Idril01

На самом деле я была на четвёртом этаже. Я вышла из лифта, а не с лестницы, и лифт в этом доме останавливается так, что квартира напротив кажется той самой, и я прекрасно понимаю, как это звучит, но за четырнадцать дней я ни разу не посмотрела на цифру на двери, потому что зачем смотреть на цифру, если ключ поворачивается.

Дальше включилась я в своём худшем проявлении. На третий визит я заметила, что земля в горшках плотная, как асфальт, и взрыхлила её вилкой. На пятый обнаружила, что фикус стоит слишком близко к батарее, и подвинула его на полметра. Потом открыла холодильник — просто чтобы поставить туда воду, я летом ношу с собой бутылку, — и нашла там кастрюлю с чем-то, что уже начинало жить самостоятельной жизнью. Кастрюлю я вымыла. Заодно протёрла полки. Заодно выкинула три банки, у которых крышки вздулись, и вот этот момент мне потом припомнили отдельно, потому что одна банка была не просрочена, а такая по замыслу.

К концу второй недели цветы на подоконнике дали новые листья, я этим очень гордилась и даже сфотографировала.

Почты в ящике не было ни разу, и это меня, надо признать, не насторожило совершенно, я решила, что посылка застряла на сортировке, потому что у меня они застревают всегда.

Хозяйку зовут Раиса Фёдоровна, ей семьдесят один, и всё это время она лежала в больнице на Каширке, ей делали операцию на колене. Вернулась она домой в четверг, зашла в квартиру, увидела политые цветы, вымытый холодильник, переставленный фикус и записку на дверце — я оставила её на десятый день, магнитом, там было написано «полила всё, фикус отодвинула от батареи, он подгорал 🌿». Без подписи. Подписываться мне было не для кого, я же думала, что это Марина.

Раиса Фёдоровна решила, что приходила невестка.

Больше в этой квартире бывать было некому, ключ второй был у сына, сын на вахте, жена сына Оксана живёт в двадцати минутах и за восемь лет, со слов свекрови, ни разу сама не предложила помощь. И вот свекровь звонит ей и говорит спасибо. Долго, тепло, со слезой. Оксана сначала не поняла, потом сказала, что не приходила. Раиса Фёдоровна решила, что она скромничает. Оксана повторила, что не приходила. Тогда свекровь обиделась, потому что вышло, будто человек сделал доброе дело и теперь из принципа отказывается его признавать, чтобы, видимо, что-то этим показать.

Они не разговаривали одиннадцать дней. Я это знаю точно, потому что мне потом посчитали.

Попалась я по-глупому. Марина вернулась, написала мне «спасибо, ты чудо», а через час — «слушай, а фикус ты чем полила, он сдох». Фикус у неё, естественно, стоял четырнадцать дней без воды и, естественно, сдох, и четыре горшка на подоконнике тоже. Я приехала к ней разбираться, мы стояли у её двери на пятом этаже, я смотрела на замок и понимала, что он другой, с круглой личинкой, и что я его никогда в жизни не видела.

Спустились на четвёртый вдвоём. Позвонили. Открыла Раиса Фёдоровна, с палочкой.

—Здравствуйте, — говорю. — Это я вам цветы поливала.

Она смотрела на меня секунд пять, потом сказала: «Так вы не Оксана?» — и вот это было хуже всего, потому что она это сказала таким голосом, что мне сразу стало ясно, сколько всего у них там было наговорено за эти одиннадцать дней.

Сидели мы у неё на кухне часа полтора. Она мне рассказала про колено, про сына, про Оксану, про банку, которая была не просрочена, и потом позвонила невестке при мне и извинилась, и это, если честно, был самый неловкий телефонный разговор, который я слышала в своей жизни. Оксана извинения приняла холодно. По словам Раисы Фёдоровны, сейчас они общаются ровно, но та теперь при каждом удобном случае вставляет «ну, у тебя же есть кому холодильник мыть».

Про замок я потом отдельно выясняла, мне было принципиально понять, как такое вообще возможно. Слесарь из нашего ЖЭКа, к которому я приставала минут пятнадцать, сказал, что у этих старых цилиндров количество комбинаций смешное, и в одном подъезде одинаковых замков может быть штуки три-четыре, а в доме и того больше, особенно если квартиры сдавали от одного предприятия и замки ставили из одной партии. Он ещё добавил, что раньше люди это спокойно знали и не переживали, потому что красть было особо нечего. Меня это не утешило совсем.

Мариниными цветами я занималась потом сама. Купила ей новый фикус за две девятьсот, три горшка отросли обратно, четвёртый не спасли. Марина шутит про это до сих пор, уже полтора года, и когда куда-то уезжает, пишет мне адрес полностью, с номером квартиры, капслоком, и это, по-моему, уже перебор, но я молчу.

С Раисой Фёдоровной мы теперь иногда видимся. Она отдала мне отросток той самой толстянки, которая при мне дала листья, он у меня стоит на кухне и вымахал уже сантиметров на тридцать. Ключ я ей, конечно, вернула сразу, и она в тот же вечер попросила сына поменять замок, и я её очень хорошо понимаю. Колено у неё, кстати, зажило нормально, она ходит без палочки, но на пятый этаж всё равно не поднимается, хотя лифт работает, просто не любит.

Пишу я тут вторую неделю, и вот эта история у меня далеко не единственная, у меня с ориентированием в пространстве с детства какие-то свои отношения, я в школе ухитрилась заблудиться на экскурсии в двухэтажном музее. Хочу ещё выложить про то, как села в чужое такси и успела проехать два квартала, пока мы с водителем выясняли, кто из нас кого везёт, там всё действие минуты три, но мне до сих пор неприятно вспоминать. Вторая история длинная и злая, про курсы английского, куда я ходила два месяца в группу, в списках которой меня вообще не было, и никто за два месяца мне об этом не сказал, включая преподавателя. Есть ещё одна, семейная, но там мама, а мама читает всё подряд, так что пока думаю.

Подписывайтесь, в общем, если такое заходит, я это всё потихоньку выложу, я не быстро пишу. Такси, наверное, будет следующим, оно у меня почти готово, я только концовку никак не вытяну, потому что в реальности она получилась какая-то никакая.