Парк в Перми, в первый раз здесь гулял, увидел автомат "корм для уток", заглянул за ограждение на воду- они тут, как тут, буквально минуту там постоял у автомата- и голуби прилетели) Бабуля прогуливалась с внучкой, решили покормить- так они ей аж на голову садились, пока покупали корм!)

Работы предполагались стандартные: провести геофизические исследования на участке площадью 6 на 8 километров и выдать прогноз алмазоносности участка – как раз в начале 2000-х годов на Урале начиналась «алмазная лихорадка» и эдельвесовцы просто оказались самыми первыми из частников, кто решил заняться поисками алмазов. Самое интересное, что никаких особых поисковых критериев для алмазоносных пород у геофизиков в то время просто не существовало (да их, собственно говоря, и сейчас-то толком не существует), так что пришлось изобретать их на ходу, благо опыт поисковых работ на алмазы у меня уже был – довелось поработать на алмазных месторождениях в Архангельской области.

Единственный минус – участок наш располагался в очень обжитой местности. Вокруг нас было понатыкано несколько маленьких деревушек разной степени заброшенности и даже одно большое село. А ещё вокруг нас были распаханные поля, засеянные картошкой, из-за которой у нас даже случился небольшой конфликт с местным населением, решившим, что мы тырим их ценный продукт. С местными разобрались, помирились и даже договорились на закупку у них свежих овощей для отряда, чем немало порадовали селян, к тому времени уже начинающих забывать, как выглядят деньги.

Для геофизики жилые места – тоже не самый лучший выбор для работы. Очень уж много вокруг помех для нормальной работы: и зарытое, потерянное, заброшенное железо на полях и в лесу, и линии электропередач, создающие сильные помехи для геофизической аппаратуры. Да и сама близость населённых пунктов с развитой культурой самогоноварения пробуждала в моих рабочих жажду деятельности, совершенно не связанную с основной работой. И хоть я и ввёл в бригаде сухой закон, пообещав уволить любого, замеченного в пьянке; но нисколько не сомневался, что рано или поздно мужики сорвутся с цепи – очень уж вели́к соблазн. Насколько легче работать в тайге или в тундре за сотни вёрст от населённых пунктов: никаких тебе соблазнов, лавок и картофельных полей со сторожами!

Мужики всё же не выдержали и сорвались в конце сезона. Сорвались жёстко, с уходом в штопор на три дня и с попыткой пропития спальников, рабочей одежды и обуви. Так что конец сезона у меня совпал с увольнением практически всей бригады (обещания всегда нужно выполнять). Но случилось это уже в октябре, а пока мы трудились на участке с дивным названием «Красоты», так когда-то называлась давно исчезнувшая деревня, стоявшая на месте нашего лагеря.

А места здесь были действительно красивые: прямо напротив лагеря возвышался крутой правый берег реки Барды с лиственничной аллеей, ведущей к святому источнику. Рядом с источником в давние времена был построен женский монастырь, от которого к 2000 году практически ничего не осталось. Сам источник зарос травой и превратился в большую заболоченную лужу.

Среди местных ходило множество баек и про сам монастырь, и про святой источник и нам, конечно же, поведали о том, что во время Гражданской войны монахини где-то здесь зарыли «огроменные богатства где-то в берегу, так их и по сей день найти не могут». Ну, мы их тоже не нашли, хоть и прошлись по этим местам с магниторазведкой. А вообще, места оказались богаты на подобные истории: были там и разбойничьи клады, и затонувшая купеческая баржа с товаром и золотом и даже мёртвые монахини, до сих пор бродящие возле сожжённого в 70-х годах прошлого века какими-то шабашниками заброшенного к тому времени монастыря.

Так что когда мы с Юрой Новиковым, моим давним рабочим, зашли в деревню, оказавшуюся прямо на нашем профиле, то мне сразу же задали вопрос: «А вы разбойничий клад будете искать?» Ну ещё бы: не каждый день в деревне появляются люди с магнитометром на груди и штангой с ярко-жёлтым датчиком за спиной. Вид, который у местных жителей всегда вызывает изумление, а у их собак – истерику. Естественно, что на мой ответ: «Мы здесь работаем», местные только понимающе улыбались и кивали головами.

Я тут же поинтересовался, нет ли у них какого-нибудь магазина, чтобы прикупить какой-нибудь еды для перекуса.

— Магазин вона, – ответил мне один дедок. – Тока закрыт он. Васильевна в Матвеево уехала за товаром. А на пекарне сейчас хлеб пекут, может и вам дадут – поспрошайте.

То, что в деревне пекут хлеб, мы с Юрой поняли и без мужичка по одуряющему запаху свежевыпеченного хлеба, витавшему над деревней. Я отправил Юру на пекарню, а сам пошёл вслед за дедком, который решил показать мне свободный дом – в тот момент у меня возникла вполне здравая мысль заехать в эту деревню на недельку, чтобы с комфортом отработать всю северную часть нашего участка. Дед привёл меня к заброшенному дому, вполне целому на вид и даже с печкой, а заодно и показал, где разбойники зарыли свой клад: «А вот тут на горе пошукайте, как раздвоенную сосну-то увидите, так под ней клад-то и зарыт». Взглянув на противоположный от деревни высокий берег реки, густо заросший сосняком, я поблагодарил деда за ценную информацию и отправился искать Юру.

А Юра уже шёл ко мне навстречу, неся в руках здоровенную буханку хлеба.

— Во! – сказал он, протягивая мне дивно пахнущий хлеб. – Даже просить не пришлось! Они, как услыхали, что у меня деньги есть, тут же без вопросов буханку продали. Так-то они тут хлеб только для своих пекут да под запись; живых денег сто лет уж не видали.

А хлеб был хорош! Огромная килограммовая буханка, выпеченная ещё по советским нормам и в советской-же форме, дышала жаром и таким невероятным ароматом, что мы с Юрой поняли: нам просто очень срочно нужно пообедать! Выйдя на берег Барды, мы быстро развели костёр, повесили над ним котелок для чая и принялись за еду.

Резать такой хлеб ножом – кощунство. Его нужно ломать руками, а затем медленно жевать, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь запахом, исходящим от буханки. Сначала я решил, что килограммовую булку хлеба нам не одолеть, но прошло буквально десять минут и хлеб просто исчез в наших желудках.

— Эх, Иваныч! – пробормотал Юра, завалившись на спину и закинув руки за голову. – Как в детство вернулся! Даст мамка денег да пошлёт в булочную на Мира, а мы тогда на Моздокской в бараках жили – пока с Мира до дома дойдёшь, так всю горбушку и объешь: хлеб мягкий, тёплый, вот как этот сейчас. Мама ругала-а-ась…

Юра неожиданно погрустнел, и закурив сигарету, уставился в небо. А я лежал рядом и удивлялся тому, как неожиданно под маской закоренелого бича проявился маленький мальчик, бегущий по заснеженной улице с булкой в руках и торопливо грызущий такую хрустящую и такую вкуснейшую корочку тёплого хлеба.

Солнце начало клониться к западу, день повернул к вечеру и я поднял Юру – отдых закончился и пора было продолжать работу, чтобы успеть вернуться в лагерь засветло.

***

А деревни той уже нет. Выехали оттуда люди, разъехались кто-куда. И пекарни той с самым вкусным хлебом не сыскать.

Татьяна Шиляева - инвалид детства первой группы. Ей 67 лет, и всю свою жизнь она прикована к постели: женщина не может ни самостоятельно ходить, ни сидеть. Ее самая большая мечта звучит до боли банально - просто помыться в горячей воде.

«Нет ни брата, ни сестры. Помогать некому!»

О бедственном положении пермячки стало известно, когда после выборов начали подсчитывать голоса избирателей. 18 сентября члены избиркома приходили к лежачему инвалиду на дом, и вместе с бюллетенем в переносную урну попал сложенный листок бумаги, где была описана вся боль этой семьи.

- Татьяна живет вместе со старенькой мамой, ей уже 90 лет. Та выбивается из последних сил и уже не в состоянии ухаживать за больной дочерью. А помогать им больше некому! – рассказала «КП» Пермь» председатель МОО ТОС «Покровский» Галина Мымрина, она участвовала в выборах в городскую думу, но не прошла. - Человек месяцами не может элементарно помыться, не получает самых базовых вещей.

Письмо, написанное Татьяной, звучит как крик о помощи:

«Я - Шиляева Татьяна Валентиновна, мне 67 лет. Я - инвалид детства первой группы, не могу ходить, не сижу, сама себя не обслуживаю. Все делать приходится моей маме, а ей 90 лет! Мы живем вдвоем, у меня нет ни брата, ни сестры, помогать некому. Мама одна и уже ничего не может, а мне охота помыться! Бывает, по шесть месяцев не моюсь. Надо нанимать кого-то, а найти очень трудно, желающих таких нет. У меня большая просьба: помогите мне получить подъемник. По телевизору показывают таких же, как я, на подъемнике. Кнопочку нажмут - поднимут и доедут. Я надеюсь, что вы обязательно мне поможете, буду очень рада. 18.09.26»

Послание обнаружили во время подсчета голосов, когда доставали бюллетени. И, к счастью, не выбросили!

«Я уже не знаю, куда мне обращаться!»

Журналисты «Комсомолки» напоросились в гости к пожилым женщинам. Позвонили в домофон, двери нам открыла Сима Петровна – мама Татьяна Валентиновны. 6 сентября у нее был 90-летний юбилей!

Хрупкая, но сильная старушка с порога призналась: «Письмо от имени дочери я написала, потому что другого выхода у меня не было. Я уже не знаю, куда мне обращаться!»

67-летняя Татьяна Валентиновна в это время безмолвно сидела в другой комнате с опущенной головой на инвалидном кресле. Рассмотреть она нас смогла, когда ее кресло повернули и выкатили в большую комнату. В ответ на приветствие женщина лишь моргнула глазами.

- Таня родилась у меня 7-месячная, полгода ее «допаривали», а потом поставили диагноз - ДЦП. После пункции, которую ей зачем-то сделали, ножки у дочки перекрестились, и она на всю жизнь осталась такая.

И Сима Петровна начала рассказывать свою грустную историю:

- Отца у Тани практически не было: муж у меня выпивал, требовал денег на бутылку, хватался за нож, и когда дочери было три года, мы развелись. 67 лет я тяну ее одна!

Несмотря на тяжелобольного ребенка, всю жизнь Сима Петровна честно трудилась - сначала в магазине - продавцом, потом в страховой компании.

- А дочь у меня все одна сидела, я даже не больничные не ходила! Потом я взяла на воспитание девочку-инвалида Ирину. Она 13 лет прожила вместе с нами, и девочкам хоть повеселей вместе было, но когда Ирина вышла замуж, у Тани начался стресс. Раньше она на коляске по дому ездила, посуду мыла, а сейчас сидит, почти не разговаривает и руки перестали работать на нервной почве.

Старый подъемник сломан

В квартире, где живут мама и дочь чисто: раз в неделю полы им моет соцработник. Та же женщина покупает продукты. А вот самое тяжелое, с чем уже не справляется 90-летняя пенсионерка - это помыть дочь в ванной.

- Я ее всю жизнь мою сама, но сейчас она уже 5 месяцев не мытая! Девушки-соцработники только обтереть могут, но разве это выход? Чтобы положить дочь в ванну, нужна мужская сила или подъемник. 30 лет назад нам выдавали подъемник в соцзащите, там на рычаг давить нужно со всей силы. А сил у меня уже нет, да и сам подъемник уже сломан. Таня у меня два раза падала с него, а помощников у нас нет, все родственники, кто бы мог помочь в этом деле, умерли.

Сама Сима Петровна перенесла пять инфарктов, восстановилась и продолжает жить ради дочери.

- Я два года на улицу не выхожу. Последний раз чуть не упала на крылечке и решила дома сидеть. Случись что - куда она без меня? Мы целый день с ней рядом - иду на кухню - тащу ее кресло за собой, а она тяжелая, но что делать? Так мы и живем, никого у нас не осталось!

А чтобы рассказать о своей нерешаемой проблеме неравнодушным людям, Сима Петрова придумала в сложненный бюллетень для голосования положить письмо с просьбой о помощи. Вдруг, добрые люди найдутся?

- Правда, ни адреса, ни телефона в письме я не оставила, и сразу начала переживать - как же они меня найдут? А вот вы нашли ведь!

Давайте докажем Симе Петровне и Татьяне Валентиновне, что нерешаемых проблем нет? И что подъемник с кнопочкой – о которой искренне мечтают две эти женщины – это вполне возможно!

KP.RU