zuberst

В самом конце 2002 года нам наконец-то удалось сдать отчёт по Кваркушской площади над которым Мойвинская геолого-съёмочная партия корпела долгих 5 лет, успев сменить за это время трёх начальников партии, двух старших геофизиков и несчётное количество дополнений к «Методическому руководству по составлению и подготовке к изданию цифровой геологической карты масштаба 1:200000». В итоге в партии осталось всего 2,5 человека: начальник партии Марина Уткина, ставшая начальником просто потому что других геологов в партии не осталось, Ирина Исакова, которая, сидя в декретном отпуске, находила время для того, чтобы набирать текст отчёта на компьютере, ну и я, совмещавший должности старшего геофизика, системного администратора партии и собирателя цифровой модели… В общем, это сюжет для отдельной истории, но по окончании работы над отчётом нашу партию расформировали и я отправился трудиться геофизиком в «Пермгеологодобычу», занимавшуюся поиском алмазоносных месторождений на территории Пермского края. Собственно, к тому моменту в ПГД собралась практически все геологи и геофизики умирающей «Геокарты-Пермь».

Устроился я в Чикманскую партию, которая уже вовсю вела поисковые работы и геологи начали требовать геофизические данные. Так что в поле я уехал с чётко поставленной задачей: оцифровать и проинтерпретировать все имеющиеся в партии геофизические материалы, для чего мне был вручен древний компьютер на 386 процессоре. База партии расположилась в древнем посёлке Чикман, когда-то выросшем из почтовой станции, стоявшей на Бабиновском тракте, про который в тот момент я знал чуть больше, чем ничего.

Нас с компьютером поселили на краю посёлка в доме Ивана Павловича Старцева, бывшего главного геолога Чикманской экспедиции, закрывшейся ещё в начале 90-х годов и оставившей после себя здоровенный карьер и полуразрушенную обогатительную фабрику на берегу Чикмана, суровой уральской реки. Сам Иван Палыч, суровый мужик, как будто сошедший со страниц «Территории», жил в полузаброшенной деревне Сухой, время от времени наезжая в Чикман и проверяя дом, который он отдал своему сыну. Сын, живущий в городе, в Чикман особо не рвался, так что здоровенный дом стоял пустым практически всё время – почему бы не сдать его геологам?

В общем, поначалу моя работа мало чем отличалась от работы в офисе: тот же компьютер, те же огромные стопы геофизических журналов, разве что вместо центрального отопления и водопровода у меня были печка и колодец. Дом мы делили на двоих со старым геофизиком Александром Васильевичем и его псом Джеком (если не ошибаюсь), с которым мы регулярно воевали за мою кровать, поскольку Джек в какой-то момент возомнил, что это его лежанка. Поэтому как только я выходил за порог, он тут же прорывался в мою комнату, устраивался на кровати и встречал меня с умильной улыбкой на морде: «Мужик! Местов нету!». А время от времени Джека на моей кровати сменяла регулярно приходящая в гости кошка-богатка: живности в деревне всегда хватало.

Александр Васильевич руководил бригадой рабочих, набранных тут же в Чикмане: они рубили профиля под магнито- или электроразведочные работы, время от времени срываясь то в запой, то в какой-нибудь очередной праздник гранёного стакана или 300-летия русской балалайки.

Время от времени любому геологическому начальству приходит в голову ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ: использовать в качестве рабочих местных жителей. В какой-то степени оно, это самое начальство, право. Местных не нужно никуда привозить; им не нужно платить полевые, поскольку они-же и так здесь живут, да ещё и кормить не обязательно (дома могут прекрасно пообедать) – сплошная экономия, красота да и только! Вот только у этой ГЕНИАЛЬНОЙ ИДЕИ есть один минус, который сводит на нет все возможные плюсы: жизнь в деревне и без геологов тяжёлая, так что работящие и рукастые к нам особо не рвутся, а те, кого удаётся нанять, работящими можно назвать с очень большой натяжкой.

Так что время от времени на рубку профилей ходил я и даже Иван Палыч, который в свои 70 с лишним лет, мог дать фору многим двадцатилетним.

А по вечерам в нашем доме организовался компьютерный клуб, поскольку я оказался обладателем единственного в посёлке компьютера. Каждый вечер в моей комнате собиралась практически вся местная молодёжь чтобы поиграть на компьютере в «Atomic Bomberman» - абсолютный хит того сезона. Просто потому что это была единственная игрушка на компьютере, если не считать преферанса, но в него играл обычно только Александр Васильевич, подолгу размышляя над каждым раскладом.

Вот эти самые чикманские школьники и составили костяк моей будущей электроразведочной бригады. Собственно, они и предложили устроится к нам на работу после того, как выяснили, что за пару месяцев смогут заработать денег на покупку собственного компьютера. Стимул – великая вещь! Поначалу я всерьёз опасался, что от такой бригады толку не будет: всё же самому старому рабочему в ней исполнилось 17 лет, а самому молодому – вообще 15! Из-за этого, кстати, пришлось брать разрешение у родителей, правда, они не больно-то запрещали, разве что попросили на сенокос отпускать.

И работа пошла. До сих пор считаю, что это была, пожалуй, одна из самых лучших моих бригад: парни работали прямо сверхударно, компенсируя недостаток сил и опыта огромным энтузиазмом. Они, как угорелые, носились по профилям с проводами, оглашая лес радостными воплями и распугивая всю живность на пару километров вокруг себя, так что насчёт медведей и волков я был совершенно спокоен – к нашей шумной компании уж точно ни один зверь даже близко не подошёл бы.

В первый сезон 2004 года мы работали неподалёку от Чикмана, а на следующий перебрались на участок «Чердынка», располагавшийся километрах в 20 от Чикмана, в районе исчезнувшей деревни Молчан, когда-то тоже стоявшей на Бабиновском тракте.

«Беспрестанные из увалов текущие ключи во всех впадинах производят болотины, которые жителей замащивать принуждают; но малолюдство их везде доказывает мостов неисправность, которая нас весьма много задерживала в дороге, так что мы в деревню Молчанову уже в глубокую приехали ночь. Подъезжая к сей деревне, повсюду курился дым и издали обширный представлялся пожар. Таким дымом не только деревня Молчан была объята, но он и по лесам везде распространялся. Дым сей везде курился для прогнания оводу, который в несказанном множестве не токмо людей, но и сам скот мучил» – так писал об этих местах Иван Лепёхин, путешествовавший по Бабиновскому тракту в 1771 году.

Конечно, через 200 с лишним лет местность вокруг Молчана несколько изменилась: исчезла сама деревня и на её месте теперь расположилась огромная поляна, леса изрядно прорежены вырубками, а сам Бабиновский тракт исчезал в болотах примерно в 5-7 километрах от нашего лагеря.

В первый же вечер моя молодежь, видимо решив, что теперь уже можно оторваться по-настоящему (родители-то остались далеко!), решила устроить в лагере ночной концерт «Рамштайн» с воплями и плясками. Пришлось объяснять, что люди в лагере по ночам отдыхают, поэтому шум и пляски можно устраивать или до 11 часов вечера, или не ближе чем в трёх километрах от лагеря. Уяснили. А после того, как мои бойцы начали работать, то им и вовсе стало не до ночных бдений: поесть бы, да до спальника добраться.

Начали мы работу с подготовки профилей.

Геофизический профиль – это узкая просека шириной около полуметра, прорубленная и расчищенная от деревьев и нависающих ветвей, с установленными через каждые 50 метров пикетами, около которых геофизик и проводит свои наблюдения, т.е. жмёт на кнопку прибора. Вообще-то по любому СУСН — «Справочнику сметных укрупнённых норм», ширина просеки должна быть 0,5 м для магниторазведочных работ и 0,7 метра для электроразведочных и гравиметрических, но если честно, то на подобную точность обычно не обращают внимания. Хотя «старики» рассказывали, что в давние времена по вновь прорубленным профилям ходили нормировщики с палочками именно такой длины, и не дай бог где-нибудь этой самой палочкой цеплялись за дерево или куст – приходилось бригаде перерубать профиль заново. Но времена эти давно канули в лету вместе с нормировщиками, так что единственным приёмщиком стали сами геофизики, которым просто нужно спокойно пройти по лесу вместе со своей аппаратурой и проводами. Когда-то прорубкой просек занимались специальные топобригады во главе с топографом, вооружённым буссолью (буссоль — это такой очень сильно продвинутый компас), но уже к середине 90-х годов все работы по рубке профилей были свалены на самих геофизиков: геологию стали активно «оптимизировать» и «уплотнять».

Профили на Чердынке рубили зимой, поэтому летом по ним ходить стало несколько затруднительно: на профиле торчали пеньки высотой по самые… в общем, моим пацанам примерно по пояс, которые своими поясами за эти самые пеньки и цеплялись. К тому же пикетные столбы, зимой воткнутые в снег, теперь просто валялись на земле. Так что пришлось нам для начала заняться расчисткой профилей под электроразведку. Работа не слишком сложная, но очень даже нужная.

С утра мы всей бригадой вышли на магистраль, соединяющую все профили на участки в единую сеть и по ней добрались до нужного нам профиля. Здесь наши пути расходились: я собирался идти с расчисткой в одну сторону, а работяг посылал  всей гурьбой в другую сторону, туда где профиль выходил на Бабиновский тракт, по которому они совершенно спокойно могли вернутся обратно в лагерь. Себе же я выбрал отрезок профиля, проходивший по старому вырубу, сильно заросшему мелким осинником и березняком – не самое лучшее место для махания топором.

Напоследок я ещё раз повторил ребятам, как им нужно возвращаться на что получил ответ:

— Да мы в эти места каждый год за клюквой ездим! Все кочки и деревья здесь знаем!

«Ну знают, значит знают», — решил я. Немного прошёлся с пацанами, показал, что от них требуется (рубить всё, что мешается под ногами или цепляется за волосы, а также поднимать упавшие пикеты) и отправился на свой конец профиля. Предупредив, что в лагерь они должны вернуться не позднее 8 часов вечера (у геологов это называется «контрольное время»), даже если не успеют к этому времени закончить работу. Участок который им предстояло сделать был километра два, что для четверых оголтелых пацанов – раз плюнуть.

Светило яркое июльское солнце, обещая жаркий день. Я быстро прошёл с расчисткой участок дикого леса и выскочил на заросший выруб. И вот тут меня поджидал очень большой и очень неприятный сюрприз в виде полчищ паутов, как у нас в Перми называют оводов. Если точнее, то паутами называют серых и не очень больших оводов, а крупных и зеленоглазых так и называют оводами. Впрочем, в тот момент мне стало совсем не до разбора и классификации всех этих жалящих тварей, десятками набрасывавшихся на меня со всех сторон. Буквально через полчаса тело моё начало настолько зудеть от укусов, что я прекрасно понял всех этих лошадей и коров, бросающихся с обрыва в воду, лишь бы сбежать от этой кусающейся орды.

Не зря, ох не зря писал Иван Лепёхин про дымы от оводов. Другого спасения от них, видимо, не было: энцефалитку мою они прокусывали такой с лёгкостью, будто она была сшита не из плотной ткани, а из марли; антикомариный спрей пугал их не сильнее, чем запах одеколона «Тет-а-тет», да к тому же он, попадая на укус, начинал жечь ранку ещё сильнее. В какой-то момент я почувствовал, что ещё немного и я просто не выдержу этой атаки – тело уже гудело вовсю.

Обливаясь потом и страдая от многочисленных укусов, я неожиданно вышел на берег мелкого лесного ручья. Вот это был настоящий подарок судьбы! Быстренько скинув одежду, я забрался в небольшой омуток и лёг на дно ручья.

Какой же это был кайф! Холодная вода остудила изгрызенное паутами тело, смыла пот и успокоила нервы. Повалявшись в ручье минут десять и чувствительно продрогнув, я выбрался на берег, накинул одежду и с новыми силами начал работать. На остывшее и не пахнущее потом тело пауты летели неохотно, так что следующие полкилометра я прошёл совершенно спокойно. Потом, правда, я ещё пару раз возвращался к спасительному ручью, пока, наконец-то не вышел к последнему пикету профиля.

Вернувшись в лагерь, я первым делом поинтересовался не вернулись ли мои бойцы. «Нет, — ответили мне, – Пока никто ещё не приходил». Прошла пара часов, наступил вечер – их всё ещё не было. Я начал уже всерьёз переживать: работы у них было часа на два-три, а времени прошло уже часов пять!

Наступили контрольные восемь часов вечера – пора было идти искать своих работяг. Вышли на поиски мы вдвоём с Витей Пермяковым – начальником геологического отряда. Я пошёл по профилю, а Витя рванул по Бабиновскому тракту. Встретились мы с ним на выходе с профиля на дорогу. До тракта ребята явно дошли: это было видно по прочищенному и прорубленному профилю, но куда они исчезли и где их теперь искать?!

Внезапно мы услышали голоса со стороны болота и нам на встречу вышла вся бригада в полном составе.

— Вы где были? – заорали мы с Витей.

— На болоте! – радостно заорали ребята, увидев нас. – Решили, что нужно идти туда, ну и пошли. Пока в болото не упёрлись. Пришлось обратно возвращаться.

С чувством объяснив пацанам, что голова человеку дадена не токмо шапку носить, мы повели заблудившуюся и измученную бригаду в лагерь. С тех пор парни больше ни разу не блудили, хотя ещё не один раз им пришлось ходить и на рубку и на чистку профилей – быстро научились ориентироваться.

В общем, смешные, дурные и очень весёлые ребята! В следующий раз расскажу ещё пару историй о работе на Чердынке и о Бабиновском тракте.

P.S. Написал очередную историю-воспоминание о своей работе геофизиком. Читайте, комментируйте, критикуйте - мне всегда интересно со всеми вами общаться!

Вообще, я очень люблю книги Григория Федосеева, и даже являюсь счастливым обладателем авторского двухтомника, но вот этой книги у меня не было, так что это просто замечательная находка!

А ещё в ней была карта его путешествий, прекрасные иллюстрации и самое главное - фотографии. И всё это богатство всего лишь за 300 рублей!

Позвольте небольшую рецензию на книгу:

Это написанный очень красивым языком рассказ о работе геодезистов в горах Дальнего Востока, на горных хребтах Джугдыр, Джугджур и Становом в 50-х годах 20 века. Позднее Григорий Федосеев написал на основе этой повести большой цикл из трёх романов: «Тропою испытаний», «Смерть меня подождёт» и «Последний костёр».

Главный герой книги — проводник Улукиткан, 80-летний старик-эвенк. Чем-то схож он с Дерсу Узала — проводником и другом Владимира Арсеньева, вот только в отличие от Дерсу, про Улукткана не снимали фильмов, да и книги Федосеева не столь популярны, а жаль.

Если хотите насладиться настоящими, а не выдуманными, приключениями и прекрасным русским языком, не пожалейте времени — прочтите "В тисках Джугдыра".

***

Вторая книга оказалась подарком сыну: Леонид Платов «Повести о Ветлугине» 1958 года.

Саму книжку сын уже читал, правда, в электронном виде, так что в эту книгу вцепился как клещ. И я его понимаю: прекрасное оформление, хорошие иллюстрации — прямо душа радуется от такой книги.

А внутри нас ждал маленький сюрприз: фантик от карамельки использовавшийся кем-то в качестве закладки. Вообще в букинистических книжках частенько что-нибудь подобное попадается: то конфетный фантик, то автобусный билетик, а то и интернет-карточка из 90-х годов.

Вообще книга мне напоминает какую-то довольно сложную смесь «Двух капитанов» и «Земли Санникова». Та же Арктика, тот же поиск затерянной в Ледовитом океане земли, но тем не менее это очень замечательная приключенческая книга. Вообще Леонид Платов мне нравился еще со времён прочитанного в детстве романа «Секретный фарватер». По нему, кстати, был снят очень неплохой сериал.

***

А вот следующие две книги — это просто праздник для меня. Владимир Санин «Семьдесят два градуса ниже нуля».

Кстати, обратите внимание — совершенно новая книга! Не знаю уж кто и по какой причине решил её сдать в «Букинист», но нам она досталась всего лишь за 600 рублей. Спасибо тебе, неведомый благодетель! Да, к своему великому стыду, до сих пор в моей библиотеке Санина не было. Читал я его в глубокой юности, брал в библиотеке. Но вот сейчас он уютно устроился на моей книжной полке. И не просто устроился: за месяц я успел прочесть первые четыре повести из сборника.

Вообще, иногда очень интересно бывает возвращаться к старым книгам. «72 градуса ниже нуля» я прочёл впервые ещё в школе, лет в 15. От книги я был, что называется, без ума. Ну а как же ещё! Тут и героические подвиги, и работа в самых экстремальных условиях, и мужественные люди на которых так хочется походить! И вот спустя 30 с лишним лет перечитал книгу, успев за это время хоть и совсем краешком, зацепить полярной романтики. Хлебнул и полярной ночи, и холодов за -50, и даже солярного «киселя». И вы знаете — книга за это время не стала хуже! Просто теперь я её воспринял более объёмно, не только как рассказ о необычных приключениях, а как историю об ответственности перед собой и людьми, о любви к своей работе, о необходимости подвига ради тех, кто придёт за нами.

И да, при чтении я прямо физически ощущал, как начинают болеть обмороженные пальцы (тоже приходилось крутить гайки на морозе, а в варежках их не всегда удаётся покрутить); всем телом прочувствовал, как сопротивляется организм, когда нужно выйти из тёплой кабины вездехода или трактора чтобы забивать эти самые долбанные пальцы в не менее долбанные гусеницы. Разве что соляру мне разогревать не доводилось, хотя с паяльной лампой под трактором поползать довелось )))

Повести «В ловушке» и «Трудно отпускает Антарктида» я прочёл впервые и ни разу не пожалел об этом. Особенно зацепила меня вторая повесть — ну тут, возможно, всему виною мой полевой опыт: очень уж сильно она разбередила воспоминания о годах, проведённых в геологических партиях. Пусть Санин пишет о зимовщиках, но сам стиль жизни у них мало чем отличается от той жизни, что ведут в полях геологи и геофизики. Особенно когда наступает пора возвращаться домой. Конец полевого сезона в геологической или геофизической партии, пожалуй, самое сложное время. Заканчиваются набранные на сезон продукты и курево, накопившаяся за полгода усталость начинает искать выход через раздражительность и склоки среди работяг и порой даже среди инженеров. По ночам начинают сниться тортики и женщины, что тоже добавляет нервозности в истосковавшийся коллектив. А тут ещё и погода начинает гадить: то неожиданно снегом всё завалит, то наоборот такая оттепель начинается, что вертолётная площадка в болото превратится... Собственно говоря, «Трудно отпускает Антарктида» именно об этом, об очень трудном возвращении домой.

Четвертая повесть в сборнике называется «В дрейфе» и здесь мы снова встречаемся с персонажами повестей «В ловушке» и «Трудно отпускает Антарктида», только сейчас они зимуют на льдине посреди Ледовитого океана. И опять наших героев ждут приключения и тяжёлая, но такая нужная работа.

***

Ну вот такой пост про книги получился. Что-то серьёзное писать пока не получается, а вот такой простенький обзор вполне даже получился.

В общем, каким-то неведомым образом, Лёха всё же умудрился прослужить в роте охраны целый год, превратившись из путающегося в своих ногах первогодка-духа в фазана — птицу гордую, но ленивую (именно так у нас называли бойцов, отслуживших в армии целый год). Правда, тянул он лямку в отделении регламентных работ (ОРР), состоявшем из подобных ему околостроевых элементов вроде ротного писаря и каптёрщика, служивших под руководством сержанта Костенко по прозвищу Цыплёнок, данного ему за несуразно огромную голову, торчащую на мелком и тощем теле дистрофика. По регламенту ОРР должно было заниматься ремонтными работами систем сигнализации на охраняемых нами шахтных пусковых установках (ШПУ), но по факту было классической затычкой на всяких авральных работах и неожиданных задачах типа разгрузки вагонов или наряда по бане. Лёха нёс свою службу легко и непринуждённо, сделав фразу «Залёт — норма жизни» своим армейским кредо. И так продолжалось до тех пор, пока в роте не выдали летнюю форму.

Комплект формы солдату выдавался один раз за всю службу (во всяком случае именно так было в 1984-1986 годах, когда мне довелось тянуть армейскую лямку на космодроме Байконур). В него входила парадная форма, которая висела в каптёрке у старшины роты и выдавалась по особо торжественным случаям, шинель, которая висела в расположении роты, сапоги на зиму, ботинки на лето, а также два комплекта полевой формы: летней и зимней. Отличались они только тем, что зимнюю носили с сапогами, а летнюю — с ботинками, ну и ещё тем, что на летней форме был открытый ворот в отличие от зимней, где ворот застёгивался на крючок.

Осенью первого года мы сдали свою летнюю форму в каптёрку (ротный склад) и по идее должны были получить её же на следующее лето. По факту же мы получили то, что посчитал нужным нам выдать старшина роты, старший прапорщик Скворцов: какие-то древние комплекты (брюки, роба и панама), выгоревшие на солнце до состояния практически снежной белизны и со множеством штампов на внутренней стороне курток, по которым можно было отследить историю формы, которая начиналась ещё в 70-х годах 20-го века.

В штампе прописывался номер воинского билета солдата, которому выдана эта форма, а так же год и месяц его воинского призыва. Так вот, на выданных нам комплектом можно было насчитать до 5-6 разных штампов, намекающих на сложную и суровую жизнь, доставшуюся этому доспеху.

Лёхе Носку, естественно по его вечному невезению, достался какой-то наиболее древний экземпляр, который, возможно, носили на своих плечах первые строители Байконура, и практически наверняка был свидетелем первого полёта человека в космос. Понятно что за долгие годы службы ткань формы истончилась и поэтому начала разъезжаться в самых неожиданных местах. Лёха мужественно спасал свою форму, приклеивая на прорехи заплатки на клей ПВА (если по ней пройтись утюгом, то заплатка к ткани приклеивается намертво). Прорех становилось всё больше и в какой-то момент рядовой Носок стал напоминать новогоднюю ёлку, украшенную разноцветными тряпочками: попробуйте-ка подобрать подходящие куски ткани к выбеленной форме — любые зелёные заплатки на ней всё равно будут отличаться по цвету. В общем, командир части, всё же обратил внимание на рядового Носка, пусть и спрятанного в глубине строя и что-то очень долго объяснял старшине роты, после чего Лёхе был выдан новый комплект формы. Совсем-совсем новый.

Вот тут нужно сделать маленькое отступление: по неписанной армейской моде того времени дембеля должны были щеголять в СТАРОЙ форме, и чем более сильно выгоревшей, тем круче она считалась. Выбеленная на солнце армейская форма - что может ещё лучше охарактеризовать встретившегося вам бойца?! Сразу видно, что прослужил этот боец под знойным небом Байконура уже больше года и отношение к нему должно быть соответствующее. И понятно, что свеже-зелёная форма, доставшаяся Носку на втором годе службы, послужила поводом для нескончаемых шуток.

— Что, Лёха! — кричали ему встречные знакомые. — Обратно в салаги перевели?

— Как там, Носок, на духане? — радостно подхватывали другие. — Деды не шибко обижают? Так ты уж потерпи: первый год — всегда трудный :-)

В общем, через пару дней в Лёхиной голове созрел гениальный план. Набрав в туалете хлорки, Носок развёл её водой в ведре и засунул туда свою форму, чтобы немножко отбелить. Но поскольку провернул он всё это в тайне, то не догадался спросить, сколько нужно держать форму в хлорке. В итоге из зелёной форма превратилась в белоснежную. Старшину роты, увидевшего на построении Лёху в обновлённой одежде, чуть было не хватил Кондратий.

— Рядовой Носок! Чтобы к вечеру форма была снова зелёной! Так точно, товарищ солдат! —завершил старшина речь своей коронной фразой. — Выполнять!

Скорее всего, старшина просто хотел припугнуть Носка, поскольку любому, даже не особо умному человеку должно быть ясно, что перекрасть форму обратно просто не реально. Но не таков был рядовой Носок! Недолго думая, он отправился в армейский магазин, где приобрёл несколько флаконов зелёной туши. Разведя тушь в ведре, он снова замочил в нём свою форму...

Теперь его форма стала снова зелёной. По традициям советской туши – очень ядрёного изумрудно-зелёного цвета, причём такой яркости, что Лёху теперь можно было легко использовать в качестве светофора или сигнального столба, настолько хорошо он выделялся на фоне остальных солдат на вечернем построении части.

— Вторая рота! — возмутился командир части так, что забыл всё, что хотел сказать на построении. — Вы там разведением попугаев занялись что ли?!

В общем, по выговору в тот день схлопотали и командир роты, и старшина. А рядовой Носок в своей весёлой изумрудно-ядовитой форме отправился дослуживать свой второй год на хозяйственный двор, где ему предстояло ухаживать за свиньями, выданными нашей части по продовольственной программе, проводимой в то время в стране.

Свиней-то цвет его одежды особо не пугал.

Вот так бывает. То вроде некогда писать и в голову ничего не лезет, а то сразу же пост рождается. Хотя, если честно, то не сразу: два дня я из-за этого Лёхи спать не мог, как вспомнил его попугайский наряд. Как ложусь, так в голове текст начинаю сочинять, уснёшь тут, как же.

Вот так приходилось делать ВЭЗы — красиво, конечно, но очень уж холодно.

Но самой большой бедой нашего отряда (если не считать кассеты с песнями Кая Метова, которую наш водитель постоянно гонял на своём магнитофоне) были продукты. Точнее их отсутствие.

Когда мы заезжали в поле, то конечно же не рассчитывали на то, что цены в стране улетят в космос, а перепуганные граждане начнут сметать с полок всё подряд. Поэтому взяли с собой запас продуктов месяца на полтора-два, поскольку планировали докупать необходимое по мере надобности. Надобность наступила, а вот продукты пропали. Да и цены на них подскочили так, что полученных от государства денег нам хватило только на насколько мешков ячневой крупы и сухарей, купленных на хлебозаводе в Красновишерске. Если честно, то это были даже не сухари, а заводской брак: мятые и ломаные буханки чёрного и белого хлеба, засушенные большими кусками не особо аппетитного вида. Хорошо хоть тушёнка, сахар и маргарин «Рама» были закуплены сразу на весь сезон, иначе совсем плохо нам стало бы. Нет, мы не голодали, но ежедневные ячневые каши с супами из ячневой крупы с сухарями в течение целого месяца нас не слишком сильно радовали! В общем, разговоры в столовой очень быстро превратились в вечера воспоминаний о домашней кухне и размышлений на тему «Сколько я съем колбасы и пельменей когда вернусь с поля». Вечные ценности полевой жизни наряду с мечтами о горячей ванне и теплом туалете…

Работа меж тем шла своим чередом: каждый день пара магниторазведчиков уходила на профиль, а кто-нибудь из инженеров садился за магнитометр, служащий магнитовариационной станцией.

Магнитное поле Земли не бывает постоянным: оно постоянно «гуляет» в течение всего дня, поэтому при магниторазведочных работах его приходится вычитать из наблюденного значения, иначе можно получить магнитную аномалию там, где её отродясь не бывало. Такими «аномалиями» грешили старые работы тридцатых-пятидесятых годов, когда вариации магнитного поля ещё не учитывали. Такие карты магнитного поля рисовали – любо-дорого посмотреть! Красота! Работать, правда, с ними было нельзя, поскольку сплошной брак и безобразие.

В приличных геофизических партиях магнитовариационные станции автоматические: сами пишут, сами включаются, только следи за зарядом аккумуляторов, да за тем, чтобы ленточка в печатном устройстве 1978 года выпуска не закончилась – лепота да и только! Наша геолого-съёмочная партия такой радости была лишена. Магнитометр, который мы использовали в качестве «вариационки» был самым простейшим, пешеходным ММП-203. Никакой автоматики, только большая черная кнопка «ПУСК».

Так что тому, кто сидел за прибором, приходилось каждые 10 секунд нажимать на эту самую кнопочку и записывать появившуюся на табло цифру в бумажный журнал. И так часов 5-7, пока не вернётся с профиля магниторазведчик. И всё это метрах в 200 от лагеря, потому что рядом с вариационной станцией не должно быть даже намёка на железо. Вот и приходилось кому-нибудь сидеть в лесу под полиэтиленовым тентиком, любуясь природой, греясь у костра и почитывая книжку, потому что те самые 10 секунд пропустить никак нельзя.

***

В один из рабочих дней за вариационной станцией сидел я – подошла моя очередь. На профиль ушёл студент-геофизик Влад с рабочим Саней Накоряковым. Им предстояло пройти 8 километров с работой по заснеженным уральским лесам да ещё километров 5 по дороге до выхода на профиль, ну а мне предстояло всё это время просидеть возле станции, записывая вариации и ожидая их возвращения. И если честно, то я даже не знаю какая из этих работ сложнее.

Через 7 или 8 часов (или 20-30 по моим субъективным ощущениям) на дороге, ведущей к лагерю, наметилось какое-то движение. Со стороны профиля возвращался Саня. «Ага! – мелькнуло у меня в голове, – Значит сейчас и Влад подойдёт». Но прошло 5 минут, затем ещё 5, и еще 5… а Влад так и не появился! Выключив магнитометр (если уж Саня пришёл, то работу они всяко закончили) я отправился в домик.

— Саня! – заорал я с порога. – Ты где Влада потерял?

— Так он вроде всё за мной шёл, – Саня выпучил на меня глаза. – Я на дорогу вышел да пошёл. Думал, он следом идёт.

— Блин, Саня! – я аж потерял дар речи на мгновение. – Тебя же для того и посылают с ним, чтобы ты мог контролировать! Мало ли что в тайге случится может с человеком. А ты его бросил!

Высказав ещё несколько соображений по этому поводу, довольно ёмких по смыслу но не особо культурных, я развернулся и пошёл искать Влада, очень сильно надеясь на то, что ничего серьёзного с ним не случилось. Как минимум, перед выходом на дорогу Саня студента видел, а значит он где-то не слишком далеко. В последнее время Влад жаловался на боли в ногах: всё же за сезон он находил с работой около 200 км по лесам и горам – работоспособность у него была просто невероятная. Но в конце сезона заработал миозит – воспаление костных мышц, из-за чего тихо страдал, жалуясь на боли только мне (мужикам ведь жаловаться нельзя, особенно когда начальник геофизического отряда - женщина). Я лечил Влада меновазином, который нашёлся в полевой аптечке. Меновазин боли облегчал, но миозит не вылечивал, так что я бежал по дороге, представляя в мыслях лежащего студента с отказавшими ногами. На моё счастье студент не лежал, а уныло брёл по дороге в сторону дома.

— Ты куда пропал? – спросил я, строгостью пытаясь скрыть своё облегчение. – Саня уже дома, а ты где-то шляешься.

— Знаешь, я перед самым выходом на дорогу через валёжину переползал да присел на минутку, - сказал Влад. – Вот вроде только глаза прикрыл, а полчаса как не бывало!

Вот же, блин горелый! Укатали Сивку крутые горки! Я забрал у Влада магнитометр и отправил его на базу, а сам пошёл снимать вариационную станцию: не стоит оставлять магнитометр на улице мёрзнуть. Электроника не человек – от холода работает плохо.

Когда я вошёл в дом, служащий нам и базой, и местом отдыха, то застал Влада сидящего возле печки за столом в импровизированной столовой. Время от времени он доставал из стоящего на столе мешка сухарь, обмакивал его в чай, после чего густо намазывал маргарином «Рамой» из пластиковой банки, посыпал сахаром и отправлял в рот.

— Ты знаешь, – сообщил Влад, заметив что я наблюдаю за ним. – Очень вкусно получается, совсем как пироженка. Попробуй, только белые выбирай.

Я уселся за стол и налил себе кружку горячего чая и немножко посидел, чувствуя как из мышц выходит нервное напряжение. Затем вытащил из мешка сухарь, намазал его маргарином, посыпал сахаром и откусил кусок от получившегося «пирожного». Совершенно неожиданно это оказалось действительно, просто изумительно вкусно!

Сложно сказать, сколько мы так просидели с Владом, наслаждаясь тишиной и самыми вкусными бутербродами в мире. Счастье, оно вообще тишину любит. Потом из своей комнаты появилась начальница и выгнала нас из столовой, а сама занялась ужином. Что поделать – поварихи у нас к тому времени уже не было, так что обеды мы тоже готовили по графику.

Влада я больше на профиль не отпускал, а потом и вообще отправил в Пермь под благовидным предлогом: всё же в университете начиналась учёба и не стоило её запускать. Да и в принципе пора было заканчивать полевой сезон, поскольку заканчивались и деньги, и остатки продуктов. Даже ячневая крупа и маргарин «Рама».

Ну и немножко бытовых зарисовок с базы партии в Золотанке. Пришлось порезать на 2 части, поскольку плеер Пикабу больше не прожёвывает ))) Снимала Марина Уткина, одна из наших геологинь.

P.S. Написал ещё одну историю про жизнь и быт геологов Пермского края. Читайте, смотрите, комментируйте - мне всегда очень интересно с вами общаться.