Серия «Байки геофизика»

Нож для геолога – самый главный инструмент после геологического молотка и компаса. Он главный друг, помощник и спасатель любого полевика: геолога, геодезиста, геофизика. Естественно, что ценились в первую очередь ножи универсальные, которыми и картошку можно почистить, и консервную банку вскрыть, и карандаш заточить и при желании деревце небольшое срезать. И фабричные охотничьи ножи подходили для этого лучше всего. Была только одна загвоздка – в те времена приобрести такой нож в магазине мог только счастливый обладатель охотничьего билета, всем остальным приходилось довольствоваться или перочинными ножиками, или самоделками, пусть даже и сделанными порой на очень высоком уровне. Можете себе представить теперь, как наш герой гордился своим ножом?

На практику по геологии Лёха устроился в Мойвинскую геолого-съёмочную партию, работавшую на севере Пермского края. Полевой лагерь их отряда уютно расположился под горой со смешным названием Кир-Камень (вообще-то на русско-мансийском это означает «Олень-Камень», что звучит гораздо лучше, чем название соседней горы, прозванной Катькиным Пупом).

В один из дней геологи вместе со студентами отправились в двухдневный маршрут на реку Кутим, где стояла наш отряд геофизиков. Мы в то время делали магнитную съёмку заброшенного ещё в царские времена Кутимского железорудного месторождения, ну и у геологов там тоже работы хватало: пройтись по старым копям да штольням и описать обнажения коренный горных пород, раскинувшихся по берегам Кутима.

Большой компанией геологи отправились в путь и тут случилось самое страшное: где-то неподалёку от нашего лагеря Лёха потерял свой нож! Сложно себе представить более сильно страдающего человека, чем Лёху в тот самый момент, когда он осознал, что у него на поясе висят пустые ножны. Отец за такую потерю уж точно «Спасибо» не скажет. В общем, в лагерь Лёха пришёл в полном расстройстве.

На следующий день, сходив на месторождение, геологи отправились в обратный путь… и буквально через полчаса вернулись обратно, таща за собой хромающего но очень счастливого Лёху. Давясь от смеха, они поведали нам душераздирающую историю возвращения блудного ножа.

…Идя по компасу через тайгу, попасть на свой собственный след практически нереально. Там обойдёшь дерево не с правой, а с левой стороны, тут перепрыгнешь через валёжину вместо того, чтобы обойти её – и ты уже сошёл со своего старого пути. Но в тот раз геологи умудрились пройти настолько идеально, что Лёха, споткнувшись о валяющуюся под ногами сушину свалился на свой же собственный потерянный нож, который воткнулся ему в ногу. Не самая большая цена за возвращение потерянного ножа.

Тащить раненного Лёху (которого тут же окрестили Самострельщиком) за 10 километров в свой лагерь геологи не решились, поэтому и привели его к нам и после небольшого торга выменяли на одного из моих рабочих.

Лёху я сделал своим вычислителем, поскольку с проводами ему бегать было бы сложно, а сидеть на стульчике с журналом и калькулятором в руках - вполне нормально.

Так Самострельщик стал Записатором, правда, ненадолго, поскольку через пару дней я окрестил его Засланным Казачком, после того, как он за это время умудрился:

1. Потерять на профиле пару карандашей (не ахти какая потеря, но пойди найди лишние в карандаши в тайге – на ёлках-то они не растут!)

2. Извазюкать полевой журнал в грязи до почти полной нечитаемости (а это, между прочим, целый месяц работы. В Бумажном виде и в единственном экземпляре)

3. Утопить в луже калькулятор на промывку которого пришлось использовать неприкосновенный запас спирта (и вот тут даже сложно сказать, чего мне было жалко больше: спирта или калькулятора).

***

Через неделю нога у Лёхи зажила и с того времени он уже начал бодро бегать по профилю, и даже умудрился подняться с нами на Воробьёвую гору – высокую скалу, возвышающуюся над Кутимом.

А потом… потом закончилась Лёхина практика и он с нашим старым геологом и ещё одним студентом отправился в плавание на резиновой лодке – пятисотке вниз по Кутиму на полевую базу Мойвинской партии в деревне Золотанке, откуда партийная машина увезла его домой в Пермь вместе со счастливо найденным отцовским охотничьим ножом.

P.S. Лёха! Надеюсь, ты там на своих северах иногда читаешь Пикабу - большущий тебе привет от твоего бывшего начальника!

P.P.S. Уважаемые админы Пикабу! Хватит уже играть во вручение/отбирание звания "Топового автора". Ну в самом деле, петрушка какая-то: каждые две недели - "Поздравляем, вы получили звание Топового автора!", а ещё через неделю: "Привет! К сожалению, действие статуса топового автора закончилось." Да не хочу я забивать ленту интернет-мусором, а на написание истории нужно время. Да и что этот статус даёт-то? Возможность накупить реакций-какашек?

Работы предполагались стандартные: провести геофизические исследования на участке площадью 6 на 8 километров и выдать прогноз алмазоносности участка – как раз в начале 2000-х годов на Урале начиналась «алмазная лихорадка» и эдельвесовцы просто оказались самыми первыми из частников, кто решил заняться поисками алмазов. Самое интересное, что никаких особых поисковых критериев для алмазоносных пород у геофизиков в то время просто не существовало (да их, собственно говоря, и сейчас-то толком не существует), так что пришлось изобретать их на ходу, благо опыт поисковых работ на алмазы у меня уже был – довелось поработать на алмазных месторождениях в Архангельской области.

Единственный минус – участок наш располагался в очень обжитой местности. Вокруг нас было понатыкано несколько маленьких деревушек разной степени заброшенности и даже одно большое село. А ещё вокруг нас были распаханные поля, засеянные картошкой, из-за которой у нас даже случился небольшой конфликт с местным населением, решившим, что мы тырим их ценный продукт. С местными разобрались, помирились и даже договорились на закупку у них свежих овощей для отряда, чем немало порадовали селян, к тому времени уже начинающих забывать, как выглядят деньги.

Для геофизики жилые места – тоже не самый лучший выбор для работы. Очень уж много вокруг помех для нормальной работы: и зарытое, потерянное, заброшенное железо на полях и в лесу, и линии электропередач, создающие сильные помехи для геофизической аппаратуры. Да и сама близость населённых пунктов с развитой культурой самогоноварения пробуждала в моих рабочих жажду деятельности, совершенно не связанную с основной работой. И хоть я и ввёл в бригаде сухой закон, пообещав уволить любого, замеченного в пьянке; но нисколько не сомневался, что рано или поздно мужики сорвутся с цепи – очень уж вели́к соблазн. Насколько легче работать в тайге или в тундре за сотни вёрст от населённых пунктов: никаких тебе соблазнов, лавок и картофельных полей со сторожами!

Мужики всё же не выдержали и сорвались в конце сезона. Сорвались жёстко, с уходом в штопор на три дня и с попыткой пропития спальников, рабочей одежды и обуви. Так что конец сезона у меня совпал с увольнением практически всей бригады (обещания всегда нужно выполнять). Но случилось это уже в октябре, а пока мы трудились на участке с дивным названием «Красоты», так когда-то называлась давно исчезнувшая деревня, стоявшая на месте нашего лагеря.

А места здесь были действительно красивые: прямо напротив лагеря возвышался крутой правый берег реки Барды с лиственничной аллеей, ведущей к святому источнику. Рядом с источником в давние времена был построен женский монастырь, от которого к 2000 году практически ничего не осталось. Сам источник зарос травой и превратился в большую заболоченную лужу.

Среди местных ходило множество баек и про сам монастырь, и про святой источник и нам, конечно же, поведали о том, что во время Гражданской войны монахини где-то здесь зарыли «огроменные богатства где-то в берегу, так их и по сей день найти не могут». Ну, мы их тоже не нашли, хоть и прошлись по этим местам с магниторазведкой. А вообще, места оказались богаты на подобные истории: были там и разбойничьи клады, и затонувшая купеческая баржа с товаром и золотом и даже мёртвые монахини, до сих пор бродящие возле сожжённого в 70-х годах прошлого века какими-то шабашниками заброшенного к тому времени монастыря.

Так что когда мы с Юрой Новиковым, моим давним рабочим, зашли в деревню, оказавшуюся прямо на нашем профиле, то мне сразу же задали вопрос: «А вы разбойничий клад будете искать?» Ну ещё бы: не каждый день в деревне появляются люди с магнитометром на груди и штангой с ярко-жёлтым датчиком за спиной. Вид, который у местных жителей всегда вызывает изумление, а у их собак – истерику. Естественно, что на мой ответ: «Мы здесь работаем», местные только понимающе улыбались и кивали головами.

Я тут же поинтересовался, нет ли у них какого-нибудь магазина, чтобы прикупить какой-нибудь еды для перекуса.

— Магазин вона, – ответил мне один дедок. – Тока закрыт он. Васильевна в Матвеево уехала за товаром. А на пекарне сейчас хлеб пекут, может и вам дадут – поспрошайте.

То, что в деревне пекут хлеб, мы с Юрой поняли и без мужичка по одуряющему запаху свежевыпеченного хлеба, витавшему над деревней. Я отправил Юру на пекарню, а сам пошёл вслед за дедком, который решил показать мне свободный дом – в тот момент у меня возникла вполне здравая мысль заехать в эту деревню на недельку, чтобы с комфортом отработать всю северную часть нашего участка. Дед привёл меня к заброшенному дому, вполне целому на вид и даже с печкой, а заодно и показал, где разбойники зарыли свой клад: «А вот тут на горе пошукайте, как раздвоенную сосну-то увидите, так под ней клад-то и зарыт». Взглянув на противоположный от деревни высокий берег реки, густо заросший сосняком, я поблагодарил деда за ценную информацию и отправился искать Юру.

А Юра уже шёл ко мне навстречу, неся в руках здоровенную буханку хлеба.

— Во! – сказал он, протягивая мне дивно пахнущий хлеб. – Даже просить не пришлось! Они, как услыхали, что у меня деньги есть, тут же без вопросов буханку продали. Так-то они тут хлеб только для своих пекут да под запись; живых денег сто лет уж не видали.

А хлеб был хорош! Огромная килограммовая буханка, выпеченная ещё по советским нормам и в советской-же форме, дышала жаром и таким невероятным ароматом, что мы с Юрой поняли: нам просто очень срочно нужно пообедать! Выйдя на берег Барды, мы быстро развели костёр, повесили над ним котелок для чая и принялись за еду.

Резать такой хлеб ножом – кощунство. Его нужно ломать руками, а затем медленно жевать, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь запахом, исходящим от буханки. Сначала я решил, что килограммовую булку хлеба нам не одолеть, но прошло буквально десять минут и хлеб просто исчез в наших желудках.

— Эх, Иваныч! – пробормотал Юра, завалившись на спину и закинув руки за голову. – Как в детство вернулся! Даст мамка денег да пошлёт в булочную на Мира, а мы тогда на Моздокской в бараках жили – пока с Мира до дома дойдёшь, так всю горбушку и объешь: хлеб мягкий, тёплый, вот как этот сейчас. Мама ругала-а-ась…

Юра неожиданно погрустнел, и закурив сигарету, уставился в небо. А я лежал рядом и удивлялся тому, как неожиданно под маской закоренелого бича проявился маленький мальчик, бегущий по заснеженной улице с булкой в руках и торопливо грызущий такую хрустящую и такую вкуснейшую корочку тёплого хлеба.

Солнце начало клониться к западу, день повернул к вечеру и я поднял Юру – отдых закончился и пора было продолжать работу, чтобы успеть вернуться в лагерь засветло.

***

А деревни той уже нет. Выехали оттуда люди, разъехались кто-куда. И пекарни той с самым вкусным хлебом не сыскать.

И лишь спустя годы я осознал, что вот это вот всё: замёрзшие пальцы, переправы и ветровалы, ушибы и ноющая боль в натруженных мышцах – это и есть та самая романтика, ради которой я ездил в поля. Поскольку всё это с лихвой компенсировалось возможностью жить и работать в тех местах, где нога человека не ступала многие годы, а то и сотни лет; возможностью заниматься любимым делом (бо́льшую часть своей жизни мы проводим на работе и как-то глупо её тратить на то, что не нравится или раздражает); в конце концов просто возможностью растянуться на спальнике, вернувшись с работы и ощутить как выходит усталость из тела, а на смену ей приходит блаженство и покой. А ещё приятно сидеть в палатке возле пышущей жаром печи, слушать как дождь выбивает барабанную дробь по натянутому брезенту и наблюдать за игрой бликов огня в отверстиях печной дверцы. Или забравшись на гору, проорать «Минтон!» во всю мощь своих лёгких и с удовольствием выслушать, как горы в ответ откликаются эхом… Вот такая она, тяжёлая, пропахшая потом и дымом, геофизическая романтика.

***

Свой последний полевой сезон я встретил на участке «Чердынка», что уютно расположился на берегу реки Чикман близ старинного Бабиновского тракта – самой первой настоящей дороги, соединившей западный и восточный склоны Урала. Когда-то по ней, тогда ещё тайной тропе, шли манси, чтобы поклониться своим богам, скрытым в глубине Чаньвинских пещер; по ней брели, звеня цепями ссыльные на каторгу и по ней же гнали свои обозы купцы на Тобольскую ярмарку. А в 2004 году на её обочине поставили свой лагерь геологи искавшие в тех местах алмазы. Правду сказать, от Бабиновского тракта к тому времени остались практически одни воспоминания да здоровенная поляна на месте заброшенной деревни Молчан.

Я со своей электроразведочной бригадой малолетних рабочих (школьников, набранных в деревнях Скопкортная и Чикман) приехал на Чердынку уже в 2005 году, когда первый год поисков, несмотря на обилие пиропов (красные гранаты, классические спутники алмазов) в шлихах, не принёс геологам ни единого алмаза. В общем, геологам срочно понадобились геофизические карты и геоэлектрические разрезы, чтобы не тыкаться по всему участку как слепым котятам.

О том, как у меня в бригаде оказались школьники, можно прочесть вот в этом посте: 2003-2005 год. На Бабиновском тракте

Вместе со мной на Чердынку приехала и студентка с отделения геофизики геологического факультета Пермского университета. Студентке была нужна практика, ну а мне – вычислитель (всё же из моих парней при всей их работоспособности вычислители получались так себе).

В первый же рабочий день моя студентка вышла на профиль экипированная, как заправский геолог: вся в камуфляже (да-да, автор прекрасно знает, что в лес лучше ходить в чём-нибудь ярком, но попробуйте это доказать снабженцам) и в огромных болотных сапогах. Но при всём при этом студентка оказалась настолько городской, что всю дорогу до первой точки на профиле выпытывала у меня, а водятся ли здесь медведи с волками и могут ли они на нас напасть. «Водятся», - мог бы ответить я, поскольку буквально за год до этого участвовал в поисках рабочего, нос к носу столкнувшегося с косолапым в здешних местах. Вот только боюсь, что в тот же самый момент потерял бы своего вычислителя. Так что пришлось отвечать уклончиво: «Да откуда здесь медведи. Повар их своей бензопилой уже давно распугал!»

А повар наш был воистину уникальным человеком. Такое чувство, что именно про него написал свою книгу «Карлик Нос» Вильгельм Гауф: горбатый, очень низкорослый с длинными руками, огромным носом и прекрасным умением приготовить вкуснейшее блюдо из самых заурядных продуктов. А ещё он был неутомимым заготовителем дров, отчаянным шутником и балагуром, за что быстро получил прозвище Сказочник, чем очень сильно гордился.

Успокоившись, студентка всё же дошла до пикета, после чего, оглядевшись вокруг, шёпотом задала вопрос, показав пальцем на дерево:

— Это берёза?

— Да! – ответил я также шёпотом, чтобы не подрывать авторитет студентки перед рабочими. – А рядом с ней – ель, а чуть дальше, со светлыми иголками – сосна.

А про себя подумал, что намаюсь я ещё с ней. И ошибся. Студенка настолько хорошо вписалась в работу, что уже буквально через недельку начала покрикивать на не в меру развеселившихся работяг (школьники, что с них взять-то!) и даже успела самостоятельно поработать на электроразведочной станции «Эра».

Так что самым сложным делом оказалось отучить моих юных работников материться при дамах: привыкшие к «русскому простонародному» парни с трудом отвыкали поминать всуе каких-то там матерей и женщин не самого тяжёлого поведения. Но и с этим недугом удалось справиться да так, что поработать в нашей бригаде вычислителем стали проситься все студентки из нашего отряда: очень уж у нас бригада получилась веселой и жизнерадостной.

А вообще, лагерь на Чердынке в то время напоминал то ли пионерлагерь, то ли студенческий стройотряд: такого количества студентов и школьников в поле я, пожалуй, и не встречал ни разу. Так что я в свои 39 лет неожиданно оказался самым старым в лагере, если не считать поваров и проходчиков Гусяка и Соловья – нашего певца и гитариста, полностью оправдывающего своё прозвище. Так что по вечерам в лагере было шумно и весело – по палаткам народ расползался уже ближе к полуночи, благо погода стояла, что называется, миллион на миллион: солнечная, сухая и жаркая. Как раз такая, что позволяла сидеть до позднего вечера в полевой столовой с видом на гору со странным названием Шелудя̒к.

Если каждый день видишь перед собой гору, то рано или поздно на неё захочется забраться. Так что в один из выходных дней (ну да, у геологов и геофизиков тоже случаются выходные дни в поле) сборная солянка из студентов и школьников отправилась покорять одну из вершин Северного Урала. Шелудяк – гора невысокая, всего лишь 695 метров, покрытая сверху шапкой каменных осыпей, которые видимо и дали название горе. В общем-то, поход получился не шибко сложный: каких-то 5 километров по старой лесовозной дороге да 3 километра по залесённым горкам. Зато в конце нас ожидал изумительный вид с высоты на Урал – то самое зрелище, которое никого и никогда не оставит равнодушным.

Переночевав на нагретых солнцем за день камнях (очень приятная получилась ночёвка, практически как на русской печке) мы вернулись в лагерь.

А ещё через пару недель студентки, закончившие практику, уехали в Пермь, устроив в лагере маленький праздник с песнями, шутками и самодельным тортиком. А напоследок девушки наградили всех коронами с шутливыми названиями. Мне тоже вручили с надписью: Босс-геофизик.

Закончился праздник, отгулял лагерь и снова начались рабочие будни. К нам приехали новые студенты, заменившие уехавших, в том числе и ещё одна студентка-вычислитель в мою бригаду. И всё бы ничего, вот только ноги у неё были исключительно маленького размера: то ли 36-го, то ли вообще 35-го. Ну и где на такую ногу найти болотники?

Болотные сапоги, они же болотники, они же бродни – пожалуй, самая лучшая обувь для хождения по лесу. Особенно старые советские из литой резины. В них хорошо переправляться через лесные и горные реки, ходить по утренней росе не боясь замочить ноги. Жесткая резина голенища спасает ногу от травм и ушибов, а толстая нескользящая подошва удержит от падения на камнях. Вот только есть у них один большой минус – найти в природе или на складе партии болотные сапоги размером меньше 42-го размера практически нереально, поэтому девушкам приходится идти на самые разные ухищрения, чтобы таскать такие сапоги. Чаще всего девушки запихивают в сапоги обутые в кроссовки или кеды ноги. Вот такой вот сапожно-кроссовочный бутерброд.

К приходу новой вычислительницы мы уже практически полностью завершили работы на участке, оставались не отработанными лишь самый дальний (до которого ещё не добрались) и самый ближний (оставленный на самый конец сезона) профили. С самого дальнего мы и начали работу, тем более что погода пока ещё позволяла: август, как и июль, выдался на диво тёплым и сухим. Настолько сухим, что как-то раз вечером, уходя с профиля, мы оставили бутылки под воду возле ручья, пересекающего профиль, чтобы не тащить воду из лагеря, а утром ручей полностью пересох, так что пришлось набирать воду по оставшимся от ручья омуткам.

После долгих размышлений, я всё же решил отработать дальний конец профиля с выброса. Попросту говоря, переночевать с пацанами под ёлкой, чтобы не таскаться за 5 с лишним километров по тайге и заросшей дороге. Если честно, то я немного побаивался подобной ночёвки: всё же командовать мне приходилось самыми настоящими школьниками (даже моя студентка-вычислительница не очень-то далеко ушла от школьного возраста) – мало ли что может произойти за время ночёвки в диком лесу. Но бригада мою идею восприняла на «УРА!»: когда ещё доведётся им пережить подобное приключение! Так что вся бригада наперебой стала убеждать меня, что ничего страшного, что они с детских лет в лесу, в деревне… В общем, убедили.

Что может быть лучше, чем проведённая ночь у костра в окружении товарищей?! С большим трудом мне удалось угомонить своих рабочих лишь часа в два ночи: разве можно уснуть, когда над головой таинственно шумит ночной лес, щедро залитый светом луны и звёзд, а в костре запекается очередная порция картошки. Понятно, что с утра поднялись они тоже с трудом, хотя явно были очень довольны – когда ещё доведётся им посидеть вот так у костра в ночном лесу.

Рабочий день подходил к концу и мы уже мечтали о том, что скоро пойдём в лагерь, когда студентка неожиданно подвернула вывихнула стопу – всё же ходить в сапожно-кроссовочном бутерброде иной раз весьма вредно для здоровья. Нога быстро распухла, так что единственное, что нужно было сделать – это вправить вывих. Что я и сделал, под испуганными взглядами пацанов, сгрудившихся вокруг нас со студенткой. Она, кстати, вела себя очень даже мужественно: терпела изо всех сил, правда, залилась слезами. Так что пришлось мне таскать её на себе последние две точки на профиле: сидеть-то она могла, вот только ходить было тяжело. А потом я вывел её на Бабиновский тракт, который в тех местах напоминал скорее лесную тропинку, чем нормальную дорогу. Пацаны сбегали в лагерь и прислали нам на встречу отрядную «Буханку» – вот, пожалуй, в тот самый момент я очень сильно зауважал эту машину. Продраться по той тропе явно не всякий вездеход сумел бы.

А потом я ещё раз сводил группу желающих на Шелудяк, и мы ещё раз полюбовались на Уральские горы. А потом пришлось прощаться со своими рабочими: начинались занятия в школе и парням пора было менять рабочую одежду на школьную форму.

Я набрал новую бригаду, которая, отработав месяц, загуляла так, что один из рабочих просто не явился за деньгами. Так и пропал где-то в своей деревне Скопкортной: то ли упился до полного бесчувствия, то ли уехал ещё куда-то на заработки. Найти его так и не сумели.

Ну а потом и я уехал с Чердынки, приколотив свою старую кепку на дерево в центре лагеря, как знак того, что ещё не прощаюсь с ней. Но вернуться обратно мне как раз и не удалось: сначала заболела мама, а потом в «Пермгеологодобыче» начались сокращения и я попал под увольнение. Так и закончилась моя работа в полях.

P.S. А алмазы на Чердынке так и не нашли: то ли их там не было, то ли просто немножко не там искали. Пиропов-то немеряно было.

В самом конце 2002 года нам наконец-то удалось сдать отчёт по Кваркушской площади над которым Мойвинская геолого-съёмочная партия корпела долгих 5 лет, успев сменить за это время трёх начальников партии, двух старших геофизиков и несчётное количество дополнений к «Методическому руководству по составлению и подготовке к изданию цифровой геологической карты масштаба 1:200000». В итоге в партии осталось всего 2,5 человека: начальник партии Марина Уткина, ставшая начальником просто потому что других геологов в партии не осталось, Ирина Исакова, которая, сидя в декретном отпуске, находила время для того, чтобы набирать текст отчёта на компьютере, ну и я, совмещавший должности старшего геофизика, системного администратора партии и собирателя цифровой модели… В общем, это сюжет для отдельной истории, но по окончании работы над отчётом нашу партию расформировали и я отправился трудиться геофизиком в «Пермгеологодобычу», занимавшуюся поиском алмазоносных месторождений на территории Пермского края. Собственно, к тому моменту в ПГД собралась практически все геологи и геофизики умирающей «Геокарты-Пермь».

Устроился я в Чикманскую партию, которая уже вовсю вела поисковые работы и геологи начали требовать геофизические данные. Так что в поле я уехал с чётко поставленной задачей: оцифровать и проинтерпретировать все имеющиеся в партии геофизические материалы, для чего мне был вручен древний компьютер на 386 процессоре. База партии расположилась в древнем посёлке Чикман, когда-то выросшем из почтовой станции, стоявшей на Бабиновском тракте, про который в тот момент я знал чуть больше, чем ничего.

Нас с компьютером поселили на краю посёлка в доме Ивана Павловича Старцева, бывшего главного геолога Чикманской экспедиции, закрывшейся ещё в начале 90-х годов и оставившей после себя здоровенный карьер и полуразрушенную обогатительную фабрику на берегу Чикмана, суровой уральской реки. Сам Иван Палыч, суровый мужик, как будто сошедший со страниц «Территории», жил в полузаброшенной деревне Сухой, время от времени наезжая в Чикман и проверяя дом, который он отдал своему сыну. Сын, живущий в городе, в Чикман особо не рвался, так что здоровенный дом стоял пустым практически всё время – почему бы не сдать его геологам?

В общем, поначалу моя работа мало чем отличалась от работы в офисе: тот же компьютер, те же огромные стопы геофизических журналов, разве что вместо центрального отопления и водопровода у меня были печка и колодец. Дом мы делили на двоих со старым геофизиком Александром Васильевичем и его псом Джеком (если не ошибаюсь), с которым мы регулярно воевали за мою кровать, поскольку Джек в какой-то момент возомнил, что это его лежанка. Поэтому как только я выходил за порог, он тут же прорывался в мою комнату, устраивался на кровати и встречал меня с умильной улыбкой на морде: «Мужик! Местов нету!». А время от времени Джека на моей кровати сменяла регулярно приходящая в гости кошка-богатка: живности в деревне всегда хватало.

Александр Васильевич руководил бригадой рабочих, набранных тут же в Чикмане: они рубили профиля под магнито- или электроразведочные работы, время от времени срываясь то в запой, то в какой-нибудь очередной праздник гранёного стакана или 300-летия русской балалайки.

Время от времени любому геологическому начальству приходит в голову ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ: использовать в качестве рабочих местных жителей. В какой-то степени оно, это самое начальство, право. Местных не нужно никуда привозить; им не нужно платить полевые, поскольку они-же и так здесь живут, да ещё и кормить не обязательно (дома могут прекрасно пообедать) – сплошная экономия, красота да и только! Вот только у этой ГЕНИАЛЬНОЙ ИДЕИ есть один минус, который сводит на нет все возможные плюсы: жизнь в деревне и без геологов тяжёлая, так что работящие и рукастые к нам особо не рвутся, а те, кого удаётся нанять, работящими можно назвать с очень большой натяжкой.

Так что время от времени на рубку профилей ходил я и даже Иван Палыч, который в свои 70 с лишним лет, мог дать фору многим двадцатилетним.

А по вечерам в нашем доме организовался компьютерный клуб, поскольку я оказался обладателем единственного в посёлке компьютера. Каждый вечер в моей комнате собиралась практически вся местная молодёжь чтобы поиграть на компьютере в «Atomic Bomberman» - абсолютный хит того сезона. Просто потому что это была единственная игрушка на компьютере, если не считать преферанса, но в него играл обычно только Александр Васильевич, подолгу размышляя над каждым раскладом.

Вот эти самые чикманские школьники и составили костяк моей будущей электроразведочной бригады. Собственно, они и предложили устроится к нам на работу после того, как выяснили, что за пару месяцев смогут заработать денег на покупку собственного компьютера. Стимул – великая вещь! Поначалу я всерьёз опасался, что от такой бригады толку не будет: всё же самому старому рабочему в ней исполнилось 17 лет, а самому молодому – вообще 15! Из-за этого, кстати, пришлось брать разрешение у родителей, правда, они не больно-то запрещали, разве что попросили на сенокос отпускать.

И работа пошла. До сих пор считаю, что это была, пожалуй, одна из самых лучших моих бригад: парни работали прямо сверхударно, компенсируя недостаток сил и опыта огромным энтузиазмом. Они, как угорелые, носились по профилям с проводами, оглашая лес радостными воплями и распугивая всю живность на пару километров вокруг себя, так что насчёт медведей и волков я был совершенно спокоен – к нашей шумной компании уж точно ни один зверь даже близко не подошёл бы.

В первый сезон 2004 года мы работали неподалёку от Чикмана, а на следующий перебрались на участок «Чердынка», располагавшийся километрах в 20 от Чикмана, в районе исчезнувшей деревни Молчан, когда-то тоже стоявшей на Бабиновском тракте.

«Беспрестанные из увалов текущие ключи во всех впадинах производят болотины, которые жителей замащивать принуждают; но малолюдство их везде доказывает мостов неисправность, которая нас весьма много задерживала в дороге, так что мы в деревню Молчанову уже в глубокую приехали ночь. Подъезжая к сей деревне, повсюду курился дым и издали обширный представлялся пожар. Таким дымом не только деревня Молчан была объята, но он и по лесам везде распространялся. Дым сей везде курился для прогнания оводу, который в несказанном множестве не токмо людей, но и сам скот мучил» – так писал об этих местах Иван Лепёхин, путешествовавший по Бабиновскому тракту в 1771 году.

Конечно, через 200 с лишним лет местность вокруг Молчана несколько изменилась: исчезла сама деревня и на её месте теперь расположилась огромная поляна, леса изрядно прорежены вырубками, а сам Бабиновский тракт исчезал в болотах примерно в 5-7 километрах от нашего лагеря.

В первый же вечер моя молодежь, видимо решив, что теперь уже можно оторваться по-настоящему (родители-то остались далеко!), решила устроить в лагере ночной концерт «Рамштайн» с воплями и плясками. Пришлось объяснять, что люди в лагере по ночам отдыхают, поэтому шум и пляски можно устраивать или до 11 часов вечера, или не ближе чем в трёх километрах от лагеря. Уяснили. А после того, как мои бойцы начали работать, то им и вовсе стало не до ночных бдений: поесть бы, да до спальника добраться.

Начали мы работу с подготовки профилей.

Геофизический профиль – это узкая просека шириной около полуметра, прорубленная и расчищенная от деревьев и нависающих ветвей, с установленными через каждые 50 метров пикетами, около которых геофизик и проводит свои наблюдения, т.е. жмёт на кнопку прибора. Вообще-то по любому СУСН — «Справочнику сметных укрупнённых норм», ширина просеки должна быть 0,5 м для магниторазведочных работ и 0,7 метра для электроразведочных и гравиметрических, но если честно, то на подобную точность обычно не обращают внимания. Хотя «старики» рассказывали, что в давние времена по вновь прорубленным профилям ходили нормировщики с палочками именно такой длины, и не дай бог где-нибудь этой самой палочкой цеплялись за дерево или куст – приходилось бригаде перерубать профиль заново. Но времена эти давно канули в лету вместе с нормировщиками, так что единственным приёмщиком стали сами геофизики, которым просто нужно спокойно пройти по лесу вместе со своей аппаратурой и проводами. Когда-то прорубкой просек занимались специальные топобригады во главе с топографом, вооружённым буссолью (буссоль — это такой очень сильно продвинутый компас), но уже к середине 90-х годов все работы по рубке профилей были свалены на самих геофизиков: геологию стали активно «оптимизировать» и «уплотнять».

Профили на Чердынке рубили зимой, поэтому летом по ним ходить стало несколько затруднительно: на профиле торчали пеньки высотой по самые… в общем, моим пацанам примерно по пояс, которые своими поясами за эти самые пеньки и цеплялись. К тому же пикетные столбы, зимой воткнутые в снег, теперь просто валялись на земле. Так что пришлось нам для начала заняться расчисткой профилей под электроразведку. Работа не слишком сложная, но очень даже нужная.

С утра мы всей бригадой вышли на магистраль, соединяющую все профили на участки в единую сеть и по ней добрались до нужного нам профиля. Здесь наши пути расходились: я собирался идти с расчисткой в одну сторону, а работяг посылал  всей гурьбой в другую сторону, туда где профиль выходил на Бабиновский тракт, по которому они совершенно спокойно могли вернутся обратно в лагерь. Себе же я выбрал отрезок профиля, проходивший по старому вырубу, сильно заросшему мелким осинником и березняком – не самое лучшее место для махания топором.

Напоследок я ещё раз повторил ребятам, как им нужно возвращаться на что получил ответ:

— Да мы в эти места каждый год за клюквой ездим! Все кочки и деревья здесь знаем!

«Ну знают, значит знают», — решил я. Немного прошёлся с пацанами, показал, что от них требуется (рубить всё, что мешается под ногами или цепляется за волосы, а также поднимать упавшие пикеты) и отправился на свой конец профиля. Предупредив, что в лагерь они должны вернуться не позднее 8 часов вечера (у геологов это называется «контрольное время»), даже если не успеют к этому времени закончить работу. Участок который им предстояло сделать был километра два, что для четверых оголтелых пацанов – раз плюнуть.

Светило яркое июльское солнце, обещая жаркий день. Я быстро прошёл с расчисткой участок дикого леса и выскочил на заросший выруб. И вот тут меня поджидал очень большой и очень неприятный сюрприз в виде полчищ паутов, как у нас в Перми называют оводов. Если точнее, то паутами называют серых и не очень больших оводов, а крупных и зеленоглазых так и называют оводами. Впрочем, в тот момент мне стало совсем не до разбора и классификации всех этих жалящих тварей, десятками набрасывавшихся на меня со всех сторон. Буквально через полчаса тело моё начало настолько зудеть от укусов, что я прекрасно понял всех этих лошадей и коров, бросающихся с обрыва в воду, лишь бы сбежать от этой кусающейся орды.

Не зря, ох не зря писал Иван Лепёхин про дымы от оводов. Другого спасения от них, видимо, не было: энцефалитку мою они прокусывали такой с лёгкостью, будто она была сшита не из плотной ткани, а из марли; антикомариный спрей пугал их не сильнее, чем запах одеколона «Тет-а-тет», да к тому же он, попадая на укус, начинал жечь ранку ещё сильнее. В какой-то момент я почувствовал, что ещё немного и я просто не выдержу этой атаки – тело уже гудело вовсю.

Обливаясь потом и страдая от многочисленных укусов, я неожиданно вышел на берег мелкого лесного ручья. Вот это был настоящий подарок судьбы! Быстренько скинув одежду, я забрался в небольшой омуток и лёг на дно ручья.

Какой же это был кайф! Холодная вода остудила изгрызенное паутами тело, смыла пот и успокоила нервы. Повалявшись в ручье минут десять и чувствительно продрогнув, я выбрался на берег, накинул одежду и с новыми силами начал работать. На остывшее и не пахнущее потом тело пауты летели неохотно, так что следующие полкилометра я прошёл совершенно спокойно. Потом, правда, я ещё пару раз возвращался к спасительному ручью, пока, наконец-то не вышел к последнему пикету профиля.

Вернувшись в лагерь, я первым делом поинтересовался не вернулись ли мои бойцы. «Нет, — ответили мне, – Пока никто ещё не приходил». Прошла пара часов, наступил вечер – их всё ещё не было. Я начал уже всерьёз переживать: работы у них было часа на два-три, а времени прошло уже часов пять!

Наступили контрольные восемь часов вечера – пора было идти искать своих работяг. Вышли на поиски мы вдвоём с Витей Пермяковым – начальником геологического отряда. Я пошёл по профилю, а Витя рванул по Бабиновскому тракту. Встретились мы с ним на выходе с профиля на дорогу. До тракта ребята явно дошли: это было видно по прочищенному и прорубленному профилю, но куда они исчезли и где их теперь искать?!

Внезапно мы услышали голоса со стороны болота и нам на встречу вышла вся бригада в полном составе.

— Вы где были? – заорали мы с Витей.

— На болоте! – радостно заорали ребята, увидев нас. – Решили, что нужно идти туда, ну и пошли. Пока в болото не упёрлись. Пришлось обратно возвращаться.

С чувством объяснив пацанам, что голова человеку дадена не токмо шапку носить, мы повели заблудившуюся и измученную бригаду в лагерь. С тех пор парни больше ни разу не блудили, хотя ещё не один раз им пришлось ходить и на рубку и на чистку профилей – быстро научились ориентироваться.

В общем, смешные, дурные и очень весёлые ребята! В следующий раз расскажу ещё пару историй о работе на Чердынке и о Бабиновском тракте.

P.S. Написал очередную историю-воспоминание о своей работе геофизиком. Читайте, комментируйте, критикуйте - мне всегда интересно со всеми вами общаться!