Он поднялся со своего места, пошатываясь. В руке он держал тяжелый серебряный кубок, до краев наполненный темным, густым вином.
Элиф сидела, выпрямив спину, и механически пережевывала лист салата. Она слышала его шаги — шаркающие, тяжелые. Она знала, что он идет к ней, но не повернула головы. «Я — статуя. Статуи не боятся».
Кай остановился прямо за её спиной. От него несло перегаром, потом и опасностью.
— Тебе не кажется, что твое платье слишком... бледное? — прошипел он ей в ухо. — Скучное. Как и ты сама. Ему не хватает цвета.
Элиф замерла, но не ответила.
Рука Кая дрогнула — нарочито, с театральным перегибом. Кубок наклонился.
Темная струя ударила в светлый бархат платья. Жидкость хлынула на плечо, потекла по груди, впитываясь в дорогую ткань. Холод влаги обжег кожу, но визуально это выглядело иначе.
Пятно расплывалось мгновенно. На кремовом фоне темно-красное вино выглядело как свежая, глубокая рана. Как будто её только что ударили кинжалом в сердце, и кровь хлынула горлом.
— Ой, — протянул Кай, делая шаг назад, но не отводя взгляда. — Какая неуклюжесть.
Он наклонился ближе, заглядывая ей в лицо, а потом опуская взгляд ниже, в декольте, туда, где мокрая ткань теперь липла к телу, очерчивая грудь.
В его взгляде не было сожаления. Там плескалась мутная, липкая смесь родственной ненависти и чего-то еще — темного, запретного, нездорового. Он смотрел на нее не как на сестру, а как на сломанную игрушку, у которой хотел проверить внутренности.
— Посмотри на себя, — прошептал он с ухмылкой. — Теперь ты вся мокрая. И пахнешь как трактирная девка.
Слуги, стоявшие у стен, замерли, превратившись в соляные столпы. Старая экономка прижала руку ко рту. Все они ждали сценария, который повторялся годами: Элиф должна вскочить, должна заплакать, убежать, сгорая от стыда и унижения. Это была пища для Кая. Его триумф.
Тишина растянулась, как густая патока. Слышно было только, как капли вина падают с подола платья на каменный пол. Кап. Кап. Кап.
Элиф медленно отложила вилку. Звон серебра о фарфор прозвучал пугающе громко.
Она встала. Движения её были плавными, лишенными суеты. Она взяла льняную салфетку, спокойно промокнула самые крупные капли на груди, не пытаясь стереть пятно — это было бесполезно, — а просто убирая лишнюю влагу, чтобы не капало на пол.
Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Ни дрожания губ, ни слез в уголках глаз, ни румянца гнева. Холодный мрамор.
Кай ждал крика. Но Элиф лишь бросила испачканную салфетку на стол.
— Благодарю, брат, — произнесла она ровным, безжизненным голосом. — Вино все равно было кислым. Ему место на тряпках, а не в желудке.
С этими словами она села обратно. Взяла нож и вилку. Отрезала маленький кусочек мяса и отправила его в рот, продолжая трапезу, словно ничего не произошло. Словно на ней не было испорченного платья, а за спиной не стоял пьяный садист.
Ухмылка сползла с лица Кая, сменившись выражением тупого недоумения. Затем его шея начала наливаться кровью. Он багровел, раздуваясь от ярости. Его проигнорировали. Его атаку превратили в пустое место.
— Ты... — начал он, сжимая кулак, но слова застряли в горле.
Ударить её сейчас, когда она так спокойна, значило признать свое поражение.
Кай выругался, пнул ножку ее стула, так что Элиф слегка качнулась, но даже не прервала жевание, и вылетел из зала, хлопнув дверью так, что задрожали витражи.
Элиф проглотила кусок мяса. Он встал поперек горла сухим комом, но она заставила себя сделать глоток воды. Руки под столом, скрытые скатертью, сжались в кулаки так сильно, что ногти прорвали кожу до крови. Но снаружи она оставалась безупречной.
К вечеру в её покоях стало промозгло. Единственная сальная свеча на столе коптила, бросая пляшущие тени на каменные стены, словно призраки давно минувших бед собрались поглазеть на представление.
В углу, склонившись над тем же медным тазом, возилась Марта.
Воздух пах щелочным мылом и сыростью. Старая служанка терла испачканный бархат платья с таким усердием, будто пыталась стереть не винное пятно, а грехи всего этого проклятого дома. Вода в тазу давно окрасилась в грязно-розовый цвет, похожий на разбавленную кровь.
— Ох, матушка-заступница... — бормотала Марта под нос, но достаточно громко, чтобы Элиф слышала. — Ну что же это делается... Вьелось-то как, зараза, прямо в самую нитку.
Элиф сидела у окна, глядя в черноту двора. Она слышала каждое слово, каждый вздох.
— Бедная моя девочка, — всхлипнула Марта, отжимая тяжелую мокрую ткань. — Бедная вы голубка. За что он вас так? Родной брат, а хуже зверя лесного. Вся жизнь у вас — как в темнице...
Элиф медленно повернула голову. Её взгляд уперся в сгорбленную спину служанки.
— Тебе бы, голубка, мужа хорошего, — продолжала причитать Марта, не замечая перемены в воздухе. — Чтоб увез отсюда подальше, обогрел, нарядил как куколку. Чтоб любил да защищал от иродов этих... Глядишь, и расцвела бы...
Звон — это Элиф резко опустила гребень на столик.
Марта вздрогнула и обернулась. Она увидела не привычную покорную княжну, а натянутую струну, готовую лопнуть и хлестнуть по глазам.
Элиф подошла к тазу. Она двигалась быстро, бесшумно.
Её рука, тонкая и белая, рывком выдернула мокрое, тяжелое платье из рук служанки. Вода выплеснулась на пол, забрызгав юбки, но Элиф даже не моргнула.
Она сжала холодную, влажную ткань в кулаке, словно душила врага.
— Оставьте, Марта. Это бесполезно. Вино въелось навсегда. Как и всё в этом доме.
— Но, госпожа... Я ж хотела как лучше, — затрясла подбородком старуха. В её глазах стояли слезы искреннего сочувствия. — Жалко мне вас, сиротинушка вы наша... Сердце кровью обливается.
Слово «жалко» хлестнуло Элиф больнее, чем Кай.
— Не смей, — голос Элиф упал до ледяного шепота, от которого у Марты побежали мурашки. — Не смей меня жалеть.
Элиф бросила испорченное платье в угол, как грязную тряпку.
— Жалость — это яд, Марта, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Жалость делает тебя мягким. Она заставляет думать, что ты беспомощен. Что ты жертва. А жертв здесь... — она обвела рукой мрачную комнату, — ...здесь их подают к столу.
Марта отшатнулась, прижав мокрые руки к груди. Она никогда не видела свою госпожу такой. Всегда тихая, всегда послушная...
— Но кто ж пожалеет, коли не я? — пролепетала служанка.
— Никто, — отрезала Элиф. — И мне это не нужно. Мне не нужен «хороший муж», чтобы прятаться за его спиной. Мне не нужны ваши слезы над «бедной голубкой». Голубок сворачивают шеи. Я лучше буду вороном, который клюет падаль, но выживает.
Она подошла к Марте вплотную. Глаза Элиф горели сухим, злым огнем.
— Забери таз. Уйди. И никогда больше не смей оплакивать мою судьбу при мне. Если хочешь плакать — плачь о себе. О том, что ты служишь в доме убийц и трусов.
Марта, ошеломленная, схватила таз трясущимися руками и, пятясь, выскочила за дверь, бормоча молитвы.
Оставшись одна, Элиф посмотрела на свои руки. Они дрожали — не от страха, а от адреналина.
Она не была голубкой. Она не была сироткой, ждущей принца-спасителя. Эти сказки умерли вместе с матерью. Если мир хочет видеть её сломленной, она разочарует мир. Она заморозит свое сердце так глубоко, что ничья жалость, ничья жестокость больше не смогут её тронуть.
Элиф подошла к мокрому платью в углу. Красное пятно в темноте казалось черным.
— Пусть гниет, — сказала она в пустоту.
Она легла в холодную постель без слез, чувствуя, как внутри неё растет стальной стержень. Холодная сука выживет там, где добрая девочка погибнет.
Грохот разорвал небо надвое.
Это был не просто раскат грома — это был звук, с которым рушится мир. Вспышка молнии высветила комнату мертвенно-белым светом, превратив привычную мебель в зловещие силуэты чудовищ. Стены замка дрогнули.
Элиф подскочила на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, болезненно и гулко.
Ночная рубашка прилипла к мокрой спине. Но дрожала она не от холода, а от того, что гроза снаружи открыла старую дверь внутри её головы. Дверь, которую она держала на запоре десять лет.
Случайный звук — скрип ставни или далекий вой ветра — стер грань времени. Темнота взрослой спальни исчезла. Исчезло жесткое лицо шестнадцатилетней девушки.
И гром, который она только что слышала, был не громом. Это был звук тарана, ударившего в главные ворота.
Дверь детской распахнулась не от ветра — её толкнули сильные руки. На пороге стояла мама.
Маленькая Элиф сонно моргнула, сжимая в обнимку плюшевого зайца. Обычно мама приходила будить её поцелуем и шепотом. Обычно она входила плавно, шурша шелком.
Сейчас мама ворвалась в комнату как порыв бури.
На ней было дорожное платье из темной шерсти, а не ночная сорочка. Её роскошные волосы, которыми Элиф так любила играть, были туго стянуты в узел. В коридоре за её спиной метались тени и плясали оранжевые отсветы.
— Мама? — пискнула Элиф, чувствуя, как липкий страх заползает под одеяло.
Мать была рядом в один прыжок. Она не плакала. Её лицо, обычно мягкое и смешливое, застыло, превратившись в белую мраморную маску. Глаза, темные и огромные, сканировали комнату, отсекая лишнее.
— Одевайся. Быстро. — Её голос был сухим, как треск ломающейся ветки. Никаких «милая», «солнышко», «любимая». Только приказы.
Она сдернула одеяло и рывком поставила Элиф на пол. Маленькие босые ступни коснулись холодного дерева.
В комнату вползал запах. Сначала слабый, потом удушливый. Горький, едкий запах гари. Кто-то жег факелы. Или кто-то жег замок. Но сквозь эту удушающую вонь пробивался другой аромат, родной до боли в груди.
Вербена. Тонкий, лимонно-свежий запах маминых духов. И еще один запах, которого Элиф тогда не знала по имени, но который запомнит на всю жизнь — кислый, металлический запах животного страха, который человек пытается скрыть усилием воли.
— Мамочка, почему дым? — Элиф позволила натянуть на себя штанишки (мальчишеские, почему-то мамины руки выбрали их, а не платье) и теплую тунику.
— Мы играем, Элиф. В прятки. Это очень важная игра, — мама застегивала пуговицы так быстро, что одна оторвалась и покатилась по полу. Мама даже не взглянула на неё. — Мы должны уйти так, чтобы папа не нашел.
Всего несколько часов назад они сидели за ужином. Большим, светлым ужином со свечами. Папа сидел во главе стола. Он был в хорошем настроении. Он смеялся, когда Элиф испачкала нос в креме. Он сам почистил ей яблоко, срезая кожуру длинной, вьющейся спиралью. Он подмигивал маме и наливал ей вино.
Его улыбка была теплой, как очаг. Его руки были добрыми.
— Почему папа не должен нас найти?
Мать замерла на секунду. Она присела на корточки перед дочерью, взяла её лицо в ладони. Руки у мамы были ледяные.
— Потому что папа больше не водит, Элиф. Теперь он охотится.
Взгляд девочки скользнул вниз, к маминому поясу. Темная тяжелая юбка распахнулась, когда мама присела. И там, в складках ткани, пристегнутый к бедру кожаным ремешком, тускло блеснул длинный, узкий предмет.
Острый, хищный, совсем не похожий на тот столовый нож, которым папа чистил яблоко.
Элиф видела, как мама режет этим кинжалом нитки при вышивании. Но сейчас он был здесь не для ниток. Мать заметила взгляд дочери и резким движением оправила юбку, скрывая сталь.
— Сапоги. Надевай сапоги, — скомандовала она, поднимаясь.
Из коридора донесся крик. Мужской, оборвавшийся на высокой ноте. А затем — топот тяжелых сапог, бегущих по камню. Много, очень много сапог.
Мать схватила дорожную сумку, уже собранную и спрятанную под кроватью (как давно она там лежала?), и рванула Элиф за руку.
— Бежим. И что бы ты ни увидела — молчи.
Они выскочили в коридор, полный дыма. Идеальный мир, где папа улыбался и чистил яблоки, рухнул, рассыпавшись в серый пепел. Осталась только мамина рука, сжимающая пальцы до боли, запах вербены и холодная сталь, спрятанная в складках юбки.
Вспышка молнии погасла. Темнота комнаты сомкнулась обратно.
Элиф сидела в своей взрослой кровати, тяжело дыша. На щеках было мокро, но это были не слезы, а холодный пот.
С тех пор прошло десять лет. Отец больше ни разу не улыбнулся ей так, как за тем ужином. Улыбка умерла вместе с той ночью. Он смотрел на дочь и видел женщину, которая предала его, которая хотела украсть его ребенка, которая прижимала к бедру кинжал, готовая пустить его в ход против него.
— Охота еще не закончилась, мама, — прошептала Элиф в темноту. — Ты сбежала. А я осталась дичью.
Коридоры замка, которые днем казались просторными и светлыми, превратились в узкие каменные глотки. Факелы в настенных кольцах чадили, бросая на стены дерганые, пляшущие тени.
Они бежали. Дыхание матери, тяжелое и хриплое, отдавалось у Элиф в ушах.
Где-то позади и с боков гремели сапоги. Этот звук был повсюду. Железо стучало о камень, лязгали ножны. Замок проснулся не для того, чтобы защитить их, а чтобы пожрать.
Они свернули за угол, к переходу в Восточное крыло, но мать вдруг резко затормозила, подошвы ее сапог проехались по полированному камню.
Впереди, преграждая путь, стояли трое. Элиф знала их. Это были не враги, не налетчики с дорог. По центру стоял Лукас — усатый стражник, который еще вчера показывал ей, как кормить лошадей сахаром с ладони. Сейчас его лицо было перекошено азартом гончей, почуявшей кровь.
— Вот она! — заорал Лукас, указывая на них пальцем в латной перчатке.
Он не сказал "Госпожа". Не сказал "Княгиня".
— Ловите суку! — его голос сорвался на визг. — Взять ее! Князь приказал живой!
Элиф вжалась в мамину ногу. Мир перевернулся. Люди отца, их защитники, называли маму этим страшным, грязным словом.
Мать не ответила. Она даже не вздрогнула от оскорбления. Она развернулась, дернула Элиф за руку, и они побежали назад, к боковой галерее. Но сзади уже слышался топот другого отряда. Они были в ловушке.
Глаза матери заметались по коридору. Там не было дверей. Только ряд высоких старых гобеленов, изображающих битвы древности.
Она подхватила Элиф на руки — невероятно сильно, больно сжав ребра, — и метнулась к ближайшей стене. Одной рукой она отшвырнула тяжелую пыльную ткань гобелена. За ним оказалась узкая каменная ниша — старый дымоход или заложенный проход.
— Внутрь! — выдохнула мать, заталкивая дочь в темную, пахнущую паутиной щель.
Элиф попыталась схватить её за рукав, заплакать, закричать "Не оставляй меня!", но мать схватила её лицо ладонями, жестко фиксируя взгляд.
Её глаза были черными от расширенных зрачков.
— Слушай меня, — шепот был страшнее крика. — Если нас разделят — молчи. Что бы они ни делали, что бы ни говорили — не издавай ни звука. Выживи и молчи. Ты поняла?
— Молчи! — приказала она. И поцеловала Элиф в лоб. Поцелуй был холодным и мокрым от пота.
Ткань гобелена упала, отрезая Элиф от света.
Она осталась в темноте, прижатая спиной к ледяному камню. Пыль забила нос, но она, помня приказ, зажала рот обеими ладонями, давя крик обратно в горло.
Сквозь узкую щель между краем гобелена и стеной пробивалась полоска дрожащего света. Элиф прильнула к ней глазом.
Она видела коридор. Мать отошла от гобелена на несколько шагов, встав посреди прохода. Она выпрямилась. В руке у неё блестел кинжал — тот самый, что был под юбкой. Теперь она не походила на испуганную женщину. Она была похожа на волчицу, которую загнали в угол, и которая решила забрать с собой в могилу как можно больше псов.
Стражники вылетели из-за угла. Лукас и двое других. Они затормозили, увидев клинок.
— Брось железяку, ведьма! — рявкнул Лукас. — Князь с тебя шкуру спустит!
— Пусть попробует, — голос матери был ледяным и спокойным.
— А девка где? — один из стражников огляделся. — С ней же щеня было.
— Я отправила её туда, где вы её не достанете. В Ад.
Это была ложь, чтобы защитить тайник. Но у Элиф сжалось сердце.
Они навалились скопом. Мать не кричала. Элиф видела лишь мелькание теней, слышала глухие удары, звон стали и мужское рычание.
Один из стражников взвыл — мать полоснула его по руке. Но их было трое, и они были сильнее. Лукас выбил кинжал из её руки и скрутил её сзади, заломив руки так высоко, что хрустнули суставы.
Но они её недооценили. Мать резко дернула головой назад, ударив затылком Лукаса в лицо, а потом, когда хватка чуть ослабла, впилась зубами в незащищенную шею другого стражника.
Это был не укус человека. Так кусает зверь, раздирая плоть. Брызнула кровь. Стражник заорал дурным голосом, отпуская её.
Мать вырвалась. Вместо того чтобы бежать к гобелену (она уводила их от дочери!), она рванула в противоположную сторону — к высокому арочному окну в конце галереи. Ставни были распахнуты, за ними клубилась грозовая ночь и пустота.
— Держи!!! — завопил Лукас, вытирая разбитый нос.
Мать вскочила на подоконник. Ветер рванул её платье, распустившиеся волосы взметнулись черным облаком.
На секунду она обернулась. Элиф, глядящая через щель, почувствовала, что мать смотрит сквозь камень, сквозь гобелен, прямо ей в душу.
— Я свободна! — крикнула она в лицо стражникам.
Не упала. Просто откинулась в черную бездну сада, словно в воду.
Стражники подбежали к проему, высунулись наружу, сжимая факелы. Свет выхватил кусты далеко внизу, косые струи дождя, но больше ничего. Темнота проглотила её.
— Проклятье! — Лукас ударил кулаком по камню. — Князь нас убьет.
— Ищем девку? — спросил раненый, зажимая шею.
— Да нет её здесь, сумасшедшая же сказала... Ищем тело в саду! Живо!
Они убежали, топоча как стадо кабанов.
Элиф медленно убрала руки от рта. Ладони были мокрыми от слез и слюны. Она не закричала. Она не позвала маму. Она стояла в пыльной нише, слушая, как где-то далеко гремит гром, и понимала, что осталась в этом каменном мешке совсем одна.
Она выполнила приказ. Она выжила и она молчала.
И молчание это стало её второй кожей на следующие десять лет.
