zuberst

Сложно сказать, что сподвигло руководителей Государственного комитета СССР по кинематографии на закупку этот трешевого ужастика в стране восходящего солнца, но в Советском Союзе он произвёл самый настоящий фурор. Народ, не избалованный ужастиками с воплями и морями обильно текущего с экрана кетчупа, ломился в кинотеатры, желая пощекотать нервы невиданным зрелищем. Решили съездить на этот фильм и мои родители, естественно, прихватив с собой и меня – фильм-то не от 16 лет, значит, можно.

Вообще, мы в кино ездили часто – не реже двух-трёх раз в месяц. Почему «ездили»? Просто потому что до нашего поселкового клуба фильмы добирались очень небыстро да и далеко не все («Легенда о динозавре», например, так до клуба и не доехала), поэтому, если хотелось посмотреть какие-то новинки, то приходилось ездить, как у нас это называлось, «в город». Благо кинотеатров в то время в Перми хватало. Только современных широкоэкранных было целых четыре штуки: «Кристалл», «Россия», «Рубин» и «Искра». А были кинотеатры и попроще: древний «Художественный», ещё помнивший «Хроники царствования дома Романовых» и его младший брат «Комсомолец», двухзальный «Октябрь» и сталинской постройки «Родина», деревянный «Дзержинец», солидный «Молот», «Мир», «Победа»… И это я не говорю про всякие там клубы и дворцы культуры – там ведь тоже крутили фильмы. Даже на колхозном рынке притулился маленький кинозал на 50 мест, где крутили фильмы для гостей города в кепках-аэродромах. В общем, выбор куда поехать и что посмотреть в Перми был всегда.

Чаще всего мы ездили в «Искру» – новый современный широкоэкранный кинотеатр в Мотовилихе (есть такой район в Перми).

Во-первых, поближе, а во-вторых, с билетами там всегда было попроще. Если в том же «Кристалле» или в «Октябре», отстояв гигантскую очередь, легко можно было нарваться на фразу: «Билеты кончились!», то в «Искре» людей было поменьше, поэтому билеты на фильм можно было купить практически всегда. Самое главное – прийти на сеанс за полчаса, когда начинали запускать в кинотеатр, чтобы успеть наиграться на игровых автоматах. Стройными рядами стояли автоматы в фойе кинотеатра и возле них всегда вилась стайка детворы, которым хотелось если не поиграть (далеко не у всех были пятнадцатикопеечные монетки для игры), то хотя бы посмотреть на чужую игру и дать очень ценный и полезный совет играющему. А то и радостно заорать: «Мазила!» промахнувшемуся по мишени.

Сам фильм мне практически не запомнился, в памяти остались только фонтаны крови из откушенных конечностей и непрерывный визг и крик. Орали в фильме практически всё время, так что из кинозала народ выходил совершенно оглушённым от звуков и ошарашенным от неожиданного зрелища. Люди, громко переговариваясь, расходились по домам, а часть (и мы вместе с ними) отправилась на трамвайную остановку. К началу весны на ней уже вырос здоровенный сугроб высотой в полметра, слежавшийся до состояния бетона и покрытый ледяной коркой. Так что для того, чтобы попасть в транспорт, приходилось брать сугроб штурмом, а потом спуститься по нему к открытым дверям трамвая, стараясь при этом не свалиться ему под колёса.

Народу в трамвай набилось много: наиболее быстрые рассаживались по сиденьям; самые воспитанные столпились у компостеров, пробивая трёхкопеечные талоны, а ребятня уже рвалась к задней площадке, где можно было вволю потолкаться и пошуметь…

И тут в еще не отошедшую от потрясений толпу, зашедшую в трамвай, с громким визгом влетела женщина. Перепуганные люди, ещё не совсем отошедшие от фильма, начали испуганно выбегать из трамвая, а сидящие на сиденьях стали вытягивать шеи, заглядывая на среднюю площадку трамвая – что же за ужас там случился?

Но на средней площадке никакого ужаса не оказалось, зато там оказалась сидящая на полу женщина. Она, как и другие пассажиры, вскарабкалась на ледяную горку у остановки, но не удержалась на ней и скатилась прямо в распахнутые двери трамвая, заорав на всю округу от испуга.

Женщине помогли подняться, а какой-то пионер даже уступил ей место на сиденье. Выскочивший было из трамвая народ с опаской вернулся обратно, вагоновожатый, прохрипев в раздолбанный динамик что-то маловразумительное, закрыл двери и наш трамвай наконец-то тронулся в путь.

И лишь спустя годы я осознал, что вот это вот всё: замёрзшие пальцы, переправы и ветровалы, ушибы и ноющая боль в натруженных мышцах – это и есть та самая романтика, ради которой я ездил в поля. Поскольку всё это с лихвой компенсировалось возможностью жить и работать в тех местах, где нога человека не ступала многие годы, а то и сотни лет; возможностью заниматься любимым делом (бо́льшую часть своей жизни мы проводим на работе и как-то глупо её тратить на то, что не нравится или раздражает); в конце концов просто возможностью растянуться на спальнике, вернувшись с работы и ощутить как выходит усталость из тела, а на смену ей приходит блаженство и покой. А ещё приятно сидеть в палатке возле пышущей жаром печи, слушать как дождь выбивает барабанную дробь по натянутому брезенту и наблюдать за игрой бликов огня в отверстиях печной дверцы. Или забравшись на гору, проорать «Минтон!» во всю мощь своих лёгких и с удовольствием выслушать, как горы в ответ откликаются эхом… Вот такая она, тяжёлая, пропахшая потом и дымом, геофизическая романтика.

***

Свой последний полевой сезон я встретил на участке «Чердынка», что уютно расположился на берегу реки Чикман близ старинного Бабиновского тракта – самой первой настоящей дороги, соединившей западный и восточный склоны Урала. Когда-то по ней, тогда ещё тайной тропе, шли манси, чтобы поклониться своим богам, скрытым в глубине Чаньвинских пещер; по ней брели, звеня цепями ссыльные на каторгу и по ней же гнали свои обозы купцы на Тобольскую ярмарку. А в 2004 году на её обочине поставили свой лагерь геологи искавшие в тех местах алмазы. Правду сказать, от Бабиновского тракта к тому времени остались практически одни воспоминания да здоровенная поляна на месте заброшенной деревни Молчан.

Я со своей электроразведочной бригадой малолетних рабочих (школьников, набранных в деревнях Скопкортная и Чикман) приехал на Чердынку уже в 2005 году, когда первый год поисков, несмотря на обилие пиропов (красные гранаты, классические спутники алмазов) в шлихах, не принёс геологам ни единого алмаза. В общем, геологам срочно понадобились геофизические карты и геоэлектрические разрезы, чтобы не тыкаться по всему участку как слепым котятам.

О том, как у меня в бригаде оказались школьники, можно прочесть вот в этом посте: 2003-2005 год. На Бабиновском тракте

Вместе со мной на Чердынку приехала и студентка с отделения геофизики геологического факультета Пермского университета. Студентке была нужна практика, ну а мне – вычислитель (всё же из моих парней при всей их работоспособности вычислители получались так себе).

В первый же рабочий день моя студентка вышла на профиль экипированная, как заправский геолог: вся в камуфляже (да-да, автор прекрасно знает, что в лес лучше ходить в чём-нибудь ярком, но попробуйте это доказать снабженцам) и в огромных болотных сапогах. Но при всём при этом студентка оказалась настолько городской, что всю дорогу до первой точки на профиле выпытывала у меня, а водятся ли здесь медведи с волками и могут ли они на нас напасть. «Водятся», - мог бы ответить я, поскольку буквально за год до этого участвовал в поисках рабочего, нос к носу столкнувшегося с косолапым в здешних местах. Вот только боюсь, что в тот же самый момент потерял бы своего вычислителя. Так что пришлось отвечать уклончиво: «Да откуда здесь медведи. Повар их своей бензопилой уже давно распугал!»

А повар наш был воистину уникальным человеком. Такое чувство, что именно про него написал свою книгу «Карлик Нос» Вильгельм Гауф: горбатый, очень низкорослый с длинными руками, огромным носом и прекрасным умением приготовить вкуснейшее блюдо из самых заурядных продуктов. А ещё он был неутомимым заготовителем дров, отчаянным шутником и балагуром, за что быстро получил прозвище Сказочник, чем очень сильно гордился.

Успокоившись, студентка всё же дошла до пикета, после чего, оглядевшись вокруг, шёпотом задала вопрос, показав пальцем на дерево:

— Это берёза?

— Да! – ответил я также шёпотом, чтобы не подрывать авторитет студентки перед рабочими. – А рядом с ней – ель, а чуть дальше, со светлыми иголками – сосна.

А про себя подумал, что намаюсь я ещё с ней. И ошибся. Студенка настолько хорошо вписалась в работу, что уже буквально через недельку начала покрикивать на не в меру развеселившихся работяг (школьники, что с них взять-то!) и даже успела самостоятельно поработать на электроразведочной станции «Эра».

Так что самым сложным делом оказалось отучить моих юных работников материться при дамах: привыкшие к «русскому простонародному» парни с трудом отвыкали поминать всуе каких-то там матерей и женщин не самого тяжёлого поведения. Но и с этим недугом удалось справиться да так, что поработать в нашей бригаде вычислителем стали проситься все студентки из нашего отряда: очень уж у нас бригада получилась веселой и жизнерадостной.

А вообще, лагерь на Чердынке в то время напоминал то ли пионерлагерь, то ли студенческий стройотряд: такого количества студентов и школьников в поле я, пожалуй, и не встречал ни разу. Так что я в свои 39 лет неожиданно оказался самым старым в лагере, если не считать поваров и проходчиков Гусяка и Соловья – нашего певца и гитариста, полностью оправдывающего своё прозвище. Так что по вечерам в лагере было шумно и весело – по палаткам народ расползался уже ближе к полуночи, благо погода стояла, что называется, миллион на миллион: солнечная, сухая и жаркая. Как раз такая, что позволяла сидеть до позднего вечера в полевой столовой с видом на гору со странным названием Шелудя̒к.

Если каждый день видишь перед собой гору, то рано или поздно на неё захочется забраться. Так что в один из выходных дней (ну да, у геологов и геофизиков тоже случаются выходные дни в поле) сборная солянка из студентов и школьников отправилась покорять одну из вершин Северного Урала. Шелудяк – гора невысокая, всего лишь 695 метров, покрытая сверху шапкой каменных осыпей, которые видимо и дали название горе. В общем-то, поход получился не шибко сложный: каких-то 5 километров по старой лесовозной дороге да 3 километра по залесённым горкам. Зато в конце нас ожидал изумительный вид с высоты на Урал – то самое зрелище, которое никого и никогда не оставит равнодушным.

Переночевав на нагретых солнцем за день камнях (очень приятная получилась ночёвка, практически как на русской печке) мы вернулись в лагерь.

А ещё через пару недель студентки, закончившие практику, уехали в Пермь, устроив в лагере маленький праздник с песнями, шутками и самодельным тортиком. А напоследок девушки наградили всех коронами с шутливыми названиями. Мне тоже вручили с надписью: Босс-геофизик.

Закончился праздник, отгулял лагерь и снова начались рабочие будни. К нам приехали новые студенты, заменившие уехавших, в том числе и ещё одна студентка-вычислитель в мою бригаду. И всё бы ничего, вот только ноги у неё были исключительно маленького размера: то ли 36-го, то ли вообще 35-го. Ну и где на такую ногу найти болотники?

Болотные сапоги, они же болотники, они же бродни – пожалуй, самая лучшая обувь для хождения по лесу. Особенно старые советские из литой резины. В них хорошо переправляться через лесные и горные реки, ходить по утренней росе не боясь замочить ноги. Жесткая резина голенища спасает ногу от травм и ушибов, а толстая нескользящая подошва удержит от падения на камнях. Вот только есть у них один большой минус – найти в природе или на складе партии болотные сапоги размером меньше 42-го размера практически нереально, поэтому девушкам приходится идти на самые разные ухищрения, чтобы таскать такие сапоги. Чаще всего девушки запихивают в сапоги обутые в кроссовки или кеды ноги. Вот такой вот сапожно-кроссовочный бутерброд.

К приходу новой вычислительницы мы уже практически полностью завершили работы на участке, оставались не отработанными лишь самый дальний (до которого ещё не добрались) и самый ближний (оставленный на самый конец сезона) профили. С самого дальнего мы и начали работу, тем более что погода пока ещё позволяла: август, как и июль, выдался на диво тёплым и сухим. Настолько сухим, что как-то раз вечером, уходя с профиля, мы оставили бутылки под воду возле ручья, пересекающего профиль, чтобы не тащить воду из лагеря, а утром ручей полностью пересох, так что пришлось набирать воду по оставшимся от ручья омуткам.

После долгих размышлений, я всё же решил отработать дальний конец профиля с выброса. Попросту говоря, переночевать с пацанами под ёлкой, чтобы не таскаться за 5 с лишним километров по тайге и заросшей дороге. Если честно, то я немного побаивался подобной ночёвки: всё же командовать мне приходилось самыми настоящими школьниками (даже моя студентка-вычислительница не очень-то далеко ушла от школьного возраста) – мало ли что может произойти за время ночёвки в диком лесу. Но бригада мою идею восприняла на «УРА!»: когда ещё доведётся им пережить подобное приключение! Так что вся бригада наперебой стала убеждать меня, что ничего страшного, что они с детских лет в лесу, в деревне… В общем, убедили.

Что может быть лучше, чем проведённая ночь у костра в окружении товарищей?! С большим трудом мне удалось угомонить своих рабочих лишь часа в два ночи: разве можно уснуть, когда над головой таинственно шумит ночной лес, щедро залитый светом луны и звёзд, а в костре запекается очередная порция картошки. Понятно, что с утра поднялись они тоже с трудом, хотя явно были очень довольны – когда ещё доведётся им посидеть вот так у костра в ночном лесу.

Рабочий день подходил к концу и мы уже мечтали о том, что скоро пойдём в лагерь, когда студентка неожиданно подвернула вывихнула стопу – всё же ходить в сапожно-кроссовочном бутерброде иной раз весьма вредно для здоровья. Нога быстро распухла, так что единственное, что нужно было сделать – это вправить вывих. Что я и сделал, под испуганными взглядами пацанов, сгрудившихся вокруг нас со студенткой. Она, кстати, вела себя очень даже мужественно: терпела изо всех сил, правда, залилась слезами. Так что пришлось мне таскать её на себе последние две точки на профиле: сидеть-то она могла, вот только ходить было тяжело. А потом я вывел её на Бабиновский тракт, который в тех местах напоминал скорее лесную тропинку, чем нормальную дорогу. Пацаны сбегали в лагерь и прислали нам на встречу отрядную «Буханку» – вот, пожалуй, в тот самый момент я очень сильно зауважал эту машину. Продраться по той тропе явно не всякий вездеход сумел бы.

А потом я ещё раз сводил группу желающих на Шелудяк, и мы ещё раз полюбовались на Уральские горы. А потом пришлось прощаться со своими рабочими: начинались занятия в школе и парням пора было менять рабочую одежду на школьную форму.

Я набрал новую бригаду, которая, отработав месяц, загуляла так, что один из рабочих просто не явился за деньгами. Так и пропал где-то в своей деревне Скопкортной: то ли упился до полного бесчувствия, то ли уехал ещё куда-то на заработки. Найти его так и не сумели.

Ну а потом и я уехал с Чердынки, приколотив свою старую кепку на дерево в центре лагеря, как знак того, что ещё не прощаюсь с ней. Но вернуться обратно мне как раз и не удалось: сначала заболела мама, а потом в «Пермгеологодобыче» начались сокращения и я попал под увольнение. Так и закончилась моя работа в полях.

P.S. А алмазы на Чердынке так и не нашли: то ли их там не было, то ли просто немножко не там искали. Пиропов-то немеряно было.

В самом конце 2002 года нам наконец-то удалось сдать отчёт по Кваркушской площади над которым Мойвинская геолого-съёмочная партия корпела долгих 5 лет, успев сменить за это время трёх начальников партии, двух старших геофизиков и несчётное количество дополнений к «Методическому руководству по составлению и подготовке к изданию цифровой геологической карты масштаба 1:200000». В итоге в партии осталось всего 2,5 человека: начальник партии Марина Уткина, ставшая начальником просто потому что других геологов в партии не осталось, Ирина Исакова, которая, сидя в декретном отпуске, находила время для того, чтобы набирать текст отчёта на компьютере, ну и я, совмещавший должности старшего геофизика, системного администратора партии и собирателя цифровой модели… В общем, это сюжет для отдельной истории, но по окончании работы над отчётом нашу партию расформировали и я отправился трудиться геофизиком в «Пермгеологодобычу», занимавшуюся поиском алмазоносных месторождений на территории Пермского края. Собственно, к тому моменту в ПГД собралась практически все геологи и геофизики умирающей «Геокарты-Пермь».

Устроился я в Чикманскую партию, которая уже вовсю вела поисковые работы и геологи начали требовать геофизические данные. Так что в поле я уехал с чётко поставленной задачей: оцифровать и проинтерпретировать все имеющиеся в партии геофизические материалы, для чего мне был вручен древний компьютер на 386 процессоре. База партии расположилась в древнем посёлке Чикман, когда-то выросшем из почтовой станции, стоявшей на Бабиновском тракте, про который в тот момент я знал чуть больше, чем ничего.

Нас с компьютером поселили на краю посёлка в доме Ивана Павловича Старцева, бывшего главного геолога Чикманской экспедиции, закрывшейся ещё в начале 90-х годов и оставившей после себя здоровенный карьер и полуразрушенную обогатительную фабрику на берегу Чикмана, суровой уральской реки. Сам Иван Палыч, суровый мужик, как будто сошедший со страниц «Территории», жил в полузаброшенной деревне Сухой, время от времени наезжая в Чикман и проверяя дом, который он отдал своему сыну. Сын, живущий в городе, в Чикман особо не рвался, так что здоровенный дом стоял пустым практически всё время – почему бы не сдать его геологам?

В общем, поначалу моя работа мало чем отличалась от работы в офисе: тот же компьютер, те же огромные стопы геофизических журналов, разве что вместо центрального отопления и водопровода у меня были печка и колодец. Дом мы делили на двоих со старым геофизиком Александром Васильевичем и его псом Джеком (если не ошибаюсь), с которым мы регулярно воевали за мою кровать, поскольку Джек в какой-то момент возомнил, что это его лежанка. Поэтому как только я выходил за порог, он тут же прорывался в мою комнату, устраивался на кровати и встречал меня с умильной улыбкой на морде: «Мужик! Местов нету!». А время от времени Джека на моей кровати сменяла регулярно приходящая в гости кошка-богатка: живности в деревне всегда хватало.

Александр Васильевич руководил бригадой рабочих, набранных тут же в Чикмане: они рубили профиля под магнито- или электроразведочные работы, время от времени срываясь то в запой, то в какой-нибудь очередной праздник гранёного стакана или 300-летия русской балалайки.

Время от времени любому геологическому начальству приходит в голову ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ: использовать в качестве рабочих местных жителей. В какой-то степени оно, это самое начальство, право. Местных не нужно никуда привозить; им не нужно платить полевые, поскольку они-же и так здесь живут, да ещё и кормить не обязательно (дома могут прекрасно пообедать) – сплошная экономия, красота да и только! Вот только у этой ГЕНИАЛЬНОЙ ИДЕИ есть один минус, который сводит на нет все возможные плюсы: жизнь в деревне и без геологов тяжёлая, так что работящие и рукастые к нам особо не рвутся, а те, кого удаётся нанять, работящими можно назвать с очень большой натяжкой.

Так что время от времени на рубку профилей ходил я и даже Иван Палыч, который в свои 70 с лишним лет, мог дать фору многим двадцатилетним.

А по вечерам в нашем доме организовался компьютерный клуб, поскольку я оказался обладателем единственного в посёлке компьютера. Каждый вечер в моей комнате собиралась практически вся местная молодёжь чтобы поиграть на компьютере в «Atomic Bomberman» - абсолютный хит того сезона. Просто потому что это была единственная игрушка на компьютере, если не считать преферанса, но в него играл обычно только Александр Васильевич, подолгу размышляя над каждым раскладом.

Вот эти самые чикманские школьники и составили костяк моей будущей электроразведочной бригады. Собственно, они и предложили устроится к нам на работу после того, как выяснили, что за пару месяцев смогут заработать денег на покупку собственного компьютера. Стимул – великая вещь! Поначалу я всерьёз опасался, что от такой бригады толку не будет: всё же самому старому рабочему в ней исполнилось 17 лет, а самому молодому – вообще 15! Из-за этого, кстати, пришлось брать разрешение у родителей, правда, они не больно-то запрещали, разве что попросили на сенокос отпускать.

И работа пошла. До сих пор считаю, что это была, пожалуй, одна из самых лучших моих бригад: парни работали прямо сверхударно, компенсируя недостаток сил и опыта огромным энтузиазмом. Они, как угорелые, носились по профилям с проводами, оглашая лес радостными воплями и распугивая всю живность на пару километров вокруг себя, так что насчёт медведей и волков я был совершенно спокоен – к нашей шумной компании уж точно ни один зверь даже близко не подошёл бы.

В первый сезон 2004 года мы работали неподалёку от Чикмана, а на следующий перебрались на участок «Чердынка», располагавшийся километрах в 20 от Чикмана, в районе исчезнувшей деревни Молчан, когда-то тоже стоявшей на Бабиновском тракте.

«Беспрестанные из увалов текущие ключи во всех впадинах производят болотины, которые жителей замащивать принуждают; но малолюдство их везде доказывает мостов неисправность, которая нас весьма много задерживала в дороге, так что мы в деревню Молчанову уже в глубокую приехали ночь. Подъезжая к сей деревне, повсюду курился дым и издали обширный представлялся пожар. Таким дымом не только деревня Молчан была объята, но он и по лесам везде распространялся. Дым сей везде курился для прогнания оводу, который в несказанном множестве не токмо людей, но и сам скот мучил» – так писал об этих местах Иван Лепёхин, путешествовавший по Бабиновскому тракту в 1771 году.

Конечно, через 200 с лишним лет местность вокруг Молчана несколько изменилась: исчезла сама деревня и на её месте теперь расположилась огромная поляна, леса изрядно прорежены вырубками, а сам Бабиновский тракт исчезал в болотах примерно в 5-7 километрах от нашего лагеря.

В первый же вечер моя молодежь, видимо решив, что теперь уже можно оторваться по-настоящему (родители-то остались далеко!), решила устроить в лагере ночной концерт «Рамштайн» с воплями и плясками. Пришлось объяснять, что люди в лагере по ночам отдыхают, поэтому шум и пляски можно устраивать или до 11 часов вечера, или не ближе чем в трёх километрах от лагеря. Уяснили. А после того, как мои бойцы начали работать, то им и вовсе стало не до ночных бдений: поесть бы, да до спальника добраться.

Начали мы работу с подготовки профилей.

Геофизический профиль – это узкая просека шириной около полуметра, прорубленная и расчищенная от деревьев и нависающих ветвей, с установленными через каждые 50 метров пикетами, около которых геофизик и проводит свои наблюдения, т.е. жмёт на кнопку прибора. Вообще-то по любому СУСН — «Справочнику сметных укрупнённых норм», ширина просеки должна быть 0,5 м для магниторазведочных работ и 0,7 метра для электроразведочных и гравиметрических, но если честно, то на подобную точность обычно не обращают внимания. Хотя «старики» рассказывали, что в давние времена по вновь прорубленным профилям ходили нормировщики с палочками именно такой длины, и не дай бог где-нибудь этой самой палочкой цеплялись за дерево или куст – приходилось бригаде перерубать профиль заново. Но времена эти давно канули в лету вместе с нормировщиками, так что единственным приёмщиком стали сами геофизики, которым просто нужно спокойно пройти по лесу вместе со своей аппаратурой и проводами. Когда-то прорубкой просек занимались специальные топобригады во главе с топографом, вооружённым буссолью (буссоль — это такой очень сильно продвинутый компас), но уже к середине 90-х годов все работы по рубке профилей были свалены на самих геофизиков: геологию стали активно «оптимизировать» и «уплотнять».

Профили на Чердынке рубили зимой, поэтому летом по ним ходить стало несколько затруднительно: на профиле торчали пеньки высотой по самые… в общем, моим пацанам примерно по пояс, которые своими поясами за эти самые пеньки и цеплялись. К тому же пикетные столбы, зимой воткнутые в снег, теперь просто валялись на земле. Так что пришлось нам для начала заняться расчисткой профилей под электроразведку. Работа не слишком сложная, но очень даже нужная.

С утра мы всей бригадой вышли на магистраль, соединяющую все профили на участки в единую сеть и по ней добрались до нужного нам профиля. Здесь наши пути расходились: я собирался идти с расчисткой в одну сторону, а работяг посылал  всей гурьбой в другую сторону, туда где профиль выходил на Бабиновский тракт, по которому они совершенно спокойно могли вернутся обратно в лагерь. Себе же я выбрал отрезок профиля, проходивший по старому вырубу, сильно заросшему мелким осинником и березняком – не самое лучшее место для махания топором.

Напоследок я ещё раз повторил ребятам, как им нужно возвращаться на что получил ответ:

— Да мы в эти места каждый год за клюквой ездим! Все кочки и деревья здесь знаем!

«Ну знают, значит знают», — решил я. Немного прошёлся с пацанами, показал, что от них требуется (рубить всё, что мешается под ногами или цепляется за волосы, а также поднимать упавшие пикеты) и отправился на свой конец профиля. Предупредив, что в лагерь они должны вернуться не позднее 8 часов вечера (у геологов это называется «контрольное время»), даже если не успеют к этому времени закончить работу. Участок который им предстояло сделать был километра два, что для четверых оголтелых пацанов – раз плюнуть.

Светило яркое июльское солнце, обещая жаркий день. Я быстро прошёл с расчисткой участок дикого леса и выскочил на заросший выруб. И вот тут меня поджидал очень большой и очень неприятный сюрприз в виде полчищ паутов, как у нас в Перми называют оводов. Если точнее, то паутами называют серых и не очень больших оводов, а крупных и зеленоглазых так и называют оводами. Впрочем, в тот момент мне стало совсем не до разбора и классификации всех этих жалящих тварей, десятками набрасывавшихся на меня со всех сторон. Буквально через полчаса тело моё начало настолько зудеть от укусов, что я прекрасно понял всех этих лошадей и коров, бросающихся с обрыва в воду, лишь бы сбежать от этой кусающейся орды.

Не зря, ох не зря писал Иван Лепёхин про дымы от оводов. Другого спасения от них, видимо, не было: энцефалитку мою они прокусывали такой с лёгкостью, будто она была сшита не из плотной ткани, а из марли; антикомариный спрей пугал их не сильнее, чем запах одеколона «Тет-а-тет», да к тому же он, попадая на укус, начинал жечь ранку ещё сильнее. В какой-то момент я почувствовал, что ещё немного и я просто не выдержу этой атаки – тело уже гудело вовсю.

Обливаясь потом и страдая от многочисленных укусов, я неожиданно вышел на берег мелкого лесного ручья. Вот это был настоящий подарок судьбы! Быстренько скинув одежду, я забрался в небольшой омуток и лёг на дно ручья.

Какой же это был кайф! Холодная вода остудила изгрызенное паутами тело, смыла пот и успокоила нервы. Повалявшись в ручье минут десять и чувствительно продрогнув, я выбрался на берег, накинул одежду и с новыми силами начал работать. На остывшее и не пахнущее потом тело пауты летели неохотно, так что следующие полкилометра я прошёл совершенно спокойно. Потом, правда, я ещё пару раз возвращался к спасительному ручью, пока, наконец-то не вышел к последнему пикету профиля.

Вернувшись в лагерь, я первым делом поинтересовался не вернулись ли мои бойцы. «Нет, — ответили мне, – Пока никто ещё не приходил». Прошла пара часов, наступил вечер – их всё ещё не было. Я начал уже всерьёз переживать: работы у них было часа на два-три, а времени прошло уже часов пять!

Наступили контрольные восемь часов вечера – пора было идти искать своих работяг. Вышли на поиски мы вдвоём с Витей Пермяковым – начальником геологического отряда. Я пошёл по профилю, а Витя рванул по Бабиновскому тракту. Встретились мы с ним на выходе с профиля на дорогу. До тракта ребята явно дошли: это было видно по прочищенному и прорубленному профилю, но куда они исчезли и где их теперь искать?!

Внезапно мы услышали голоса со стороны болота и нам на встречу вышла вся бригада в полном составе.

— Вы где были? – заорали мы с Витей.

— На болоте! – радостно заорали ребята, увидев нас. – Решили, что нужно идти туда, ну и пошли. Пока в болото не упёрлись. Пришлось обратно возвращаться.

С чувством объяснив пацанам, что голова человеку дадена не токмо шапку носить, мы повели заблудившуюся и измученную бригаду в лагерь. С тех пор парни больше ни разу не блудили, хотя ещё не один раз им пришлось ходить и на рубку и на чистку профилей – быстро научились ориентироваться.

В общем, смешные, дурные и очень весёлые ребята! В следующий раз расскажу ещё пару историй о работе на Чердынке и о Бабиновском тракте.

P.S. Написал очередную историю-воспоминание о своей работе геофизиком. Читайте, комментируйте, критикуйте - мне всегда интересно со всеми вами общаться!

Вообще, я очень люблю книги Григория Федосеева, и даже являюсь счастливым обладателем авторского двухтомника, но вот этой книги у меня не было, так что это просто замечательная находка!

А ещё в ней была карта его путешествий, прекрасные иллюстрации и самое главное - фотографии. И всё это богатство всего лишь за 300 рублей!

Позвольте небольшую рецензию на книгу:

Это написанный очень красивым языком рассказ о работе геодезистов в горах Дальнего Востока, на горных хребтах Джугдыр, Джугджур и Становом в 50-х годах 20 века. Позднее Григорий Федосеев написал на основе этой повести большой цикл из трёх романов: «Тропою испытаний», «Смерть меня подождёт» и «Последний костёр».

Главный герой книги — проводник Улукиткан, 80-летний старик-эвенк. Чем-то схож он с Дерсу Узала — проводником и другом Владимира Арсеньева, вот только в отличие от Дерсу, про Улукткана не снимали фильмов, да и книги Федосеева не столь популярны, а жаль.

Если хотите насладиться настоящими, а не выдуманными, приключениями и прекрасным русским языком, не пожалейте времени — прочтите "В тисках Джугдыра".

***

Вторая книга оказалась подарком сыну: Леонид Платов «Повести о Ветлугине» 1958 года.

Саму книжку сын уже читал, правда, в электронном виде, так что в эту книгу вцепился как клещ. И я его понимаю: прекрасное оформление, хорошие иллюстрации — прямо душа радуется от такой книги.

А внутри нас ждал маленький сюрприз: фантик от карамельки использовавшийся кем-то в качестве закладки. Вообще в букинистических книжках частенько что-нибудь подобное попадается: то конфетный фантик, то автобусный билетик, а то и интернет-карточка из 90-х годов.

Вообще книга мне напоминает какую-то довольно сложную смесь «Двух капитанов» и «Земли Санникова». Та же Арктика, тот же поиск затерянной в Ледовитом океане земли, но тем не менее это очень замечательная приключенческая книга. Вообще Леонид Платов мне нравился еще со времён прочитанного в детстве романа «Секретный фарватер». По нему, кстати, был снят очень неплохой сериал.

***

А вот следующие две книги — это просто праздник для меня. Владимир Санин «Семьдесят два градуса ниже нуля».

Кстати, обратите внимание — совершенно новая книга! Не знаю уж кто и по какой причине решил её сдать в «Букинист», но нам она досталась всего лишь за 600 рублей. Спасибо тебе, неведомый благодетель! Да, к своему великому стыду, до сих пор в моей библиотеке Санина не было. Читал я его в глубокой юности, брал в библиотеке. Но вот сейчас он уютно устроился на моей книжной полке. И не просто устроился: за месяц я успел прочесть первые четыре повести из сборника.

Вообще, иногда очень интересно бывает возвращаться к старым книгам. «72 градуса ниже нуля» я прочёл впервые ещё в школе, лет в 15. От книги я был, что называется, без ума. Ну а как же ещё! Тут и героические подвиги, и работа в самых экстремальных условиях, и мужественные люди на которых так хочется походить! И вот спустя 30 с лишним лет перечитал книгу, успев за это время хоть и совсем краешком, зацепить полярной романтики. Хлебнул и полярной ночи, и холодов за -50, и даже солярного «киселя». И вы знаете — книга за это время не стала хуже! Просто теперь я её воспринял более объёмно, не только как рассказ о необычных приключениях, а как историю об ответственности перед собой и людьми, о любви к своей работе, о необходимости подвига ради тех, кто придёт за нами.

И да, при чтении я прямо физически ощущал, как начинают болеть обмороженные пальцы (тоже приходилось крутить гайки на морозе, а в варежках их не всегда удаётся покрутить); всем телом прочувствовал, как сопротивляется организм, когда нужно выйти из тёплой кабины вездехода или трактора чтобы забивать эти самые долбанные пальцы в не менее долбанные гусеницы. Разве что соляру мне разогревать не доводилось, хотя с паяльной лампой под трактором поползать довелось )))

Повести «В ловушке» и «Трудно отпускает Антарктида» я прочёл впервые и ни разу не пожалел об этом. Особенно зацепила меня вторая повесть — ну тут, возможно, всему виною мой полевой опыт: очень уж сильно она разбередила воспоминания о годах, проведённых в геологических партиях. Пусть Санин пишет о зимовщиках, но сам стиль жизни у них мало чем отличается от той жизни, что ведут в полях геологи и геофизики. Особенно когда наступает пора возвращаться домой. Конец полевого сезона в геологической или геофизической партии, пожалуй, самое сложное время. Заканчиваются набранные на сезон продукты и курево, накопившаяся за полгода усталость начинает искать выход через раздражительность и склоки среди работяг и порой даже среди инженеров. По ночам начинают сниться тортики и женщины, что тоже добавляет нервозности в истосковавшийся коллектив. А тут ещё и погода начинает гадить: то неожиданно снегом всё завалит, то наоборот такая оттепель начинается, что вертолётная площадка в болото превратится... Собственно говоря, «Трудно отпускает Антарктида» именно об этом, об очень трудном возвращении домой.

Четвертая повесть в сборнике называется «В дрейфе» и здесь мы снова встречаемся с персонажами повестей «В ловушке» и «Трудно отпускает Антарктида», только сейчас они зимуют на льдине посреди Ледовитого океана. И опять наших героев ждут приключения и тяжёлая, но такая нужная работа.

***

Ну вот такой пост про книги получился. Что-то серьёзное писать пока не получается, а вот такой простенький обзор вполне даже получился.