование часто разделяет обучение и воспитание, но на тех летних сборах они были неразделимы. Мы не только получали знания, а учились аргументировать, держать удар интеллектуальной критики, самостоятельно планировать день. Это было школой субъектности. В профильных классах нужно сознательно проектировать такие ситуации: выездные школы, длительные проектные погружения, где ребенок вынужден принимать решения, брать на себя ответственность за часть общего дела. Только тогда практика становится опытом в подлинном, биографическом смысле слова.

Эти размышления для меня не абстрактны. Сегодня в своей профессиональной деятельности, являясь проректором, курирующим реализацию Научно-методического проекта «Классы Вернадского», в рамках которого мы создаем в сельских школах классы с углубленным изучением обществознания, экономики муниципального хозяйства и права, я вновь и вновь возвращаюсь к тому юношескому опыту. Мы целенаправленно выстраиваем обучение так, чтобы сельские школьники чувствовали себя не получателями образовательной услуги, а исследователями, способными через анализ экономики своего района выходить на глобальные ноосферные закономерности. Пережитый мною когда-то процесс подготовки олимпиадниковбыл выстроен настолько органично, что и сейчас служит мне камертоном: глубокая практика не терпит формализма, требует полного погружения и наставников высочайшего уровня. Именно этот принцип мы закладываем в фундамент каждого Класса Вернадского – и именно он помогает мне в ежедневной управленческой деятельности.

P.S. Было бы интересно услышать и другие мнения, основанные на воспоминаниях иных лет. Расскажите, как у вас проходила летняя практика и летние же каникулы – насколько они дополняли друг друга.

Автор Вадим Иванович Мелешко.