Idril01

Первые странности вылезли в начале августа, когда Вадиму в приложение прилетел счёт за дачное электричество на четыре тысячи восемьсот рублей. Обычно за летний месяц с холодильником и водяным насосом набегало максимум восемьсот-девятьсот. Вадим позвонил матери выяснить, отапливает ли она в тридцатиградусную жару улицу обогревателем. Зинаида Павловна бодро ответила, что урожай яблок в этом году бешеный, поэтому она с утра до ночи гоняет электросушилку на пять поддонов и морозит смородину в старом ларе. Через неделю ребята всё-таки вырвались на дачу на одно воскресенье, предварительно предупредив мать в пятницу. На участке стоял образцовый порядок, газон был выстрижен под линейку, а в предбаннике ощутимо пахло эвкалиптовым маслом, хотя Вадим всю жизнь парится исключительно с берёзовыми вениками. В дверце холодильника стояла закрытая бутылка дорогого импортного пива за триста пятьдесят рублей, про которую свекровь спокойно сказала, что на днях заходил сосед дядя Толя чинить калитку и забыл своё угощение.

Вскрылась вся эта предпринимательская деятельность двадцать четвёртого августа прямо у меня на глазах во время обеденного перерыва. У Олиной младшей сестры намечался день рождения, и они решили снять загородный домик с баней на десять человек где-нибудь у воды. Оля открыла на телефоне популярный сайт с посуточной арендой, выставила фильтр «с баней», сдвинула карту в сторону своего же района, потому что места там знакомые и красивые, и начала листать варианты. На четвёртой строчке она вдруг замерла с ложкой супа в руке и уставилась в экран. Я заглянула через плечо: на фотографии красовалась Олина собственная веранда с плетёным креслом, стол, который Вадим в позапрошлом году лично сколотил из половой доски и покрыл морилкой, и Олины сиреневые занавески в мелкий цветочек. Заголовок гласил: «Уютный коттедж с дровяной баней у реки, тишина и шашлыки, 7 000 рублей в сутки». Профиль арендодателя назывался «Зинаида (хозяйка)», рейтинг стоял четыре и девять из пяти, а внизу висело четырнадцать восторженных отзывов с фотографиями.

Оля открыла раздел с отзывами, и мы вдвоём читали их вслух, давясь компотом. Парень по имени Кирилл писал седьмого августа: «Отдыхали двумя парами, место шикарное, уютная баня и милая хозяйка, к нашему приезду уже всё протопила, выдала пушистые полотенца и продала трёхлитровую банку малосольных огурцов за пятьсот рублей, улетели под шашлык за полчаса!». Ниже девушка Марина благодарила Зинаиду Павловну за утренние оладьи со сметаной и предупреждала будущих гостей, что хозяйка живёт тут же на участке в маленьком летнем домике у забора и ровно в одиннадцать вечера выходит просить убавить колонку. Третий комментатор хвалил удобный мангал Вадима и отмечал, что за тысячу рублей сверху ему разрешили выехать в шесть вечера вместо полудня. Оля переслала ссылку мужу в рабочий мессенджер и приписала снизу: «Почитай про свои огурцы».

Вадим перезвонил через четыре минуты, и голос у него был такой, будто он только что узнал о втором кредите. Вечером они дома разработали план захвата. Ругаться по телефону было бессмысленно, свекровь успела бы спрятать улики и сказать, что фотографии в интернете украли мошенники. Поэтому в четверг друг Вадима по его просьбе позвонил по объявлению и забронировал дом на субботу на четверых человек. Зинаида Павловна по телефону устроила ему настоящий допрос с пристрастием: уточнила возраст, спросила, семейные ли пары, строго предупредила о запрете курения в спальнях, взяла две тысячи предоплаты по номеру телефона и велела приезжать к двум часам дня. При этом в среду вечером она, как обычно, позвонила Вадиму узнать планы на выходные, услышала, что они снова заняты ремонтом, и пожелала им удачи с затиркой швов. В субботу в двенадцать тридцать Оля с Вадимом подъехали к своему участку, оставили машину за поворотом у магазина и зашли в калитку пешком. Из трубы бани шёл густой дым, на крыльце ровной стопкой лежали четыре гостевых полотенца (Оля сразу узнала свой подарочный набор со свадьбы), а сама Зинаида Павловна в нарядном велюровом костюме протирала тряпкой садовый стол.

Пауза у крыльца продолжалась секунд десять. Оля говорит, что выдержке бывшей проводницы можно только позавидовать: свекровь даже тряпку из рук выронила вполне достойно, оглядела сына с невесткой и выдала фразу, которая вошла в историю их семьи: «А чего вы молча приехали, у меня вообще-то люди к двум часам едут». Когда ей объяснили, что «люди к двум часам» стоят прямо перед ней, Зинаида Павловна вздохнула, сходила в свой летний домик у забора и вынесла оттуда общую тетрадь в клеточку. Оказалось, в конце июня к ней через сетку обратилась соседка, к которой на юбилей приехали родственники из Рязани, и попросила пустить троих человек переночевать на две ночи за пять тысяч рублей. Свекрови идея так понравилась, что она привлекла своего девятнадцатилетнего внука Дениса, пообещала ему десять процентов с каждого заказа, и парень за полчаса отснял комнаты на телефон и выложил объявление в сеть. За июль и август дачу сдали шестнадцать раз, в основном семейным парам и тихим компаниям на буднях, пока сама хозяйка с комфортом ночевала в бытовке с телевизором.

В тетрадке у Зинаиды Павловны сошлась вся бухгалтерия до последнего рубля. Общая выручка составила сто двенадцать тысяч за проживание плюс одиннадцать с половиной тысяч за растопку бани, берёзовые веники Вадима и те самые малосольные огурцы из Олиной теплицы. Свою правоту свекровь отстаивала железно: дом всё равно простаивал пустым, огурцы в теплице перерастали до размера кабачков, а она вложила в это дело свой труд, стирку белья на руках и круглосуточный контроль за порядком. В итоге после двухчасовых переговоров на веранде сошлись на мировом соглашении. Зинаида Павловна закрыла счёт за электричество на четыре восемьсот, вернула две тысячи предоплаты Вадимову другу и отдала молодым ровно шестьдесят тысяч рублей наличными (этих денег как раз хватило расплатиться с плиточником за ванную). Оставшуюся сумму она оставила себе за труды и на покупку новой теплицы из поликарбоната, которую торжественно пообещала поставить весной.

В бане в ту субботу парились уже сами Оля с Вадимом, раз уж печка всё равно была растоплена до ста градусов. Объявление Денис с сайта удалил в тот же вечер, правда, телефон свекрови за два месяца успел разойтись по знакомым отдыхающих. В октябре ей дважды звонили те самые постояльцы с эвкалиптовым маслом и слёзно просили сдать им домик на новогодние праздники за двойной тариф, обещая привезти собственные дрова и вести себя тише воды. Вадим на всякий случай повесил под конёк крыши камеру с датчиком движения, которая смотрит прямо на калитку и передаёт картинку в приложение, а Зинаида Павловна на это фыркнула и сказала, что зимой в бытовке холодно, так что до мая её курорт в любом случае закрыт на перерыв.

Подписывайтесь, если вам такие житейские истории поднимают настроение, буду выкладывать по мере готовности. Пишите в комментариях, чудили ли ваши родственники с дачами, почитаю с удовольствием.спасибо всем кто кидает донаты

Приземление на каменные плиты подвальной кухни в доме номер двенадцать на площади Гриммо вышло жестким и весьма унизительным. Грюм с глухим ворчанием сгрузил брыкающийся, отчаянно шипящий узел прямо на середину длинного деревянного стола, сдвинув локтем стопку оловянных тарелок и глиняный кувшин с тыквенным соком. За столом в этот послеобеденный час сидели Римус Люпин с газетой в руках, Нимфадора Тонкс, лениво катавшая по скатерти хлебный мякиш, и трясущийся Наземникус Флетчер, которого Молли Уизли как раз отчитывала с чугунной поварешкой наперевес. Увидев, как пыльный мешок из-под корнеплодов самостоятельно подпрыгивает на пять сантиметров от столешницы и издает изнутри приглушенный, но невероятно злобный трубный клекот, Тонкс от неожиданности выронила кружку, а ее волосы мгновенно сменили цвет с ярко-розового на цыплячье-желтый.

— Принимайте пополнение, Молли, только сначала уберите со стола вилки и все бьющиеся предметы! — прорычал Грюм, распутывая тугой морской узел на веревке своими изуродованными пальцами, пока его волшебный синий глаз бешено вращался на все триста шестьдесят градусов, проверяя потолок и углы кухни. Он увернулся от очередного тычка изнутри мешка и содрал джутовую ткань одним резким движением вниз. — Этот пернатый крестник Блэка умудрился разнести клумбу у своих родственников, довести собственного дядюшку до стрельбы крупной картечью посреди улицы и прокусить мне голенище правого сапога!

— Мать честная, да откуда же мне было знать, что эта ржавая шумерская бляха из саквояжа того очкастого историка окажется с действующим проклятием?! — заскулил Наземникус, вжимая голову в плечи и пытаясь спрятаться за широкую спину Люпина, когда на середину стола под свет газовых рожков выбрался взъерошенный, перемазанный картофельной шелухой белый гусь в криво висящих на клюве круглых очках. Воришка вытащил из кармана грязный носовой платок и принялся судорожно промокать потную лысину, косясь на поварешку миссис Уизли. — Она же просто выпала у меня из дырявой подкладки в эту проклятую гортензию, а парень возьми да и наступи на нее босой пяткой!

— Гарри, деточка, неужели это действительно ты под этими перьями?! — охнула Молли Уизли, прижимая обе пухлые ладони к щекам и со слезами на глазах разглядывая зеленую радужку за треснувшими стеклами очков, которые держались на оранжевом наросте клюва вопреки всем законам гравитации. Она осторожно пододвинула к птице блюдце с нарезанным яблочным пирогом, говоря при этом ласковым, дрожащим полушепотом, каким обычно успокаивают тяжелобольных младенцев. — Съешь хотя бы кусочек теста, милый, ты же наверняка с самого утра крошки во рту не держал у этих бессердечных маглов!

Гарри встряхнулся всем телом, отчего во все стороны полетел мелкий белый пух вперемешку с сухой землей, и с глубочайшим возмущением посмотрел сначала на пирог, а затем на съежившегося в углу Флетчера. Человеческая половина его сознания требовала немедленно схватить воришку за воротник и вытрясти из него способ обратного превращения, а гусиная натура подсказывала гораздо более простой и действенный метод расправы: вцепиться зазубренным краем клюва в мягкое ухо обидчика и выкрутить его на пол-оборота. Вытянув длинную шею вперед параллельно дубовым доскам стола, Гарри издал низкое змеиное шипение и пошел в атаку прямо по белой скатерти, оставляя за собой цепочку пыльных следов от широких перепончатых лап. Он уже почти добрался до пуговиц на жилетке побледневшего Наземникуса, когда тяжелая кухонная дверь распахнулась от мощного удара с той стороны, и в подвал на полном скаку ворвался огромный, косматый черный пес размером с приличного медведя.

Сириус Блэк, дремавший после обеда в гостиной на втором этаже в своей анимагической ипостаси, услышал сквозь половицы громкое гоготание и спустился выяснить причину переполоха, однако на пороге кухни древние охотничьи рефлексы Бродяги сработали раньше человеческого разума. При виде жирной белой птицы, которая с вызывающим клекотом топталась по обеденному столу и хлопала полутораметровыми крыльями, пес глухо зарычал, прижал уши к черепу и в один гигантский прыжок преодолел три метра каменного пола. Передние лапы с длинными нестрижеными когтями с грохотом обрушились на край столешницы, опрокинув кувшин с тыквенным соком, а слюнявая пасть с желтоватыми клыками щелкнула в двух сантиметрах от гусиного зоба — сработала старая бродяжья привычка душить зазевавшуюся дворовую птицу одним коротким рывком за шею. Гарри от ужаса подпрыгнул почти под самый потолок, сбив маховыми перьями пучок сушеного чеснока с потолочной балки, и обрушился обратно прямо на лобастую башку крестного. Восемь килограммов плотной птичьей мускулатуры помножились на ярость человека, в которого сегодня уже стреляли из ружья: Гарри растопырил оба крыла и принялся охаживать ошалевшего пса по мокрому черному носу и ушам с такой пулеметной скоростью, что по кухне пошел гулкий барабанный бой.

— Сириус, фу, назад, это же Гарри, чтоб тебя разорвало! — заорал Люпин, бросая газету в лужу разлитого сока и вцепляясь обеими руками в загривок отчаянно чихающего и мотающего головой пса. Он с огромным трудом оттащил упирающегося анимага от стола, получив при этом случайный, но весьма чувствительный удар гусиным крылом по собственному плечу. В ту же секунду черный мех втянулся в кожу, собачья морда вытянулась в осунувшееся человеческое лицо, и Сириус Блэк рухнул на каменные плиты на четвереньки, зажимая ладонью стремительно краснеющий нос.

— Мордредова мать, да у него же в сгибах крыльев свинцовые кастеты спрятаны! — простонал Сириус гнусавым голосом, осторожно ощупывая распухшую переносицу и утирая выступившие от боли слезы рукавом старой бархатной куртки. Он поднял ошалевший взгляд на стол, где Гарри грозно топтался в луже оранжевого сока, победно выгибает шею колесом и поправлял съехавшие очки о край сахарницы. — Прости, Сохатый... то есть Гарри, клянусь Мерлином, я сослепу решил, что Молли купила на рынке живого гуся к воскресному обеду, а тут этот собачий азарт в башку ударил!

Не успела миссис Уизли открыть рот для гневной тирады по поводу антисанитарии и безответственности взрослых анимагов, как из темного угла возле буфета донесся сухой, ритмичный скрежет металла о серый точильный брусок. В полосу тусклого света выступил старый домовой эльф Кикимер, одетый в свою неизменную грязную наволочку на бедрах и вооруженный огромным мясницким тесаком с широким квадратным лезвием длиной в добрый фут. Глаза эльфа с прожилками лопнувших сосудов плотоядно блестели при виде упитанной птицы на хозяйском столе, а крючковатый нос жадно втягивал запах нагретого гусиного пуха.

— Кикимер выпотрошит эту крикливую тварь прямо у раковины, да, ощиплет перышки в кипятке и опалит кожу над газовой горелкой, — забормотал эльф себе под нос с мечтательной хрипотцой, продолжая размеренно водить бруском вдоль острой кромки тесака — вжик, вжик, вжик. Он облизнул сухие фиолетовые губы и шагнул ближе к столу, совершенно игнорируя присутствие членов Ордена. — Моя бедная матушка всегда фаршировала рождественского гуся кислыми антоновскими яблоками, черносливом и рубленой печенкой, а если натереть гузку крупной солью с майораном и запекать три часа в собственном жиру, то даже осквернители благородного дома Блэков подавятся от зависти...

— А ну брось тесак на пол, старый ты живодер, пока я тебя самого яблоками не нафаршировал! — рявкнул с порога Рон Уизли, сбегая по каменным ступенькам следом за близнецами и Гермионой, которые спустились на шум потасовки. Фред и Джордж при виде лучшего друга своего младшего брата в образе огромного гусака с очками на клюве синхронно схватились за животы и согнулись пополам от беззвучного хохота, сползая по деревянной притолоке. Гарри же при слове «выпотрошит» почувствовал, как у него под плотным оперением кожа покрывается самыми настоящими гусиными пупырышками, и на всякий случай попятился за широкую спину Грюма, подальше от сверкающего стального полотна в лапах свихнувшегося домовика.

Следующие три часа превратились для Гарри в сплошное испытание нервной системы и вестибулярного аппарата, поскольку сидеть на жесткой спинке деревянного стула с перепончатыми лапами оказалось задачей практически невыполнимой — когти скользили по лакированному дереву, а тяжелый зад то и дело перевешивал назад. В конце концов он устроился в глубоком плетеном тазу для белья, куда сердобольная миссис Уизли постелила старый шерстяной плед, и принялся угрюмо чистить клювом перья на левом боку (эта процедура против его воли доставляла какое-то совершенно идиотское, успокаивающее удовольствие). В голове пятнадцатилетнего подростка крутились самые мрачные подсчеты: до слушания в Министерстве магии оставалось всего несколько дней, держать волшебную палочку плоским крылом с короткими рудиментарными пальцами под перьями он физически не мог, а перспектива явиться в зал суда Визенгамота с оранжевым клювом и весом в восемь килограммов живого мяса грозила пожизненной отправкой в птичник при больнице святого Мунго. Тем временем Гермиона Грейнджер, отобрав у дрожащего Наземникуса злополучную шумерскую брошь при помощи каминных щипцов, оккупировала фамильную библиотеку Блэков на третьем этаже и обложилась четырьмя десятками фолиантов по древним проклятиям Междуречья. В подвал доносился лишь глухой стук падающих на пол тяжелых томов да редкое чихание от вековой книжной пыли. Ровно в шесть часов вечера дверь кухни снова распахнулась, и на пороге появилась растрепанная, перемазанная сажей и чернилами Гермиона, с трудом удерживающая в руках огромный том в переплете из потрескавшейся верблюжьей кожи.

— Я нашла описание этого артефакта в «Вавилонском кодексе храмовых кар» за тысяча шестьсот сороковой год, и новости у нас просто отвратительные! — выпалила Гермиона срывающимся от волнения голосом, с грохотом роняя десятикилограммовую книгу на вытертую досуха столешницу рядом с пустой сахарницей. Она торопливо перевернула три пожелтевшие пергаментные страницы, испещренные мелкими клинописными значками и латинскими сносками на полях, после чего ткнула испачканным в чернилах пальцем в гравюру, изображавшую точно такого же гуся в окружении бородатых жрецов с котлами. — Это защитное заклятие верховного птичника богини Бау из древнего города Урук, и оно меняет саму клеточную структуру мага на уровне магического ядра, поэтому обычная трансфигурация или стандартное «Фините Инкантатем» здесь вызовут только полное выгорание нервной системы!

— Ты давай без этих заумных предисловий, девочка, говори прямо: чем расколдовать парня до четверга?! — пробасил Грюм, наклоняясь над пергаментом и с подозрением разглядывая древние каракули обоими глазами сразу. Он постучал толстым узловатым пальцем по рисунку котла, над которым вился спиральный дымок. — Если там нужна кровь какого-нибудь гиппогрифа, то у нас как раз один такой сидит привязанный в спальне матушки Сириуса на четвертом этаже!

— До четверга его расколдовать невозможно в принципе, потому что проклятие снимается исключительно курсом старошумерского эликсира обратной линьки! — отрезала Гермиона, нервно кусая нижнюю губу и переводя виноватый взгляд на плетеный таз, откуда над краем пледа торчала напряженная белая голова Гарри в очках. Ее дыхание сбилось, но она заставила себя дочитать переведенный абзац до конца. — Зелье должно томиться на медленном огне ровно девяносто суток без перерыва на основе толченого лунного камня, месопотамской руты и сока мандрагоры, причем каждую полночь, секунда в секунду, в кипящий котел необходимо бросать одно свежевыдернутое рулевое перо из хвоста самого заколдованного, иначе все варево превратится в бесполезный деготь!

— Три месяца выдирать у Гарри по перу из задницы каждую ночь?! — сдавленно переспросил Рон, чьи уши мгновенно приобрели цвет переспелого помидора, а глаза полезли на лоб от живого представления этой медицинской процедуры. Сириус рядом с ним поперхнулся воздухом, а Фред с Джорджем перестали ухмыляться и с искренним сочувствием уставились на короткий, плотный белый гусиный хвост. Сам Гарри при словах «свежевыдернутое рулевое перо» издал короткий панический вскрик на ультразвуке, судорожно поджал гузку под себя и попытался целиком закопаться в шерстяной плед, выставив наружу лишь возмущенно дрожащий кончик оранжевого клюва.

В наступившей тишине Римус Люпин молча придвинул к себе старинный фолиант, надел очки для чтения и две минуты внимательно водил пальцем по столбикам пропорций и температурных режимов, указанных древним автором. Лицо бывшего преподавателя защиты от темных искусств с каждой строчкой становилось все мрачнее, а между бровями залегла глубокая вертикальная складка. Наконец он захлопнул тяжелую крышку переплета, поднял усталые глаза на собравшихся членов Ордена и тяжело вздохнул, сцепив пальцы в замок на столешнице. По рецептуре требовалось поддерживать температуру варева с точностью до половины градуса и каждые четыре часа помешивать состав серебряным пестиком строго против часовой стрелки, читая при этом формулы на мертвом аккадском диалекте. Малейшая ошибка в дозировке лунного камня на двадцать седьмой или сорок восьмой день варки гарантированно закрепляла птичью форму навсегда, попутно лишая пациента человеческого разума и оставляя ему лишь инстинкт сезонных перелетов на юг. Во всей Великобритании существовал ровно один мастер зелий, способный вытянуть подобный трехмесячный марафон без единого сбоя, и именно в эту секунду тяжелые кованые петли входной двери наверху в прихожей издали знакомый протяжный скрип.

— Только не говорите мне, что вы собираетесь отдать моего крестника на ощип Нюниусу! — глухо рыкнул Сириус, вскакивая с табурета и сжимая кулаки так, что хрустнули суставы. Он метнул яростный взгляд в сторону каменной лестницы, по которой уже спускались быстрые, четкие шаги человека в мягких кожаных сапогах. — Этот сальноволосый ублюдок будет драть из него перья пассатижами по три штуки за раз просто ради собственного удовольствия!

Дверь кухни бесшумно отворилась, и на пороге в клубах черной дорожной мантии возник Северус Снейп, прибывший в штаб-квартиру с очередным вечерним докладом для Дамблдора. Крючковатый нос зельевара брезгливо сморщился от царившего в подвале запаха пролитого тыквенного сока, мокрой псины и птичьего двора, а черные глаза скользнули по лицам присутствующих и намертво прикипели к плетеному тазу на табурете. Секунду стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь бульканьем закипающего чайника на плите, пока профессор зельеварения сопоставлял знакомую круглую оправу, перемотанную розовым лейкопластырем, с восьмикилограммовым туловищем белого домашнего гуся, который с ненавистью буравил его взглядом ярко-зеленых глаз.

— Позвольте узнать, Блэк, каким образом умственное развитие Поттера наконец-то пришло в полное соответствие с его внешним обликом, и почему эта деревенская дичь сидит на кухонном табурете в очках вашего драгоценного крестника? — произнес Снейп ледяным, обволакивающим шепотом, в котором сквозило такое чистое, незамутненное злорадство, что у него даже уголок тонких губ дрогнул в подобии кривой усмешки. Он медленно скрестил руки на груди и шагнул к столу, однако услышав краткий и безжалостный пересказ Гермионы о трехмесячном курсе варки шумерского эликсира и необходимости держать пострадавшую птицу в двух шагах от рабочего котла в подземельях Хогвартса ради еженощного изъятия свежих хвостовых перьев, профессор зельеварения стремительно переменился в лице. Желтоватая кожа на его скулах приобрела землисто-серый оттенок, а правое веко мелко и страдальчески задергалось. Гарри же, осознав всю глубину предстоящего им обоим соседства, выбрался из таза на край стола, расправил широкую белую грудь и выдал прямо в лицо остолбеневшему Снейпу такой оглушительный, протяжный и полный мрачного торжества гусиный гогот, что у того ветром от взмаха крыльев откинуло назад обе пряди сальных черных волос.

— Чтоб мне пусто было, если эта штуковина потянет меньше чем на восемь галлеонов у старика Горбина, — пробормотал Флетчер себе под нос, поворачивая в коротких грязных пальцах массивную железную бляху с зеленоватым отливом. Он потер шершавую поверхность о штанину на колене, счищая вековую патину, и прищурил слезящийся правый глаз. На металле проступили грубо выбитые клинописные знаки и кривоватый профиль какой-то пузатой птицы с длинной шеей, которую древний мастер снабдил непропорционально широкими лапами.

За калиткой на раскаленном тротуаре послышалось знакомое шарканье стоптанных войлочных тапочек, заставившее воришку мгновенно зажать рот ладонью. Миссис Арабелла Фигг остановилась прямо напротив куста гортензии, поставила на асфальт плетеную сетку с четырьмя банками кошачьих консервов и уставилась в пустое пространство, где воздух слегка рябил от некачественно наложенных маскировочных чар.

— Я слышу твое сиплое сопение за три двора, Наземникус Флетчер, и вижу кусок твоего левого ботинка! — прошипела старуха сквозь зубы, наклоняясь к самой изгороди так, будто разглядывала тлю на пожелтевших листьях. Она нервно поправила сбившуюся на затылке седую сетку для волос и грозно постучала костяшкой указательного пальца по деревянному штакетнику. — Если ты снова бросишь мальчика ради своих грязных делишек, я лично напишу Альбусу, и тогда тебе придется иметь дело с моей кочергой!

— Полегче на поворотах, Арабелла, сижу я тут с самого утра, задницу уже об эти проклятые корни отсидел! — огрызнулся невидимый Наземникус, раздраженно дернув плечом, отчего с ветки гортензии посыпались сухие лепестки. Голос его звучал глухо и обиженно, потому что пересохшее горло драло от табачной крошки. Он попытался переложить шумерскую железяку в левый внутренний карман, где уже покоились три серебряные чайные ложки с гербом семейства Малфоев, но потные пальцы соскользнули по острому краю древней застежки. — Шла бы ты домой к своим пушистым дармоедам, пока соседи не вызвали полицию, глядя на то, как ты беседуешь с пустыми кустами посреди бела дня.

— Мои кошки несут службу куда исправнее некоторых пьянчуг! — отрезала миссис Фигг, подхватывая сетку с звякнувшими жестяными банками. Она бросила последний подозрительный взгляд на примятую траву под гортензией, развернулась на каблуках и бодро зашаркала в сторону переулка Магнолий, утирая раскрасневшийся лоб клетчатым носовым платком. Наземникус облегченно выдохнул, вытер ладони о полы пиджака и даже не заметил, как тяжелый шумерский амулет (украденный на прошлой неделе из плохо запертого саквояжа одного заезжего археолога в «Дырявом котле») бесшумно выскользнул из прорехи в подкладке. Потемневшая от времени брошь весом в добрые сто двадцать граммов упала прямо в рыхлую торфяную мульчу у самого края бетонной дорожки, повернувшись длинной острой иглой вверх. Флетчер тем временем зевнул во весь рот, поудобнее устроил затекшую спину у теплой кирпичной стены и задремал под монотонный гул соседской газонокосилки.

В доме номер четыре обстановка накалилась до предела еще с раннего утра, когда температура в прихожей достигла двадцати восьми градусов, а кондиционер в гостиной отказался включаться из-за перегоревшего предохранителя. Гарри Поттер стоял у кухонной раковины и соскребал остатки пригоревшей яичницы с чугунной сковороды, стараясь дышать через раз, поскольку из переполненного пластикового бака под мойкой тянуло протухшей дыней и луковой шелухой. За его спиной за массивным дубовым столом восседал дядя Вернон в одной майке-алкоголичке и полосатых семейных трусах, разложив на клеенке промасленную ветошь, шомпол и старое двуствольное охотничье ружье двенадцатого калибра. После того как Дадли притащили домой бледного, трясущегося и неудержимо блюющего на ковер в прихожей после встречи с невидимыми тварями в темном переулке, глава семейства Дурслей окончательно потерял покой. Вернон раскопал эту ржавую двустволку на антресолях в гараже (куда спрятал ее еще четыре года назад после позорного бегства с одинокой скалы в море, когда сумасшедший великан завязал прежнее ружье узлом, а это, купленное по случаю у списанного егеря за восемьдесят фунтов, чудом осталось лежать в чехле из-под удочек) и теперь третий день подряд начищал казенную часть до зеркального блеска.

— Я тебе русским... то есть чистым английским языком говорю, Петуния, ни один ненормальный фокусник больше не переступит порог моей собственности! — прогремел Вернон, с силой загоняя ершик в левый ствол, отчего стол жалобно скрипнул, а банка с оружейным маслом подпрыгнула на два сантиметра. Его багровое лицо лоснилось от пота, а пышные усы топорщились в разные стороны, выдавая крайнюю степень нервного истощения. Он покосился на тощую спину племянника и с отвращением сплюнул в пустую чайную чашку. — Вываливай эти очистки в пакет, парень, и тащи оба мешка к бакам у ворот, пока на моей кухне не завелись опарыши!

— Сейчас домою сковородку и вынесу, — буркнул Гарри, отключая горячую воду и вытирая мокрые ладони о собственные старые джинсы, которые держались на бедрах исключительно благодаря куску бельевой веревки. За последние десять дней он выслушал столько упреков, криков и угроз о принудительном выселении в приют для малолетних преступников, что у него выработалась глухая апатия к любым выходкам родственников. В висках до сих пор слегка постукивало после вчерашнего приступа головной боли, а в кончиках пальцев то и дело вспыхивало странное покалывание — остаточный эффект от гигантского серебряного оленя, которого ему пришлось выжать из себя до последней капли магии в том злополучном переулке. Гарри нагнулся к ведру, вытащил два туго набитых черных пакета объемом по шестьдесят литров каждый и завязал пластиковые уши двойным узлом.

— И смотри у меня, не вздумай там шептаться со своими дружками за забором! — крикнул Вернон ему вдогонку, со звоном переламывая стволы ружья и заглядывая внутрь на свет кухонной лампы. Он шумно втянул воздух ноздрями и погрозил племяннику промасленным шомполом. — Я вижу, как эти подозрительные типы в зимних пальто отираются возле фонарного столба по вечерам, но в этот раз у меня припасена картечь на кабана!

Гарри промолчал, потому что спорить с вооруженным дядей, весившим добрый центнер с четвертью, было занятием совершенно бесперспективным. Он толкнул плечом заднюю дверь, вышел на крыльцо и сразу зажмурился от ослепительного белого света, отражавшегося от свежевыкрашенной стены гаража. Воздух на улице стоял густой и неподвижный, пахло нагретым гудроном, скошенной овсяницей и хлоркой, которой тетя Петуния с утра вымыла бетонные ступеньки. Сама хозяйка дома обнаружилась в трех метрах от крыльца: она стояла в широкополой соломенной панаме и резиновых перчатках до локтей, яростно окучивая кусты гортензии тяжелой железной тяпкой на длинном ясеневом черенке.

— Ты почему волочишь мешки по плитке, неблагодарный лентяй?! — немедленно взвизгнула Петуния, стоило пластиковому дну шурша задеть край садовой дорожки. Она выпрямила длинную худую спину, оперлась обеими руками на черенок тяпки и окинула племянника таким взглядом, какой обычно приберегала для соседских собак, посмевших задрать лапу на ее почтовый ящик. По ее острому подбородку стекала крупная капля пота, но даже в такую адскую духоту накрахмаленная блузка тетки оставалась застегнутой на все пуговицы. — Подними их выше, иначе жирная жижа протечет на камни, и мне придется оттирать пятна содой до самого заката!

— Они тяжелые, тетя Петуния, тут килограммов пятнадцать арбузных корок и старых газет дяди Вернона, — устало ответил Гарри, перехватывая скользкие узлы поудобнее и чувствуя, как полиэтилен врезается в сгибы пальцев. Он сделал шаг в сторону, уступая тетке дорогу к водопроводному шлангу, и случайно сошел с бетонной плитки на полоску рыхлого торфа прямо под раскидистым кустом гортензии (откуда странным образом несло перегаром и кислым табаком, хотя Гарри списал эту вонь на гниющий компост). Левый кроссовок на его ноге — обносок Дадли сорок третьего размера, который болтался на пятке при каждом шаге — имел глубокую сквозную трещину на резиновой подошве прямо под сводом стопы.

— Меня совершенно не волнует вес нашего бытового мусора, ты живешь под этой крышей даром и обязан отрабатывать свой хлеб! — отчеканила Петуния, замахиваясь тяпкой, чтобы срубить жирный корень одуванчика, вылезший у самого бордюра. Лезвие со свистом рассекло горячий воздух в десяти сантиметрах от щиколотки Гарри. Подросток инстинктивно дернулся назад, перенося весь свой вес (плюс двенадцать килограммов отбросов в обеих руках) на левую пятку, которая с хрустом ушла в сухую землю.

Именно в эту секунду вступили в действие законы древнейшей ближневосточной магии, совершенно не учтенные Министерством магии Великобритании. Железная брошь шумерского жреца из города Урук, изготовленная во втором тысячелетии до нашей эры специально для охраны храмовых птичников богини Бау от мелких воришек, имела крайне примитивный, но безотказный механизм активации. Древнее заклятие требовало трех простых условий: прямого контакта острой иглы с кровью того, кто наступил на чужое добро, наличия неразряженного магического фона в радиусе полуметра и искреннего желания владельца участка избавиться от нахлебника. Острая бронзовая игла с железным наконечником легко прошла сквозь трещину в прелой резине кроссовка, проткнула тонкий хлопковый носок и вонзилась в пятку Гарри Поттера ровно на четыре миллиметра.

— Ай, черт, там какая-то острая железяка в клумбе! — вскрикнул Гарри, роняя оба мусорных пакета прямо на идеально подстриженный газон, где один из них тут же лопнул с влажным чавкающим звуком, вываливая на изумрудную траву гору картофельных очистков. Он попытался поджать раненую ногу, но из проколотой пятки в древний металл уже хлынула горячая кровь, насыщенная нестабильной, бурлящей магией недавно вызванного Патронуса. Брошь в земле коротко гуднула на низкой частоте, отчего у прикорнувшего за кустом Наземникуса Флетчера зазвенело в обоих ушах, а клинописные знаки на мгновение раскалились до малинового свечения.

Первым делом у Гарри пропали уши и резко просело зрение, хотя очки в круглой оправе почему-то съехали куда-то далеко вперед и вниз. Рубашка Дадли в широкую серую клетку внезапно стала невероятно огромной, тяжелой и совершенно душной, накрыв его с головой наподобие плотного брезентового мешка. Кости в руках и ногах издали сухой щелкающий звук, стремительно укорачиваясь и теряя прежнюю тяжесть, а грудная клетка, напротив, раздалась вперед мощным килем, выталкивая из легких весь запас воздуха. Спину, бока и задницу за долю секунды пронзило ощущение тысячи мелких щекотных уколов — это сквозь поры стремительно пробивались тугие белые перья с плотным подпушком, мгновенно согревшим тело до сорока одного градуса. Позвоночник в районе поясницы странно вытянулся и обзавелся подвижной гузкой, а шея выстрелила вверх длинной гибкой трубой, выпростав голову из горловины упавшей на траву футболки.

Петуния Дурсль застыла с занесенной тяпкой, наблюдая картину, которая противоречила всем канонам приличного английского пригорода и законам физики из школьного учебника. На ее глазах ненавистный племянник буквально провалился внутрь собственной одежды, оставив на газоне бесформенную кучу из джинсов, старых кроссовок и полинявшей рубашки. Секунду спустя ткань на животе зашевелилась, из широкого ворота с трудом протиснулась плоская белая голова с ярко-оранжевым клювом, на роговом наросте которого чудом зацепились и криво повисли круглые очки, заклеенные на переносице розовым лейкопластырем. Вслед за головой на свет божий выбрался сам обладатель очков — откормленный, ослепительно белый домашний гусь весом ровно в восемь килограммов четыреста граммов, с мощной грудью, коротким плоским хвостом и широкими оранжевыми лапами, снабженными плотными кожистыми перепонками.

Гарри моргнул круглыми черными глазами, которые теперь располагались по бокам головы и обеспечивали совершенно дикий обзор почти на триста градусов вокруг (он одновременно видел носок собственной левой лапы, побелевшее от ужаса лицо тети Петунии и зеленую муху, ползущую по водосточной трубе за спиной). Он попытался сделать глубокий вдох и спокойно сказать: «Тетя Петуния, кажется, я наступил на какую-то проклятую штуку, позовите миссис Фигг», — но голосовые связки в его новой длинной шее устроились совершенно иначе. Вместо человеческой речи из широкого оранжевого клюва вырвался оглушительный, трубный, вибрирующий на медных низах клекот, от которого задрожали стекла в кухонном окне.

— ГА-ГА-ГА-КХЫ-Ы-Ы! — заорал Гарри во всю мощь своих новых птичьих легких, сам пугаясь этого чудовищного базарного звука, и от неожиданности присел на коротких лапах, широко растопырив полутораметровые белые крылья. Очки на клюве жалобно звякнули и сползли к самым ноздрям, но дужки плотно застряли за челюстными суставами и не упали на траву. Птичье сердце в его груди колотилось с частотой двести ударов в минуту, а в голове царила полная каша из человеческой паники и внезапно проснувшегося инстинкта защищать свою территорию от любой двуногой угрозы в соломенной панаме.

— Вернон! ВЕРНОН, СЮДА, СКОРЕЕ! — истошно заверещала Петуния на такой высокой ноте, что соседский пес за тремя заборами отчаянно завыл в своей будке. Она попятилась назад, запуталась каблуком садовой галоши в резиновом шланге и едва удержала равновесие, выставив перед собой грязную тяпку на манер средневековой алебарды. Лицо ее приобрело цвет свежего творога, а челюсть мелко затряслась. — Он превратился! Этот выродок вывалил мусор на мой газон и обернулся гигантской уткой прямо у меня на глазах!

В доме грохнул опрокинутый кухонный табурет, послышался тяжелый топот босых ног по линолеуму, и через две секунды задняя дверь распахнулась с такой силой, что дверная ручка пробила дыру в деревянной вагонке крыльца. На пороге возник дядя Вернон в своих полосатых трусах и майке, сжимая в потных ручищах заряженную двустволку. Увидев посреди своего образцового газона кучу пустых тряпок, россыпь картофельной шелухи и огромного белого гусака в очках Гарри Поттера, который яростно вытягивал шею и шипел на его жену, директор фирмы «Граннингс» издал нечленораздельный булькающий рык.

— Ах ты ж пернатая мразь, я всегда знал, что вы там все мутанты недоделанные! — взревел Вернон, сбегая с трех ступенек крыльца с грацией разъяренного носорога и на ходу взводя оба курка, которые издали сухой металлический щелчок. Усы его встали дыбом, маленькие глазки налились кровью, а приклад ружья уперся в голое волосатое плечо. — Сейчас я из тебя рождественское жаркое сделаю прямо на этой клумбе, чертов ты колдун в перьях!

— Не стреляй в гортензии, Вернон, ты разнесешь мне все кусты и попадешь в компостный ящик! — завопила Петуния, перекрывая новое трубное гоготание племянника, который при виде направленных на него черных стволов двенадцатого калибра окончательно потерял остатки самообладания. Она перехватила черенок тяпки двумя руками и сделала выпад в сторону гуся, рассчитывая оглушить птицу плашмя и затолкать ее обратно в чулан под лестницей до приезда службы отлова бродячих животных. — Бей его прикладом по башке, пока миссис Номер Пять не выглянула со второго этажа с биноклем!

Гарри понял две простые вещи: во-первых, дядя Вернон зажмурил левый глаз и целится ему прямо в широкую белую грудь с расстояния четырех метров, а во-вторых, железная тяпка тети Петунии уже летит сверху вниз по дуге, грозя разбить очки вместе с его новым оранжевым клювом. Человеческий разум пятнадцатилетнего подростка в ужасе скомандовал падать на землю, однако мощная мускулатура восьмикилограммового гусака распорядилась иначе. Птичье тело сработало на опережение быстрее любой мысли: Гарри коротко подпрыгнул на пружинистых лапах, издал леденящий душу боевой гогот с хриплым клекотом на конце и со всего маху врезал сгибом правого крыла по ясеневому черенку теткиного инструмента.

Удар крыла взрослого гуся (способный при удачном раскладе сломать руку неосторожному лису или выбить дух из дворовой собаки) пришелся точно по ороговевшим пальцам Петунии Дурсль. Тяпка со звоном вылетела из ее побелевших рук, описала в горячем воздухе красивую параболу через невысокий штакетник и с глухим стуком воткнулась прямо в центр парадной клумбы с бегониями соседа с участка номер шесть. Сама тетка охнула, схватилась за отбитое запястье и грузно села задом прямо в кучу картофельных очистков и арбузных корок, вывалившихся из лопнувшего пакета.

В то же мгновение Вернон нажал на передний спусковой крючок, целясь в мелькнувшее белое пятно. Грянул оглушительный выстрел, от которого с крыши гаража горохом посыпались воробьи, а из ствола вылетело облако сизого дыма с резким запахом сгоревшего бездымного пороха. Заряд крупной картечи прошел в двадцати сантиметрах над плоской гусиной головой Гарри, в клочья разнес верхушку того самого куста розовой гортензии и с визгом выщербил три кирпича в гаражной стене прямо над макушкой невидимого Наземникуса Флетчера.

— Мать моя женщина, да тут живьем убивают за казенный счет! — заорал Флетчер во весь голос, напрочь забыв про конспирацию, когда ему за шиворот посыпалась горячая кирпичная крошка и ошметки цветочных бутонов. Он пулей вылетел из кустов на четвереньках, на бегу сбрасывая остатки дезиллюминационных чар, и с громким хлопком трансгрессировал прямо с середины подъездной дорожки, оставив после себя лишь легкий запах перегара и оброненную серебряную ложку с павлином на черенке.

Гарри не стал дожидаться, пока ошалевший от отдачи и внезапного появления какого-то оборванца дядя Вернон нажмет на второй спусковой крючок. Пригнув длинную шею параллельно земле и отчаянно помогая себе взмахами широких белых крыльев, он рванул через открытую калитку прямо на проезжую часть Тисовой улицы. Очки на клюве подпрыгивали в такт каждому шагу, но держались намертво, позволяя четко видеть спасительную перспективу пустынного тротуара. Широкие оранжевые перепонки с громким, сочным шлепаньем заколотили по размякшему на солнцепеке асфальту — шлеп-шлеп-шлеп-шлеп, — унося бывшего Мальчика-Который-Выжил (а ныне крайне возмущенного и чертовски громкого гусака) прочь от дома номер четыре со скоростью добрых пятнадцать километров в час. Позади него на газоне вопила измазанная арбузной мякотью тетя Петуния, дядя Вернон в одних трусах пытался перезарядить заклинившее ружье, а из всех окон тихого образцового пригорода уже высовывались остолбеневшие соседи, провожая взглядами огромную белую птицу в очках, которая неслась по осевой линии дороги и оглашала окрестности победным, совершенно хулиганским гоготом.

(Если вам понравилась глава напишите об этом)

У меня есть один конкретный сон, который работает. Когда мне снится, что у меня выпадают зубы, кто-то в семье заболевает. Я замечаю это лет с двадцати, то есть довольно давно, и каждый раз пытаюсь объяснить себе совпадением. Вчера приснилось опять: зубы, крошатся, во рту, я их держу в ладони. Проснулась с этим чувством, которое знаю наизусть, и весь день ходила и ждала.

Утром позвонила , мама рассказала что сестра отравилась, а попозже через час отца увезли в больницу.

Я прекрасно понимаю, как это звучит со стороны, и понимаю, что мозг отлично умеет подгонять: запоминает те случаи, когда сошлось, и выкидывает те, когда ничего не произошло. Я

Расскажите, у вас есть такие свои сны? Не из сонника, а именно личные, которые про вашу жизнь. Мне интересно, у многих ли есть такой один, повторяющийся, который почему-то всегда сбывается. И есть ли те, у кого наоборот: всё это ерунда, и сто раз снилось, и сто раз ничего.

Отец в больнице, вечером поеду к нему. Если кто-то в курсе, с какого раза перестают верить в такие совпадения, скажите.

Если кто-то хочет помочь донатом , буду рада. А если кто-то отпишется, то тоже все пойму.

Через неделю начались пропажи, и первое время никто их не связывал.

Пропала зарядка от телефона, белая, лежала всегда на подлокотнике. Оксана искала её полдня, ругалась с мужем, потом купила новую за шестьсот рублей. Пропала пачка таблеток от давления, свекровь, которая гостила неделю, была уверена, что сама их куда-то убрала, и очень по этому поводу переживала, потому что ей семьдесят два и она боится склероза. Пропала резинка для волос, носок, крышка от зубной паты. А двадцатого ноября пропали деньги. Шестьсот рублей, три бумажки по двести, лежали на холодильнике под магнитом, муж их оставил на хлеб.

И вот тут, говорит Оксана, в семье стало неспокойно. Потому что деньги в квартире просто так не исчезают. Муж сначала пошутил, что их взяла дочь, и дочь разревелась. Потом Оксана предположила, что это свекровь переложила, как таблетки, и свекровь оскорбилась и собиралась уезжать домой. Весь вечер они выясняли, кто чего не брал, и, по словам Оксаны, это был самый мерзкий вечер за год.

Кот при этом вёл себя странно, и это они тоже заметили не сразу. Ричард с ноября сидел перед диваном. Не лежал, а сидел столбиком, смотрел в щель между сиденьем и спинкой и иногда бил по ней лапой. Муж на него ругался. Оксана решила, что кот тоскует, потому что в доме пропал хомяк, и даже рассказала мне на работе, какой у неё чувствительный кот.

Нашли Пончика двадцать девятого ноября, через три недели, и нашли случайно. Муж решил пропылесосить под диваном, стал отодвигать и услышал внутри шуршание. Разобрали. Диван у них старый, с деревянным каркасом и пружинным блоком, и внизу под обивкой есть пустое пространство, куда хомяк пролез через дырку в углу, которую, как они потом поняли, прогрыз сам.

Там был склад. Зарядка, свёрнутая кольцом. Пачка таблеток свекрови, надкусанная по краю блистера, но таблетки целые. Носок. Две резинки для волос. Крышка от паты. Семечки, которые он, видимо, таскал из своей же клетки, потому что он к ней возвращался по ночам есть и пить, а они и не проверяли, сколько там убывает. И три бумажки по двести рублей, аккуратно сложенные и подъеденные с краёв, но вполне годные.

Сам Пончик сидел в углу этого добра. За три недели он потолстел. Оксана говорит, что он стал ощутимо шире и смотрел на них, по её словам, «как из своего дома на незнакомых людей».

Дальше их ждал отдельный сюрприз. Оксана полезла посмотреть, нет ли там ещё чего, и обнаружила проводку торшера, который стоит у дивана, перегрызенную в двух местах. Торшер к тому моменту уже две недели не включался, и муж говорил, что лампочка перегорела, и всё собирался посмотреть. Электрик, которого вызвали в субботу, посмотрел на провод и сказал, что им очень повезло, что ничего не замкнуло, и что он за двадцать лет работы на хомяка списывал первый раз.

Деньги в банке приняли, Оксана ходила специально, две бумажки обменяли без вопросов, по третьей кассир долго вертела и советовалась, но тоже взяла.

Свекрови отдельно принесли извинения. Она их приняла холодно, сказала «я же говорила, что я их не трогала», и ещё месяц припоминала. На Новый год она подарила дочке книжку про хомяков с пометкой «изучи, где они живут».

А с котом вышло обиднее всего. Ричард три недели единственный в доме знал, где хомяк, сидел и показывал им это каждый день, и его за это ругали и прогоняли с места. Когда диван разобрали и Пончика вытащили, кот подошёл, обнюхал его в руках у мужа, развернулся и ушёл на кухню. Оксана говорит, что у него было лицо человека, которого не послушали и которому теперь это неинтересно.

Пончика вернули в клетку, клетку поставили на комод и сверху положили книгу, потому что крышка у неё, как выяснилось, открывалась изнутри. Прожил он после этого ещё почти год, джунгарики вообще живут года два-три, и умер в прошлом сентябре. Диван они поменяли в феврале, и не из-за хомяка, а потому что он и так был развалюха, но Оксана признаётся, что при разборе старого они втроём лазили внутрь и всё проверяли, уже просто из интереса.

И последнее. Зарядку ту белую Оксана забрала себе, провод оказался целым, только оплётка надкусана. Она ей до сих пор пользуется на работе, и когда её спрашивают, что с проводом, она отвечает, что это хомяк, и ей никто не верит.

Если у вас животные тоже устраивали склады, расскажите.

Подписывайтесь, если заходит.