2001 год. Горячий хлеб⁠⁠

… Магниторазведочный профиль проходил ровно по центру деревни, совершенно неудачно для геофизиков расположившейся в северо-западном углу участка. Делать в ней какие-то магнитные измерения бесполезно: слишком много вокруг железного мусора, но и обойти её было нельзя – мы же не просто так ходим, а по азимуту. Да ещё и с шагом измерений 50 метров. Так что зайти в эту деревню нам всё равно пришлось.

***

Год 2001 выдался для «Геокарты», в которой я в то время трудился, очень сложным. Не было денег на работу, не было денег и на зарплаты. Народ сидел за составлением отчётов, мечтая о том, чтобы выехать на полевые работы хотя бы на месяц. Именно в тот самый момент мне и предложили поработать на частную компанию с очень оригинальным названием «Эдельвейс». Трудиться на частника не очень-то хотелось, но аргументы в виде оклада в 9 тысяч рублей (если не считать полевое довольствие) и возможности слинять в поле подальше от ненавистных бумаг, всё же перевесили мой скепсис по поводу работы на частную лавочку. Так что я, не захотев окончательно расставаться с «Геокартой», взял сразу несколько отпусков, которых у меня к тому времени накопилось пять или шесть и устроился на работу в «Эдельсейс».

Работы предполагались стандартные: провести геофизические исследования на участке площадью 6 на 8 километров и выдать прогноз алмазоносности участка – как раз в начале 2000-х годов на Урале начиналась «алмазная лихорадка» и эдельвесовцы просто оказались самыми первыми из частников, кто решил заняться поисками алмазов. Самое интересное, что никаких особых поисковых критериев для алмазоносных пород у геофизиков в то время просто не существовало (да их, собственно говоря, и сейчас-то толком не существует), так что пришлось изобретать их на ходу, благо опыт поисковых работ на алмазы у меня уже был – довелось поработать на алмазных месторождениях в Архангельской области.

Единственный минус – участок наш располагался в очень обжитой местности. Вокруг нас было понатыкано несколько маленьких деревушек разной степени заброшенности и даже одно большое село. А ещё вокруг нас были распаханные поля, засеянные картошкой, из-за которой у нас даже случился небольшой конфликт с местным населением, решившим, что мы тырим их ценный продукт. С местными разобрались, помирились и даже договорились на закупку у них свежих овощей для отряда, чем немало порадовали селян, к тому времени уже начинающих забывать, как выглядят деньги.

Для геофизики жилые места – тоже не самый лучший выбор для работы. Очень уж много вокруг помех для нормальной работы: и зарытое, потерянное, заброшенное железо на полях и в лесу, и линии электропередач, создающие сильные помехи для геофизической аппаратуры. Да и сама близость населённых пунктов с развитой культурой самогоноварения пробуждала в моих рабочих жажду деятельности, совершенно не связанную с основной работой. И хоть я и ввёл в бригаде сухой закон, пообещав уволить любого, замеченного в пьянке; но нисколько не сомневался, что рано или поздно мужики сорвутся с цепи – очень уж вели́к соблазн. Насколько легче работать в тайге или в тундре за сотни вёрст от населённых пунктов: никаких тебе соблазнов, лавок и картофельных полей со сторожами!

Мужики всё же не выдержали и сорвались в конце сезона. Сорвались жёстко, с уходом в штопор на три дня и с попыткой пропития спальников, рабочей одежды и обуви. Так что конец сезона у меня совпал с увольнением практически всей бригады (обещания всегда нужно выполнять). Но случилось это уже в октябре, а пока мы трудились на участке с дивным названием «Красоты», так когда-то называлась давно исчезнувшая деревня, стоявшая на месте нашего лагеря.

А места здесь были действительно красивые: прямо напротив лагеря возвышался крутой правый берег реки Барды с лиственничной аллеей, ведущей к святому источнику. Рядом с источником в давние времена был построен женский монастырь, от которого к 2000 году практически ничего не осталось. Сам источник зарос травой и превратился в большую заболоченную лужу.

Среди местных ходило множество баек и про сам монастырь, и про святой источник и нам, конечно же, поведали о том, что во время Гражданской войны монахини где-то здесь зарыли «огроменные богатства где-то в берегу, так их и по сей день найти не могут». Ну, мы их тоже не нашли, хоть и прошлись по этим местам с магниторазведкой. А вообще, места оказались богаты на подобные истории: были там и разбойничьи клады, и затонувшая купеческая баржа с товаром и золотом и даже мёртвые монахини, до сих пор бродящие возле сожжённого в 70-х годах прошлого века какими-то шабашниками заброшенного к тому времени монастыря.

Так что когда мы с Юрой Новиковым, моим давним рабочим, зашли в деревню, оказавшуюся прямо на нашем профиле, то мне сразу же задали вопрос: «А вы разбойничий клад будете искать?» Ну ещё бы: не каждый день в деревне появляются люди с магнитометром на груди и штангой с ярко-жёлтым датчиком за спиной. Вид, который у местных жителей всегда вызывает изумление, а у их собак – истерику. Естественно, что на мой ответ: «Мы здесь работаем», местные только понимающе улыбались и кивали головами.

Я тут же поинтересовался, нет ли у них какого-нибудь магазина, чтобы прикупить какой-нибудь еды для перекуса.

— Магазин вона, – ответил мне один дедок. – Тока закрыт он. Васильевна в Матвеево уехала за товаром. А на пекарне сейчас хлеб пекут, может и вам дадут – поспрошайте.

То, что в деревне пекут хлеб, мы с Юрой поняли и без мужичка по одуряющему запаху свежевыпеченного хлеба, витавшему над деревней. Я отправил Юру на пекарню, а сам пошёл вслед за дедком, который решил показать мне свободный дом – в тот момент у меня возникла вполне здравая мысль заехать в эту деревню на недельку, чтобы с комфортом отработать всю северную часть нашего участка. Дед привёл меня к заброшенному дому, вполне целому на вид и даже с печкой, а заодно и показал, где разбойники зарыли свой клад: «А вот тут на горе пошукайте, как раздвоенную сосну-то увидите, так под ней клад-то и зарыт». Взглянув на противоположный от деревни высокий берег реки, густо заросший сосняком, я поблагодарил деда за ценную информацию и отправился искать Юру.

А Юра уже шёл ко мне навстречу, неся в руках здоровенную буханку хлеба.

— Во! – сказал он, протягивая мне дивно пахнущий хлеб. – Даже просить не пришлось! Они, как услыхали, что у меня деньги есть, тут же без вопросов буханку продали. Так-то они тут хлеб только для своих пекут да под запись; живых денег сто лет уж не видали.

А хлеб был хорош! Огромная килограммовая буханка, выпеченная ещё по советским нормам и в советской-же форме, дышала жаром и таким невероятным ароматом, что мы с Юрой поняли: нам просто очень срочно нужно пообедать! Выйдя на берег Барды, мы быстро развели костёр, повесили над ним котелок для чая и принялись за еду.

Резать такой хлеб ножом – кощунство. Его нужно ломать руками, а затем медленно жевать, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь запахом, исходящим от буханки. Сначала я решил, что килограммовую булку хлеба нам не одолеть, но прошло буквально десять минут и хлеб просто исчез в наших желудках.

— Эх, Иваныч! – пробормотал Юра, завалившись на спину и закинув руки за голову. – Как в детство вернулся! Даст мамка денег да пошлёт в булочную на Мира, а мы тогда на Моздокской в бараках жили – пока с Мира до дома дойдёшь, так всю горбушку и объешь: хлеб мягкий, тёплый, вот как этот сейчас. Мама ругала-а-ась…

Юра неожиданно погрустнел, и закурив сигарету, уставился в небо. А я лежал рядом и удивлялся тому, как неожиданно под маской закоренелого бича проявился маленький мальчик, бегущий по заснеженной улице с булкой в руках и торопливо грызущий такую хрустящую и такую вкуснейшую корочку тёплого хлеба.

Солнце начало клониться к западу, день повернул к вечеру и я поднял Юру – отдых закончился и пора было продолжать работу, чтобы успеть вернуться в лагерь засветло.

***

А деревни той уже нет. Выехали оттуда люди, разъехались кто-куда. И пекарни той с самым вкусным хлебом не сыскать.