zuberst

В общем, каким-то неведомым образом, Лёха всё же умудрился прослужить в роте охраны целый год, превратившись из путающегося в своих ногах первогодка-духа в фазана — птицу гордую, но ленивую (именно так у нас называли бойцов, отслуживших в армии целый год). Правда, тянул он лямку в отделении регламентных работ (ОРР), состоявшем из подобных ему околостроевых элементов вроде ротного писаря и каптёрщика, служивших под руководством сержанта Костенко по прозвищу Цыплёнок, данного ему за несуразно огромную голову, торчащую на мелком и тощем теле дистрофика. По регламенту ОРР должно было заниматься ремонтными работами систем сигнализации на охраняемых нами шахтных пусковых установках (ШПУ), но по факту было классической затычкой на всяких авральных работах и неожиданных задачах типа разгрузки вагонов или наряда по бане. Лёха нёс свою службу легко и непринуждённо, сделав фразу «Залёт — норма жизни» своим армейским кредо. И так продолжалось до тех пор, пока в роте не выдали летнюю форму.

Комплект формы солдату выдавался один раз за всю службу (во всяком случае именно так было в 1984-1986 годах, когда мне довелось тянуть армейскую лямку на космодроме Байконур). В него входила парадная форма, которая висела в каптёрке у старшины роты и выдавалась по особо торжественным случаям, шинель, которая висела в расположении роты, сапоги на зиму, ботинки на лето, а также два комплекта полевой формы: летней и зимней. Отличались они только тем, что зимнюю носили с сапогами, а летнюю — с ботинками, ну и ещё тем, что на летней форме был открытый ворот в отличие от зимней, где ворот застёгивался на крючок.

Осенью первого года мы сдали свою летнюю форму в каптёрку (ротный склад) и по идее должны были получить её же на следующее лето. По факту же мы получили то, что посчитал нужным нам выдать старшина роты, старший прапорщик Скворцов: какие-то древние комплекты (брюки, роба и панама), выгоревшие на солнце до состояния практически снежной белизны и со множеством штампов на внутренней стороне курток, по которым можно было отследить историю формы, которая начиналась ещё в 70-х годах 20-го века.

В штампе прописывался номер воинского билета солдата, которому выдана эта форма, а так же год и месяц его воинского призыва. Так вот, на выданных нам комплектом можно было насчитать до 5-6 разных штампов, намекающих на сложную и суровую жизнь, доставшуюся этому доспеху.

Лёхе Носку, естественно по его вечному невезению, достался какой-то наиболее древний экземпляр, который, возможно, носили на своих плечах первые строители Байконура, и практически наверняка был свидетелем первого полёта человека в космос. Понятно что за долгие годы службы ткань формы истончилась и поэтому начала разъезжаться в самых неожиданных местах. Лёха мужественно спасал свою форму, приклеивая на прорехи заплатки на клей ПВА (если по ней пройтись утюгом, то заплатка к ткани приклеивается намертво). Прорех становилось всё больше и в какой-то момент рядовой Носок стал напоминать новогоднюю ёлку, украшенную разноцветными тряпочками: попробуйте-ка подобрать подходящие куски ткани к выбеленной форме — любые зелёные заплатки на ней всё равно будут отличаться по цвету. В общем, командир части, всё же обратил внимание на рядового Носка, пусть и спрятанного в глубине строя и что-то очень долго объяснял старшине роты, после чего Лёхе был выдан новый комплект формы. Совсем-совсем новый.

Вот тут нужно сделать маленькое отступление: по неписанной армейской моде того времени дембеля должны были щеголять в СТАРОЙ форме, и чем более сильно выгоревшей, тем круче она считалась. Выбеленная на солнце армейская форма - что может ещё лучше охарактеризовать встретившегося вам бойца?! Сразу видно, что прослужил этот боец под знойным небом Байконура уже больше года и отношение к нему должно быть соответствующее. И понятно, что свеже-зелёная форма, доставшаяся Носку на втором годе службы, послужила поводом для нескончаемых шуток.

— Что, Лёха! — кричали ему встречные знакомые. — Обратно в салаги перевели?

— Как там, Носок, на духане? — радостно подхватывали другие. — Деды не шибко обижают? Так ты уж потерпи: первый год — всегда трудный :-)

В общем, через пару дней в Лёхиной голове созрел гениальный план. Набрав в туалете хлорки, Носок развёл её водой в ведре и засунул туда свою форму, чтобы немножко отбелить. Но поскольку провернул он всё это в тайне, то не догадался спросить, сколько нужно держать форму в хлорке. В итоге из зелёной форма превратилась в белоснежную. Старшину роты, увидевшего на построении Лёху в обновлённой одежде, чуть было не хватил Кондратий.

— Рядовой Носок! Чтобы к вечеру форма была снова зелёной! Так точно, товарищ солдат! —завершил старшина речь своей коронной фразой. — Выполнять!

Скорее всего, старшина просто хотел припугнуть Носка, поскольку любому, даже не особо умному человеку должно быть ясно, что перекрасть форму обратно просто не реально. Но не таков был рядовой Носок! Недолго думая, он отправился в армейский магазин, где приобрёл несколько флаконов зелёной туши. Разведя тушь в ведре, он снова замочил в нём свою форму...

Теперь его форма стала снова зелёной. По традициям советской туши – очень ядрёного изумрудно-зелёного цвета, причём такой яркости, что Лёху теперь можно было легко использовать в качестве светофора или сигнального столба, настолько хорошо он выделялся на фоне остальных солдат на вечернем построении части.

— Вторая рота! — возмутился командир части так, что забыл всё, что хотел сказать на построении. — Вы там разведением попугаев занялись что ли?!

В общем, по выговору в тот день схлопотали и командир роты, и старшина. А рядовой Носок в своей весёлой изумрудно-ядовитой форме отправился дослуживать свой второй год на хозяйственный двор, где ему предстояло ухаживать за свиньями, выданными нашей части по продовольственной программе, проводимой в то время в стране.

Свиней-то цвет его одежды особо не пугал.

Вот так бывает. То вроде некогда писать и в голову ничего не лезет, а то сразу же пост рождается. Хотя, если честно, то не сразу: два дня я из-за этого Лёхи спать не мог, как вспомнил его попугайский наряд. Как ложусь, так в голове текст начинаю сочинять, уснёшь тут, как же.

Вот так приходилось делать ВЭЗы — красиво, конечно, но очень уж холодно.

Но самой большой бедой нашего отряда (если не считать кассеты с песнями Кая Метова, которую наш водитель постоянно гонял на своём магнитофоне) были продукты. Точнее их отсутствие.

Когда мы заезжали в поле, то конечно же не рассчитывали на то, что цены в стране улетят в космос, а перепуганные граждане начнут сметать с полок всё подряд. Поэтому взяли с собой запас продуктов месяца на полтора-два, поскольку планировали докупать необходимое по мере надобности. Надобность наступила, а вот продукты пропали. Да и цены на них подскочили так, что полученных от государства денег нам хватило только на насколько мешков ячневой крупы и сухарей, купленных на хлебозаводе в Красновишерске. Если честно, то это были даже не сухари, а заводской брак: мятые и ломаные буханки чёрного и белого хлеба, засушенные большими кусками не особо аппетитного вида. Хорошо хоть тушёнка, сахар и маргарин «Рама» были закуплены сразу на весь сезон, иначе совсем плохо нам стало бы. Нет, мы не голодали, но ежедневные ячневые каши с супами из ячневой крупы с сухарями в течение целого месяца нас не слишком сильно радовали! В общем, разговоры в столовой очень быстро превратились в вечера воспоминаний о домашней кухне и размышлений на тему «Сколько я съем колбасы и пельменей когда вернусь с поля». Вечные ценности полевой жизни наряду с мечтами о горячей ванне и теплом туалете…

Работа меж тем шла своим чередом: каждый день пара магниторазведчиков уходила на профиль, а кто-нибудь из инженеров садился за магнитометр, служащий магнитовариационной станцией.

Магнитное поле Земли не бывает постоянным: оно постоянно «гуляет» в течение всего дня, поэтому при магниторазведочных работах его приходится вычитать из наблюденного значения, иначе можно получить магнитную аномалию там, где её отродясь не бывало. Такими «аномалиями» грешили старые работы тридцатых-пятидесятых годов, когда вариации магнитного поля ещё не учитывали. Такие карты магнитного поля рисовали – любо-дорого посмотреть! Красота! Работать, правда, с ними было нельзя, поскольку сплошной брак и безобразие.

В приличных геофизических партиях магнитовариационные станции автоматические: сами пишут, сами включаются, только следи за зарядом аккумуляторов, да за тем, чтобы ленточка в печатном устройстве 1978 года выпуска не закончилась – лепота да и только! Наша геолого-съёмочная партия такой радости была лишена. Магнитометр, который мы использовали в качестве «вариационки» был самым простейшим, пешеходным ММП-203. Никакой автоматики, только большая черная кнопка «ПУСК».

Так что тому, кто сидел за прибором, приходилось каждые 10 секунд нажимать на эту самую кнопочку и записывать появившуюся на табло цифру в бумажный журнал. И так часов 5-7, пока не вернётся с профиля магниторазведчик. И всё это метрах в 200 от лагеря, потому что рядом с вариационной станцией не должно быть даже намёка на железо. Вот и приходилось кому-нибудь сидеть в лесу под полиэтиленовым тентиком, любуясь природой, греясь у костра и почитывая книжку, потому что те самые 10 секунд пропустить никак нельзя.

***

В один из рабочих дней за вариационной станцией сидел я – подошла моя очередь. На профиль ушёл студент-геофизик Влад с рабочим Саней Накоряковым. Им предстояло пройти 8 километров с работой по заснеженным уральским лесам да ещё километров 5 по дороге до выхода на профиль, ну а мне предстояло всё это время просидеть возле станции, записывая вариации и ожидая их возвращения. И если честно, то я даже не знаю какая из этих работ сложнее.

Через 7 или 8 часов (или 20-30 по моим субъективным ощущениям) на дороге, ведущей к лагерю, наметилось какое-то движение. Со стороны профиля возвращался Саня. «Ага! – мелькнуло у меня в голове, – Значит сейчас и Влад подойдёт». Но прошло 5 минут, затем ещё 5, и еще 5… а Влад так и не появился! Выключив магнитометр (если уж Саня пришёл, то работу они всяко закончили) я отправился в домик.

— Саня! – заорал я с порога. – Ты где Влада потерял?

— Так он вроде всё за мной шёл, – Саня выпучил на меня глаза. – Я на дорогу вышел да пошёл. Думал, он следом идёт.

— Блин, Саня! – я аж потерял дар речи на мгновение. – Тебя же для того и посылают с ним, чтобы ты мог контролировать! Мало ли что в тайге случится может с человеком. А ты его бросил!

Высказав ещё несколько соображений по этому поводу, довольно ёмких по смыслу но не особо культурных, я развернулся и пошёл искать Влада, очень сильно надеясь на то, что ничего серьёзного с ним не случилось. Как минимум, перед выходом на дорогу Саня студента видел, а значит он где-то не слишком далеко. В последнее время Влад жаловался на боли в ногах: всё же за сезон он находил с работой около 200 км по лесам и горам – работоспособность у него была просто невероятная. Но в конце сезона заработал миозит – воспаление костных мышц, из-за чего тихо страдал, жалуясь на боли только мне (мужикам ведь жаловаться нельзя, особенно когда начальник геофизического отряда - женщина). Я лечил Влада меновазином, который нашёлся в полевой аптечке. Меновазин боли облегчал, но миозит не вылечивал, так что я бежал по дороге, представляя в мыслях лежащего студента с отказавшими ногами. На моё счастье студент не лежал, а уныло брёл по дороге в сторону дома.

— Ты куда пропал? – спросил я, строгостью пытаясь скрыть своё облегчение. – Саня уже дома, а ты где-то шляешься.

— Знаешь, я перед самым выходом на дорогу через валёжину переползал да присел на минутку, - сказал Влад. – Вот вроде только глаза прикрыл, а полчаса как не бывало!

Вот же, блин горелый! Укатали Сивку крутые горки! Я забрал у Влада магнитометр и отправил его на базу, а сам пошёл снимать вариационную станцию: не стоит оставлять магнитометр на улице мёрзнуть. Электроника не человек – от холода работает плохо.

Когда я вошёл в дом, служащий нам и базой, и местом отдыха, то застал Влада сидящего возле печки за столом в импровизированной столовой. Время от времени он доставал из стоящего на столе мешка сухарь, обмакивал его в чай, после чего густо намазывал маргарином «Рамой» из пластиковой банки, посыпал сахаром и отправлял в рот.

— Ты знаешь, – сообщил Влад, заметив что я наблюдаю за ним. – Очень вкусно получается, совсем как пироженка. Попробуй, только белые выбирай.

Я уселся за стол и налил себе кружку горячего чая и немножко посидел, чувствуя как из мышц выходит нервное напряжение. Затем вытащил из мешка сухарь, намазал его маргарином, посыпал сахаром и откусил кусок от получившегося «пирожного». Совершенно неожиданно это оказалось действительно, просто изумительно вкусно!

Сложно сказать, сколько мы так просидели с Владом, наслаждаясь тишиной и самыми вкусными бутербродами в мире. Счастье, оно вообще тишину любит. Потом из своей комнаты появилась начальница и выгнала нас из столовой, а сама занялась ужином. Что поделать – поварихи у нас к тому времени уже не было, так что обеды мы тоже готовили по графику.

Влада я больше на профиль не отпускал, а потом и вообще отправил в Пермь под благовидным предлогом: всё же в университете начиналась учёба и не стоило её запускать. Да и в принципе пора было заканчивать полевой сезон, поскольку заканчивались и деньги, и остатки продуктов. Даже ячневая крупа и маргарин «Рама».

Ну и немножко бытовых зарисовок с базы партии в Золотанке. Пришлось порезать на 2 части, поскольку плеер Пикабу больше не прожёвывает ))) Снимала Марина Уткина, одна из наших геологинь.

P.S. Написал ещё одну историю про жизнь и быт геологов Пермского края. Читайте, смотрите, комментируйте - мне всегда очень интересно с вами общаться.