Idril01

Железная калитка со скрипом распахнулась от сильного пинка ноги в белом лакированном сандалии, и во двор под виноградную беседку ввалилась целая экспедиция. Впереди гордо вышагивала бывшая золовка Анжела в леопардовом сарафане и соломенной шляпе шириной с автомобильное колесо, хотя на суде при разводе пять лет назад именно эта родственница громче всех требовала отобрать у Риммы даже старую микроволновку. Следом за Анжелой шел ухоженный тридцатилетний мужчина с рыжей бородкой, собранным на макушке хвостиком и розовым надувным фламинго под мышкой, а замыкал шествие шестнадцатилетний сын Анжелы от первого брака Денис, который согнулся в три погибели под тяжестью четырех огромных пластиковых чемоданов.

— Риммочка, принимай родню на три недели, мы к тебе прямо с утреннего поезда на такси домчали! — радостно пропела Анжела, сходу срывая с ветки гроздь еще зеленого винограда и выплевывая кислые ягоды прямо на коврик у крыльца. — Гостиницы у вас тут совсем стыд потеряли, просят по двенадцать тысяч в сутки за обычный номер, а ты все равно одна в трех комнатах кукуешь. Знакомься, это мой гражданский супруг Эдуард, он крупный специалист по криптовалютным биржам и тренер по солнечному дыханию, так что нам с ним потребуется твоя спальня с кондиционером и окнами на южную сторону.

— С какой это радости я должна уступать свою кровать бывшей родственнице и незнакомому бородатому мужику с резиновой птицей? — поинтересовалась Римма Геннадьевна, направляя тугую струю холодной воды из шланга в сантиметре от белых сандалий Эдуарда. — Мы с твоим братом развелись еще при старом курсе доллара, меня в вашем семейном чате в тот же вечер заблокировали, поэтому разворачивайте свой табор обратно к вокзалу. За забором через два квартала отличная автобусная остановка с лавочкой и видом на бухту совершенно бесплатно пустует.

В эту секунду шестнадцатилетний Денис, стоявший на солнцепеке в теплой дорожной толстовке, тихо охнул, выронил из побелевших пальцев ручку последнего чемодана и начал медленно сползать по кирпичной стенке летней кухни от теплового удара. Анжела даже головы в сторону сына повернуть поленилась, зато Римма Геннадьевна мгновенно бросила шланг на траву, подхватила пацана под локти и усадила в густую тень под ореховое дерево. Посмотрев на натертые ремнями плечи племянника, который тащил на себе весь багаж маминого кавалера от самого вагона, хозяйка дома прищурилась и резко переменила тактику.

— Ладно, заносите свои баулы во двор, раз уж мальчишка у вас вместо грузового ослика работает, — сухо скомандовала Римма Геннадьевна, отпаивая Дениса холодной колодезной водой из ковшика. — Только учтите местные санитарные правила: в моей спальне живет карантинный удав из зоопарка на передержке, так что вы с Эдуардом размещаетесь в садовой пристройке возле курятника, а Денис ляжет на диване в прохладной гостиной под вентилятором. Кому условия моего пансионата кажутся суровыми — такси до вокзала вызывается за две минуты.

Через полчаса пришедший в себя Денис уже уплетал на кухне большую тарелку домашнего борща со сметаной и жареными пирожками, пока Анжела с Эдуардом расставляли в пристройке кольцевые лампы и штативы для съемок красивой курортной жизни. Вскоре на пороге кухни возник сам криптовалютный деятель в одних шелковых плавках с золотыми якорями и потребовал у хозяйки нарезать ему спелого манго для утреннего прямого эфира с подписчиками. Узнав, что из южных плодов в доме имеются только моченые яблоки и кабачки с грядки, Эдуард недовольно поморщился и попросил дать ему какое-нибудь импортное масло для быстрого бронзового загара, чтобы в кадре его грудь блестела как у владельца морской яхты.

— Для дорогого гостя лучшего средства из запасов отдать совершенно не жалко, — ласково улыбнулась Римма Геннадьевна и достала из ветеринарного ящика в кладовке пузатый темный флакон со стертой этикеткой. — Мне эту вытяжку знакомый ихтиолог по большому блату из Турции привез специально для притягивания южного солнца и разглаживания морщин. Натираться надо от души, в три густых слоя от шеи до пяток, и сразу идти на центральный пляж в первый ряд лежаков, чтобы загар прилип намертво за десять минут.

Эдуард радостно вылил на себя половину флакона прямо у крыльца, тщательно растер густую маслянистую жидкость по животу и бедрам и зашагал на набережную снимать обучающий ролик про миллионные доходы, даже не подозревая, что из-за заложенного после поезда носа совершенно перестал чувствовать запахи. В темном пузырьке находился концентрированный рыболовный аттрактант на основе вытяжки из тухлой черноморской ставриды, кальмарового жира и перебродившей креветки, которым в сафари-парке приманивали сомов и кормили пеликанов. Стоило намазанному тренеру лечь на арендованный белый шезлонг посреди переполненного городского пляжа и включить камеру телефона, как с волнореза сорвалась стая из двухсот голодных морских чаек, а со стороны чебуречной с радостным лаем примчались четырнадцать бродячих барбосов во главе с лохматым дворовым волкодавом.

Вернулся домой солнечный миллионер через два часа пешком по кустам, прикрываясь куском картонной коробки из-под арбузов, поскольку шелковые плавки с якорями собаки стянули с него прямо в прибое на глазах у трехсот отдыхающих с видеокамерами. Весь вечер Анжела мазала рыдающему жениху искусанные чайками бока зеленкой и грозилась написать жалобу в прокуратуру на дикую природу. Римма Геннадьевна с сочувственным лицом подносила пострадавшему лед в грелке, однако ночью, выйдя с Денисом проверить засов на калитке, заметила в освещенном окне пристройки любопытную сцену: пока утомленная Анжела крепко спала после трех бокалов домашнего вина, измазанный зеленкой Эдуард тихонько вытаскивал из ее сумочки золотую цепочку с кулоном и переводил себе через банковское приложение ее отпускные деньги, одновременно договариваясь по голосовой связи о переезде к какой-то обеспеченной даме из Краснодара.

— Тетя Римма, да этот же жулик у мамки последние деньги с карты ворует, которые мне на покупку ноутбука для учебы в техникуме отложили! — прошептал побелевший от обиды Денис, сжимая кулаки у водопроводной колонки. — Давай я сейчас возьму черенок от тяпки и запру его в сарае до приезда участкового!

— Тяпкой махать — это метод для дилетантов, племянник, мы с тобой сработаем строго по науке, — тихо ответила ветеринар, которая за две минуты уже записала все ночные махинации жениха со звуком через мощный объектив служебной фотоловушки для наблюдения за дикими кабанами. — Если твоей матери просто рассказать на словах, этот рыжий сказочник наплетет ей про секретные вложения в акции, она ему еще и фамильные серьги сама отдаст. Иди подключай флешку с записью к большому телевизору в зале, а я пока надену рабочий костюм дезинфектора и проведу молодым утренний медицинский осмотр.

В семь часов утра дверь садовой пристройки распахнулась от пинка резинового сапога, и перед сонными гостями предстала Римма Геннадьевна в желтом герметичном комбинезоне, противогазе с гофрированной трубкой и с ранцевым опрыскивателем за спиной. Стянув с головы резиновый шлем, хозяйка загробным голосом объявила, что в лаборатории сафари-парка только что подтвердилась вспышка африканской чешуйчатой лихорадки у тех самых перепелок, которых Анжела с Эдуардом вчера вечером съели на ужин под виноградником. Для наглядности она ткнула пальцем в зеленые от зеленки и птичьих клювов пятна на спине Эдуарда и сообщила, что при такой сыпи у заболевших за сутки выпадают все волосы на голове и расшатываются зубы, поэтому она уже вызвала спецмашину для закрытия обоих в инфекционном бараке на сорок суток.

Схватив чемоданы и розового фламинго в охапку, перепуганные курортники выскочили в гостиную хозяйского дома, собираясь бежать на вокзал через заднюю калитку, и тут прямо перед их носом Денис нажал кнопку воспроизведения на большом экране телевизора. На четкой ночной записи со звуком во всех подробностях было видно, как Эдуард прячет в свой носок золотую цепочку Анжелы, переводит себе на счет сорок восемь тысяч рублей с ее телефона и вполголоса жалуется краснодарской знакомой, как ему осточертело изображать любовь перед глупой воронежской теткой ради бесплатного отдыха на море. Дослушав это признание до конца, Анжела мгновенно забыла про африканскую лихорадку, побагровела и молча взяла с плиты тяжелую чугунную сковородку.

Следующие десять минут Римма Геннадьевна с Денисом и попугаем Прокурором с большим удовольствием наблюдали с веранды, как бывшая золовка гоняет криптоинвестора вокруг грушевых деревьев, охаживая его по пятнистой спине его же собственным алюминиевым штативом для телефона. Под угрозой чугунной сковородки Эдуард прямо на садовой дорожке вытряхнул из носка золотую цепочку, вернул все украденные сбережения вместе со своей личной заначкой за проданный весной мопед и, перемахнув через двухметровый забор из профнастила, в одних сланцах умчался в сторону выезда из города. Выпустив пар, Анжела вдруг снова вспомнила про выпадение волос от перепелиного вируса, сунула сыну в карман пятнадцать тысяч рублей на обратный билет и уже через четверть часа мчалась в такси к железнодорожному вокзалу, чтобы быстрее сдать анализы в родной воронежской поликлинике.

Оставшиеся полтора месяца лета в доме Риммы Геннадьевны прошли в образцовом порядке и согласии. Денис остался жить у тетки до конца августа, устроился к ней в сафари-парк помощником смотрителя за морскими котиками и за шесть недель на свежем воздухе, домашней кухне и ежедневных заплывах вытянулся на четыре сантиметра и набрал пять килограммов крепких мышц. Двадцать девятого августа Римма Геннадьевна посадила загорелого, возмужавшего племянника в купе поезда с новым мощным ноутбуком в сумке (купленным на его честную зарплату в зоопарке и изъятую заначку сбежавшего жениха), дала ему в дорогу корзину свежего инжира и взяла твердое обещание приехать на подработку следующим летом. А бывшая золовка Анжела с тех пор объезжала Геленджик стороной за триста километров и всем воронежским подругам рассказывала, что чудом спаслась из опасной карантинной зоны, где дикие чайки сбиваются в стаи и охотятся исключительно на богатых мужчин.

— Вот еще глупости придумал, — фыркнула Инга Борисовна, отправляя в рот кружок колбасы с крупным черным перцем. — У меня завтра пятница, смена с семи утра на приемке говяжьих полутуш, после чего запланированы сериал про следователей и педикюр в компании кота. Позвони будущим родственникам и скажи честно, что жених временно вышел из строя, пусть сдают билеты в кассу и сидят у себя на Фонтанке до самого лета. Тем более я эту твою Алину видела ровно один раз в коридоре три минуты, когда она тебе зимние ботинки заносила и от страха дважды уронила зонтик в кошачью миску.

— Тамара Львовна билеты сдавать откажется даже при наводнении! — взвизгнул Павлик так тонко, что сосед по палате со сломанной ключицей вздрогнул во сне. — Мать у Алины преподает историю этикета в частном лицее, а отец пишет книги про французскую геральдику, они к этому визиту полгода готовились! Если их завтра вечером прилично встретить в твоей двушке станет некому, Тамара Львовна объявит нас необязательными дикарями, увезет дочь обратно в Петербург и закроет вопрос с браком навсегда! Алина уже поехала к тебе домой отвозить фамильную скатерть, запасные ключи я ей утром отдал — умоляю, притворись на один вечер тихой московской интеллигенткой!

В девятом часу вечера Инга Борисовна открыла дверь своей квартиры в Текстильщиках и обнаружила будущую сноху на краю обувной тумбочки в прихожей. Двадцатитрехлетняя Алина весила килограммов сорок пять вместе с мокрыми кедами, играла на второй флейте в каком-то муниципальном оркестре и выглядела так, словно ее три недели держали в запертом чулане на сухарях. На коленях девушка судорожно сжимала картонную коробку с накрахмаленным столовым бельем, а вокруг ее тонких лодыжек мрачно ходил кругами совершенно лысый канадский сфинкс по кличке Шницель, явно прикидывая, за какое место эту бледную гостью удобнее цапнуть.

— Здравствуйте, Инга Борисовна, я тут до вашего прихода ботинки снимать побоялась, чтобы паркет уличной сыростью случайно не испортить, — затараторила Алина, вскакивая по стойке смирно и протягивая сложенный вчетверо листок из блокнота. — Мама прислала курьером парадные приборы девятнадцатого века и утвержденное меню на завтрашний вечер. Тут в списке белая спаржа на пару, перепелиные яйца пашот и мусс из сельдерея на обезжиренном йогурте, я все продукты сама утром куплю и приготовлю, вы только разрешите вашей плитой воспользоваться.

Инга Борисовна молча взяла бумажку двумя пальцами, прочитала про сельдереевый мусс и посмотрела на прозрачные уши невесты. В наступившей тишине желудок второй флейты внезапно издал такой протяжный, трубный вой голодного зверя, что бесстрашный кот Шницель от неожиданности подпрыгнул на всех четырех лапах и задом уехал под вешалку. Девушка залилась густой краской до самых корней русых волос и попыталась прикрыть живот коробкой со скатертью.

— И давно ты, радость моя, последний раз горячую пищу видела? — деловито осведомилась хозяйка квартиры, отправляя распечатку высокого этикета прямиком в мусорное ведро под раковиной. — Только врать мне с порога брось, я на приемке живого веса двенадцать лет отработала и истощение второй степени определяю с закрытыми глазами через зимнее пальто.

— Полтора месяца назад, — еле слышно пискнула Алина, опуская плечи. — Мама сказала, что в кружевном платье с открытыми ключицами я буду смотреться дебелой провинциалкой, поэтому посадила меня на питьевой курс из огуречной воды и молотого шпината. Она мне каждый вечер в восемь часов по видеосвязи звонит и заставляет вставать на напольные весы перед камерой.

Через пятнадцать минут на кухонном столе шкварчала чугунная сковородка домашних пельменей, обжаренных на сливочном масле до хрустящей золотистой корочки, рядом возвышалась банка деревенской сметаны тридцатипроцентной жирности, а в граненой рюмке темнели пятьдесят граммов густой домашней наливки на черноплодной рябине. Инга Борисовна стукнула кулаком по клеенке и приказала съесть все до последней крошки под угрозой немедленного звонка Павлику с родительским запретом на поход в ЗАГС. После двенадцатого пельменя и выпитой залпом черноплодки с тихой петербургской флейтисткой произошла удивительная перемена: щеки у нее порозовели, взгляд приобрел живую наглость, она закинула ногу на ногу, почесала пузо пригревшемуся на ее коленях лысому Шницелю и вдруг с чувством выдала такое трехэтажное боцманское выражение в адрес шпинатной воды, что главный технолог мясокомбината поперхнулась чаем от искреннего восхищения.

— Ого, вот это у нас голосок прорезался после мясного бульона, — крякнула Инга Борисовна, подливая гостье еще на два пальца рябиновой микстуры. — Павлик мне плел, будто ты воздушная барышня из филармонии и от любого грубого слова в обморок валишься. Колись давай, чем по жизни занимаешься, когда маменька в камеру телефона за твоими ключицами следить перестает?

— Ненавижу я эту дудку оркестровую всеми печенками, меня туда в шесть лет силком запихнули ради красивых фотографий для маминых подруг, — с отчаянной веселостью выдохнула Алина, отправляя в рот сразу два поджаристых пельменя. — Там оклад двадцать восемь тысяч грязными, на одни проездные да канифоль еле хватает. Я уже второй год по ночам запираюсь в платяном шкафу под ватным одеялом и записываю звуковые эффекты для корейских компьютерных игр про зомби-апокалипсис! Покупаю на рынке сырые куриные шеи, кочаны капусты и спелые арбузы, ломаю их плоскогубцами и бью киянкой перед студийным микрофоном, чтобы получался сочный хруст раздробленных костей у монстров — корейцы мне за это двести десять тысяч в месяц переводят, я с этих гонораров наш взнос за ипотеку накопила, только родителям признаться боюсь до полусмерти, иначе Тамара Львовна прямо за столом ляжет помирать с сердечным приступом!

Инга Борисовна долго молча смотрела на будущую родственницу, которая по ночам зарабатывала солидные валютные гонорары расчленением куриных шей в шкафу, и поняла, что девку надо отбивать у родни любой ценой. Такая практичная сноха с крепкой психикой и твердым знанием птичьей анатомии была редчайшей удачей для их семьи. Хозяйка решительно убрала пустую сковородку в мойку, отправила осоловевшую Алину спать на диван в большую комнату и пообещала, что завтрашний званый ужин пройдет строго по государственному стандарту высшей категории.

В субботу ровно в восемнадцать ноль-ноль дверной звонок выдал короткую требовательную трель, и на порог ступили долгожданные гости с берегов Невы. Эдуард Вениаминович щеголял в твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях и шелковом шейном платке, хотя на улице стояла майская духота под двадцать пять градусов, а шедшая следом Тамара Львовна габаритами напоминала двухкамерный холодильник «ЗиЛ», украшенный ниткой бус из дикого янтаря величиной с грецкий орех. Первым делом дама придирчиво осмотрела стандартную прихожую брежневского дома, ткнула мыском зонтика в сторону вышедшего познакомиться кота Шницеля и громко осведомилась, травят ли в юго-восточном округе Москвы облысевших подвальных крыс.

— Это редкая канадская порода за сорок тысяч рублей, мама, — тихо подала голос из коридора Алина, которую при виде родительницы снова начало мелко потряхивать. — Проходите, пожалуйста, в гостиную, Инга Борисовна с самого утра готовила угощение к вашему приезду.

— Алина, немедленно разверни плечи и убери этот заискивающий тон подавальщицы из привокзального буфета! — зычно оборвала дочь Тамара Львовна, грузно усаживаясь во главе стола на фамильную скатерть. — Павел, конечно, поступил крайне легкомысленно, угодив на операционный стол накануне столь ответственного семейного совета, в наше время воспитанные молодые люди умели планировать свои недуги заранее! Надеюсь, хотя бы вы, Инга Борисовна, разделяете наше стремление к высокой культуре быта — Павел упоминал по телефону, будто вы заведуете закрытой лабораторией биохимических технологий питания?

— Именно так, руковожу главным производственным участком с утра до ночи, — скромно улыбнулась хозяйка дома, пододвигая гостям фарфоровое блюдо, где аккуратной горкой лежал розовато-серый паштет, украшенный веточками петрушки и ягодами моченой брусники. — Угощайтесь с дороги, дорогие сваты, специально к вашему визиту выписала со спецсклада экспериментальный террин по старофранцузской рецептуре с мускатным орехом и коньячными спиртами. Алина, детка, бери горячий багет и намазывай себе от души, тебе перед свадьбой поправляться пора.

— Алине мучное запрещено категорически, у нее от одного запаха дрожжевого теста щеки из-за спины видно становится! — отрезала Тамара Львовна, перехватывая корзинку с поджаренным хлебом и накладывая на свою тарелку сразу три полные ложки паштета. — Боже правый, Эдуард, ты только оцени эту бархатную текстуру! Сразу узнается благородная утиная печень с легкой трюфельной ноткой, какую нам подавали в Лионе в две тысячи двенадцатом году, когда тебя еще приглашали выступать на геральдических чтениях!

Эдуард Вениаминович важно причмокнул губами, подлил себе красного сухого вина в хрустальный бокал и пустился в десятиминутные рассуждения о том, как тяжело коренным петербуржцам с утонченными рецепторами переносить грубую московскую стряпню. Под эту неторопливую лекцию супруги на пару умяли почти полкило паштета до чистого фарфорового дна, периодически поругивая притихшую дочь за сутулую спину, заурядные музыкальные данные и слишком широкие щиколотки, из-за которых приличного жениха в культурной столице сыскать так и не удалось. Когда Эдуард Вениаминович вытер тарелку последним кусочком французской булки и благодушно потянулся за зубочисткой, Инга Борисовна неспешно достала из кармана домашнего кардигана помятую пергаментную этикетку с синим штампом отдела технического контроля и положила ее прямо рядом с солонкой.

— Душа радуется смотреть, как знатокам Лиона зашла наша вчерашняя вторая смена, — ласково сообщила главный технолог, постукивая наманикюренным ногтем по заводской маркировке. — Вы только что с завидным аппетитом приговорили четыреста пятьдесят граммов ливерной колбасы «Буренка экономная» категории «В» по себестоимости сто тридцать восемь рублей за килограмм в оптовой отгрузке. Французская утка туда при всем желании попасть затруднилась бы, поскольку по технологической карте внутри сорок процентов вареного коровьего вымени, эмульсия из свиной шкурки, жирная щековина и чесночный ароматизатор — я вчера лично фарш проверяла и норму нитритной соли утверждала.

Эдуард Вениаминович застыл с зубочисткой у открытого рта, приобрел цвет вареной спаржи и судорожно схватился за стакан с минералкой, пытаясь смыть с языка послевкусие коровьего вымени. Тамара Львовна пошла багровыми пятнами до самых янтарных бус, с грохотом бросила на скатерть старинную вилку и набрала полную грудь воздуха для уничтожающей отповеди.

— Да как вы смеете травить приглашенных людей отходами скотобойни, хабалка цеховая?! — рявкнула преподавательница изящных манер так громко, что на кухне жалобно звякнули трехлитровые банки на антресолях. — Я с порога поняла, в какую ужасную среду попала моя наивная девочка! Алина, сию же минуту вставай из-за этого стола, сгребай в коробку наше фамильное дворянское серебро и вызывай такси, мы уезжаем в гостиницу и забираем заявление из ЗАГСа!

— С дворянским серебром девятнадцатого века тоже конфуз вышел, Тамара Львовна, — ровным голосом продолжила Инга Борисовна, переворачивая брошенную свахой тяжелую вилку черенком кверху под свет люстры. — У меня первый муж пятнадцать лет отслужил экспертом в отделе по борьбе с кражами антиквариата и приучил меня всегда разглядывать обратную сторону чужих семейных реликвий перед мытьем посуды. Кто-то из ваших титулованных предков поленился до конца сточить напильником казенную советскую выштамповку пятьдесят шестого года: тут на мельхиоре отлично читаются буквы «Столовая № 8 треста Ленметрострой, инвентарный номер четыреста двенадцать».

В гостиной повисла такая густая тишина, что стало слышно, как этажом выше у глуховатого пенсионера бубнит спортивный канал и как тихонько прыскает в ладошку осмелевшая Алина. Эдуард Вениаминович с немым укором уставился на супругу, которая четверть века попрекала его историями про своего прадеда из тайных советников, а Тамара Львовна растерянно захлопала ресницами, в одну секунду лишившись главного фамильного козыря. Инга Борисовна оперлась локтями о стол и перешла к заключительной части переговоров.

— Значит, условия у нас будут такие, уважаемые потомки метростроевцев, — четко проговорила хозяйка квартиры, загибая пальцы. — Дочь ваша давно совершеннолетняя, зарабатывает двести с лишним тысяч в месяц озвучкой корейских чудовищ и половину будущей квартиры оплатила из своего кармана, так что командовать ее ключицами и проверять вес по телефону с сегодняшнего вечера запрещается навсегда. Либо вы сейчас мирно допиваете чай с лимоном, оставляете молодым на тумбочке пухлый конверт на свадебное путешествие и впредь приезжаете в гости строго по предварительному согласованию на майские праздники, либо я беру на комбинате две недели отгулов. Приеду к вам на Васильевский остров жить вместе с лысым котом и полным чемоданом теплой ливерной колбасы третьего сорта — даю слово технолога, через трое суток вы у меня оба начнете жареные пельмени с хлебом по ночам таскать и боцманскими частушками разговаривать.

Ровно через двенадцать минут чета петербургских ценителей прекрасного торопливо грузилась в подъехавшее такси у парадного крыльца, хотя до отправления ночного поезда оставалось больше четырех часов. На обувной полке в прихожей белел пухлый подарочный конверт, перетянутый двойной аптечной резинкой, а двери старого лифта еще долго гремели в шахте после столь стремительного отступления гостей.

Ближе к полуночи Инга Борисовна и Алина сидели в теплых махровых халатах на узком застекленном балконе, забравшись с ногами на деревянный ларь для картошки. На подоконнике между горшками с геранью стояла открытая пластиковая коробка с магазинным тортом «Прага», который они дружно вычерпывали прямо с картонки большими столовыми ложками, запивая горячим несладким чаем из пивных кружек. Сфинкс Шницель, замотанный по уши в пуховый платок, блаженно спал на коленях у невесты и громко тарахтел на весь балкон.

На табуретке зажужжал забытый смартфон с треснутым защитным стеклом — звонил из хирургического отделения измученный неизвестностью Павлик, которому медсестра на ночь вколола двойное обезболивающее. Инга Борисовна нажала кнопку громкой связи, зачерпнула ложкой самый большой масляный цветок с середины торта и подмигнула будущей невестке, которая в этот момент с профессиональным азартом прикидывала, какой роскошный звук лопнувшего черепа гоблина получится для новой корейской игры, если раздавить пяткой грецкий орех на балконной плитке.

— Мам, ну чего вы там трубку не берете четвертый час, у меня от волнения сейчас второй шов разойдется! — зашептал из динамика слабый голос сына. — Тамара Львовна сильно кричала из-за моей операции? Вы хоть нашли общий язык с Алиниными родителями?

— Душа в душу посидели, сынок, знакомство прошло по высшему государственному стандарту, — ласково ответила Инга Борисовна, отправляя шоколадный крем в рот. — Паштет твоему будущему тестю так полюбился, что я им три батона с собой в купе завернула для укрепления междугородних связей. Ты там лежи смирно, пей свой кефир и запоминай новое семейное правило: если я хоть раз от Алины услышу слова «диета», «сельдерей» или «напольные весы», мы с ней забираем вашу квартиру себе под звукозаписывающую студию, покупаем молотки для арбузов, а тебя прямо из больницы отправляем грузовым поездом в Петербург на перевоспитание к Тамаре Львовне.

— Отлично, оставляйте их себе на баланс, — легко согласился дед и развернулся к выходу. — Мне же проще будет. Дома у меня из продуктов только две банки кильки в томате и позавчерашний суп с перловкой, а на раскладушке в маленькой комнате лежит разобранный карбюратор от «Жигулей». Пусть живут в учительской. Заодно проверите на практике свой педагогический диплом, когда у младшей в три часа ночи начнется икота от нехватки теплого миндального молока.

Завуч побледнела, представив себе ночевку в компании двух школьниц на кожаном казенном диване, и уже через минуту лично запихивала детские рюкзаки на заднее сиденье квадратной темно-синей «Вольво» девяносто четвертого года выпуска. Герман удовлетворенно крякнул, пнул ногой примотанный медной проволокой к фаркопу глушитель и сел за руль.

— Ну что, узницы совести, пристегивайтесь давай, — скомандовал он, поворачивая ключ в замке зажигания так, что старый двигатель рявкнул на весь переулок. — Кто из вас двоих стукач и будет жаловаться матери при первом же звонке из турецкого каземата?

Старшая Майя молча ткнула пальцем в младшую сестру, а Соня честно подняла ладошку в кашемировой варежке. Герман одобрительно кивнул в зеркало заднего вида и вырулил со школьного двора.

— Ценю откровенность в деловых вопросах. Значит, будешь нашим пресс-секретарем и станешь врать родителям, что мы едим пророщенную пшеницу три раза в день. Учтите на берегу: я человек дикий и к детям совершенно непривычный. Ваша мать всю жизнь пыталась пристроить меня к семейному очагу, тогда как я всю жизнь хотел двухтактный лодочный мотор «Ямаха» на пятнадцать лошадей и чтобы меня никто не трогал на Клязьминском водохранилище. Мотора у меня до сих пор нет, зато полный задний диван родственников образовался.

Двухкомнатная сталинка деда встретила девочек густым запахом сосновой канифоли, жареного лука и старой кожи. Вместо привычной белой мебели вдоль стен до самого потолка громоздились черные концертные колонки с потертыми углами, на подоконниках лежали мотки проводов и паяльники, а поперек коридора распластался невероятно толстый и грустный бассет-хаунд. Девочки замерли у порога, прижав к себе рюкзаки.

— Знакомьтесь, это Сабвуфер, — сказал Герман, перешагивая через собаку, которая даже ухом поленилась пошевелить. — Псу девять лет, весит он тридцать шесть килограммов и презирает всех живых существ, кроме мясника на Даниловском рынке. Кусаться ему лень, однако тапки он слюнявит с особым цинизмом. Располагайтесь на диване в большой комнате, только на гитары садиться запрещаю — гриф погнете, и мне придется сдать вас в интернат при цирковом училище.

Внучки осторожно прошли в гостиную, трижды протерли край кожаного дивана антибактериальными салфетками и синхронно достали из сумок планшеты. Рядом с собой на табуретке они тут же установили компактный ультразвуковой увлажнитель воздуха с лавандовой водой и голубой подсветкой — мать строго-настрого велела включать его в любом помещении, чтобы дочки избежали контакта с токсичной городской пылью. Герман заглянул в комнату с кухни, держа в руке трехлитровую банку с мутным огуречным рассолом.

— Вы чего это удумали с моим электричеством делать? — подозрительно прищурился он, глядя на экран, где уже мелькал улыбчивый молодой человек в очках на фоне пекинских небоскребов. — Я вам пароль от роутера дал для просмотра мультиков и здоровой детской деградации, как положено в приличных семьях.

— У нас по расписанию полтора часа разговорного мандаринского и каллиграфии с господином Ли, — прошептала Майя, поправляя кружевной воротничок. — Мама платит ему пять тысяч рублей за занятие, и пропускать уроки категорически запрещено.

— Пять штук за то, чтобы мужик из телевизора учил вас палочки кисточкой рисовать? — возмутился Герман, ставя банку с рассолом прямо на микшерный пульт. — А ну-ка подвиньтесь, сейчас дед проверит квалификацию этого зарубежного специалиста.

Он бесцеремонно плюхнулся между внучками в своей растянутой майке, отхлебнул рассол прямо через край и включил голосовой переводчик на старом телефоне с треснутым экраном. Следующие шесть минут господин Ли с ужасом выслушивал на ломаном китайском языке претензии седого русского старика по поводу отвратительного качества шанхайских транзисторов, которые горят при первой же перегрузке на сцене, и требование немедленно вернуть деньги за сгоревший в двухтысячном году двухкассетный магнитофон «Панасоник». Когда Герман перешел к критике налоговой реформы династии Мин и показал в камеру увесистый кукиш в машинном масле, перепуганный репетитор тонко вскрикнул, отключил видеосвязь и навсегда заблокировал аккаунт учениц во всех мессенджерах.

— Вот и славно поговорили, — довольно потер руки дед, забирая у онемевших девочек планшеты. — Считайте, что я только что сэкономил вашему отцу-контрабандисту кучу денег на турецкого адвоката. Уроки отменяются до особого распоряжения, идем на кухню жарить докторскую колбасу на сливочном масле.

В субботу утром Герман разбудил внучек в семь часов, выдал им по бутерброду с сыром и объявил, что они едут по важным государственным делам на блошиный рынок у железнодорожной станции. Деду позарез требовалось забрать у знакомого старьевщика Михалыча редкую радиолампу шестьдесят восьмого года выпуска для гитарного усилителя. Поначалу девочки шли по грязным рядам между расстеленными на земле клеенками так, словно ступали по минному полю, и каждые две минуты брызгали на ладони спиртовым антисептиком. Вокруг гудела толпа: мужики в камуфляжных куртках торговались за ржавые слесарные тиски, бабки продавали надколотые фарфоровые сервизы, а Сабвуфер на поводке лениво обнюхивал чучело глухаря у крайнего прилавка.

— Деда, тут же сплошные микробы и старый мусор, — пожаловалась Майя, прижимая к носу надушенный платок, пока Герман копался в ящике с советскими тумблерами. — Мама говорит, что чужие старые вещи несут в себе разрушительную энергетику бедности.

— Твоя мама в третьем классе донашивала за соседским мальчиком зимние сапоги на два размера больше и ничего, выросла вполне упитанной женщиной, — отмахнулся Герман, проверяя контакты карманным тестером. — Это место называется школой реальной жизни. Здесь за сто рублей можно купить деталь от космического спутника или получить по шее за глупые вопросы, так что стойте смирно и учитесь у старших.

Обернувшись через десять минут с купленной радиолампой в нагрудном кармане, дед обнаружил возле себя только старшую внучку, которая задумчиво гладила чужую кривоногую таксу. Младшая Соня нашлась через три палатки — возле прилавка угрюмого старика в морской фуражке, торговавшего старыми медалями, ремнями и оптикой. Восьмилетняя девочка, которую с рождения кормили паровыми котлетами из кабачков и водили к детскому психологу из-за страха перед громкими звуками, стояла у ящика с товаром, уперев руки в бока.

— Вы сами понимаете, что у этого бинокля поцарапана правая линза и кожаный ремешок совсем потертый, — звонким голосом выговаривала она растерянному продавцу, указывая пальцем на тяжелый армейский прибор. — За две тысячи рублей вы его до самой зимы продавать будете, а у вас ноги в резиновых сапогах уже сейчас мерзнут. Давайте я заберу бинокль, вон ту жестяную коробку со значками и офицерский ремень с якорем за сто пятьдесят рублей наличными, и сверху дам вам пачку швейцарских мятных леденцов от кашля.

Старик в фуражке трижды открывал рот, пытался сослаться на совесть и тихоокеанское морское братство, однако под тяжелым, пристальным взглядом девочки сдался, махнул рукой и полез в карман бушлата за таблеткой валидола. Соня деловито ссыпала мелочь в карман пальто, повесила трофейный бинокль на шею и подошла к остолбеневшему деду.

— Герман Львович, дай пакет, а то значки по дороге рассыплются, — спокойно попросила она, разворачивая мятную конфету. — Этот дедушка сначала жадничал, поэтому я применила к нему технику проработки детских травм и чувства вины, которую наш семейный терапевт использует на папе, когда тот прячет заначку в зимних ботинках.

— Кровь родная проснулась, — с благоговением прошептал Герман, принимая на хранение жестяную коробку с профилями вождей. — Твоя прабабка Роза в восемьдесят втором году точно так же выменяла у директора мебельной базы югославскую стенку на три банки соленых груздей и пустую справку из кожвендиспансера. Из тебя, Сонька, выйдет великий финансист, если до совершеннолетия в тюрьму за вымогательство не сядешь.

На обратном пути к машине им пришлось протискиваться через узкий ряд, где торговали так называемым элитным антиквариатом для богатых дачников с соседнего шоссе. Майя засмотрелась на клетку с живой канарейкой, случайно качнулась в сторону и задела своим набитым словарями рюкзаком край складного столика. С прилавка с грохотом съехал тяжелый деревянный патефон с латунной трубой — лакированная крышка треснула пополам, а блестящий раструб покатился прямо под лапы Сабвуферу. Хозяин точки, холеный мужик с аккуратной бородкой, в бархатном пиджаке и желтых очках, коршуном выскочил из-за стола и вцепился в плечо перепуганной девочки.

— Ты что натворила, мелочь криворукая?! — заверещал он так, что канарейка в соседней клетке упала с жердочки. — Чья это девка?! Этот патефон стоял в спальне фрейлины императрицы Марии Федоровны! Вещь музейная, девятнадцатый век, красное дерево! Выкладывайте сорок тысяч рублей прямо сейчас на бочку, иначе я вызываю полицию и описываю ваше имущество!

Майя зажмурилась и уже набрала в грудь воздуха, чтобы разреветься, однако Герман молча отодвинул внучку за спину, достал из кармана жилетки тяжелую плоскую отвертку и шагнул к прилавку. Одним коротким движением он вогнал стальное жало под отколовшийся край патефона, с треском отодрал кусок тонкого шпона и перевернул ящик вверх дном на глазах у собравшейся толпы зевак.

— Граждане покупатели, подходите ближе, сейчас будет бесплатная лекция по истории государства Российского! — зычным голосом бывшего концертного звукорежиссера проорал Герман на весь ряд, тыкая отверткой в фиолетовый штамп на внутренней стороне фанеры. — Как видите, фрейлина императрицы заказывала свою аппаратуру на мебельной фабрике города Мытищи в ноябре позапрошлого года! А крутил пластинки лично государь-император при помощи вот этого двенадцативольтового моторчика от китайского автомобильного вентилятора, посаженного на сопли и термоклей!

В толпе мужиков раздался дружный хохот, а какой-то солидный покупатель в дубленке тут же брезгливо положил обратно на бархатную салфетку «генеральский» серебряный портсигар. Продавец в желтых очках пошел красными пятнами и попытался вырвать коробку из рук деда, но Герман наклонился к самому его уху так, что пахнуло чесноком и крепким табаком.

— Слушай сюда, антиквар мытищинский, — тихо и ласково сказал дед. — Директору этого рынка Петровичу я еще в девяносто восьмом году перематывал трансформатор на сварочном аппарате, и мы с ним до сих пор карасей вместе глушим. Либо ты прямо сейчас извиняешься перед ребенком, даришь девочкам эту китайскую шарманку за моральный ущерб и сам тащишь ее до моей «Вольво» у ворот, либо через три минуты сюда придет Петрович с участковым проверять накладные на твои краденые дачные самовары. Время пошло, фрейлина.

Через две минуты продавец, низко пригибая голову и стараясь никому не попадаться на глаза, рысью бежал к выходу с рынка, прижимая к бархатному пиджаку разбитый патефон и латунную трубу. Уложив трофей в багажник рядом с запасным колесом и канистрой тосола, он пробормотал извинения в сторону заднего сиденья и быстро затерялся между рядами.

— Деда, а зачем нам сломанный патефон из Мытищ? — поинтересовалась Майя, когда они выехали на трассу. — Он же даже пластинки крутить не умеет.

— В хозяйстве любой хлам пригодится, — философски заметил Герман, переключая гудящую коробку передач. — Из латунной трубы мы сделаем отличную воронку для заливки бензина в бак, а фанерный ящик сегодня вечером пустим на растопку печки в гараже. Искусство должно согревать людей в прямом смысле слова.

Вечером они заехали в гаражный кооператив «Москвич-2» на окраине промзоны — требовалось наконец приварить глушитель на место, чтобы соседи по дому перестали кидать в машину сырые яйца с верхних балконов. Пока знакомый сварщик дядя Толя в железной маске пускал снопы искр под днищем автомобиля, Герман растопил в углу своего кирпичного бокса пузатую чугунную буржуйку обломками «императорского» патефона. Когда крашеная фанера прогорела и дала жаркие красные угли, дед завернул в плотную фольгу десяток крупных картофелин, закопал их кочергой прямо в золу, а потом зачистил перочинным ножом кусок толстого медного кабеля, насадил на него два кольца краковской колбасы и сунул в топку.

Через полчаса девочки сидели на перевернутых пластиковых канистрах посреди гаража, болтали ногами и уплетали обжигающую печеную картошку прямо из черной фольги, заедая ее капающей жиром колбасой и солеными огурцами из банки. Их идеально белые кашемировые пальто были безнадежно измазаны сажей, на щеках виднелись боевые полосы от мазута, а Сабвуфер лежал у самой печки и громко чавкал колбасными шкурками.

— Это в сто раз вкуснее, чем наш воскресный бранч в веганском кафе на Патриарших, — с набитым ртом заявила Майя, отхлебывая теплый лимонад «Буратино» прямо из стеклянной бутылки и передавая ее младшей сестре. — Там дают какие-то зеленые водоросли с семенами чиа, от которых потом весь день хочется плакать и грызть карандаши.

— Кабачки с водорослями придумали враги народа, чтобы рабочий класс не мог поднять гаечный ключ на тридцать два, — авторитетно подтвердил Герман, подкидывая в печку кусок старого дубового паркета. — Нормальный растущий организм должен регулярно получать холестерин, свиной жир и немного древесной золы для укрепления зубной эмали. Только матери про это меню молчите, иначе она меня самого на органы для сыроедов сдаст.

Домой они вернулись уже в одиннадцатом часу ночи, насквозь пропахшие дымом, горелым маслом и гаражной сыростью. Герман загнал внучек мыть руки коричневым хозяйственным мылом, уложил их на широкий диван в гостиной и накрыл сверху тяжелым, колючим верблюжьим одеялом, которое помнило еще московскую Олимпиаду. Выключив верхний свет, он постоял в дверях, глядя на две чумазые макушки, и тяжело вздохнул.

— Слушайте, мелюзга, вы на меня особо зла не держите за сегодняшний день, — буркнул дед, почесывая затылок. — Воспитатель из меня паршивый, прямо скажем. С тех пор как ваша бабка двенадцать лет назад укатила в Хайфу с каким-то дирижером хоровой капеллы, я привык жить один, слушать «Дип Перпл» на полной громкости в три часа ночи и заботиться исключительно о собаке и собственной печени. Я старый эгоист, и переделываться мне уже поздно.

— Ты самый крутой дед из всех, кого мы знаем, — сонно пробормотала Майя, натягивая колючее одеяло до самого подбородка. — У нашей одноклассницы дедушка работает в министерстве, так он с ней разговаривает только через секретаря по предварительной записи, а ты научил нас проверять радиолампы и отжал у вредного дядьки патефон.

— И на рынке мне очень понравилось торговаться, — добавила из темноты Соня, хитро блеснув глазами. — Кстати, деда, пока ты там ругался с тем бородатым продавцом, мы с Майей познакомились с одним рыбаком у соседнего ведра. Короче, мы вылили всю мамину лавандовую воду из нашего умного увлажнителя и запустили туда плавать шесть огромных живых пиявок, которых купили на сдачу со значков. Там такая красивая голубая подсветка работает, они теперь кружатся за стеклом как настоящие глубоководные чудовища, а мама обнаружит их только в гостинице, когда нас выпустят на каникулы.

Герман посмотрел на стоящий на табуретке модный белый прибор, внутри которого в лучах неонового светодиода

Герман посмотрел на стоящий на табуретке модный белый прибор, внутри которого в лучах неонового светодиода действительно извивались и присасывались к пластиковым стенкам толстые болотные пиявки, и почувствовал, как в груди разливается давно забытая гордость за собственную породу.

— Спите давайте, биотеррористки малолетние, — тихо рассмеялся дед, утирая набежавшую слезу умиления краем растянутой майки. — Завтра в восемь утра подъем, поедем на Птичий рынок покупать вашим водоплавающим свежего мотыля на прокорм, раз уж у нас теперь свое подсобное хозяйство завелось. И смотрите мне, чтобы до приезда матери ни одна тварь с голоду не сдохла.

Он осторожно поправил сползшее верблюжье одеяло на детских плечах, потрепал за длинное ухо сопящего на коврике Сабвуфера и прикрыл дверь в комнату. На кухне Герман поставил на плиту свой старый закопченный чайник, достал из буфета банку сгущенки и подумал, что надо бы завтра отправить в турецкую полицию анонимную телеграмму — пусть подержат зятя с его перуанским мхом хотя бы до конца учебной четверти.

P.s Попишись если понравилась история. И спасибо всем кто поддерживает меня донатом)

Первые странности вылезли в начале августа, когда Вадиму в приложение прилетел счёт за дачное электричество на четыре тысячи восемьсот рублей. Обычно за летний месяц с холодильником и водяным насосом набегало максимум восемьсот-девятьсот. Вадим позвонил матери выяснить, отапливает ли она в тридцатиградусную жару улицу обогревателем. Зинаида Павловна бодро ответила, что урожай яблок в этом году бешеный, поэтому она с утра до ночи гоняет электросушилку на пять поддонов и морозит смородину в старом ларе. Через неделю ребята всё-таки вырвались на дачу на одно воскресенье, предварительно предупредив мать в пятницу. На участке стоял образцовый порядок, газон был выстрижен под линейку, а в предбаннике ощутимо пахло эвкалиптовым маслом, хотя Вадим всю жизнь парится исключительно с берёзовыми вениками. В дверце холодильника стояла закрытая бутылка дорогого импортного пива за триста пятьдесят рублей, про которую свекровь спокойно сказала, что на днях заходил сосед дядя Толя чинить калитку и забыл своё угощение.

Вскрылась вся эта предпринимательская деятельность двадцать четвёртого августа прямо у меня на глазах во время обеденного перерыва. У Олиной младшей сестры намечался день рождения, и они решили снять загородный домик с баней на десять человек где-нибудь у воды. Оля открыла на телефоне популярный сайт с посуточной арендой, выставила фильтр «с баней», сдвинула карту в сторону своего же района, потому что места там знакомые и красивые, и начала листать варианты. На четвёртой строчке она вдруг замерла с ложкой супа в руке и уставилась в экран. Я заглянула через плечо: на фотографии красовалась Олина собственная веранда с плетёным креслом, стол, который Вадим в позапрошлом году лично сколотил из половой доски и покрыл морилкой, и Олины сиреневые занавески в мелкий цветочек. Заголовок гласил: «Уютный коттедж с дровяной баней у реки, тишина и шашлыки, 7 000 рублей в сутки». Профиль арендодателя назывался «Зинаида (хозяйка)», рейтинг стоял четыре и девять из пяти, а внизу висело четырнадцать восторженных отзывов с фотографиями.

Оля открыла раздел с отзывами, и мы вдвоём читали их вслух, давясь компотом. Парень по имени Кирилл писал седьмого августа: «Отдыхали двумя парами, место шикарное, уютная баня и милая хозяйка, к нашему приезду уже всё протопила, выдала пушистые полотенца и продала трёхлитровую банку малосольных огурцов за пятьсот рублей, улетели под шашлык за полчаса!». Ниже девушка Марина благодарила Зинаиду Павловну за утренние оладьи со сметаной и предупреждала будущих гостей, что хозяйка живёт тут же на участке в маленьком летнем домике у забора и ровно в одиннадцать вечера выходит просить убавить колонку. Третий комментатор хвалил удобный мангал Вадима и отмечал, что за тысячу рублей сверху ему разрешили выехать в шесть вечера вместо полудня. Оля переслала ссылку мужу в рабочий мессенджер и приписала снизу: «Почитай про свои огурцы».

Вадим перезвонил через четыре минуты, и голос у него был такой, будто он только что узнал о втором кредите. Вечером они дома разработали план захвата. Ругаться по телефону было бессмысленно, свекровь успела бы спрятать улики и сказать, что фотографии в интернете украли мошенники. Поэтому в четверг друг Вадима по его просьбе позвонил по объявлению и забронировал дом на субботу на четверых человек. Зинаида Павловна по телефону устроила ему настоящий допрос с пристрастием: уточнила возраст, спросила, семейные ли пары, строго предупредила о запрете курения в спальнях, взяла две тысячи предоплаты по номеру телефона и велела приезжать к двум часам дня. При этом в среду вечером она, как обычно, позвонила Вадиму узнать планы на выходные, услышала, что они снова заняты ремонтом, и пожелала им удачи с затиркой швов. В субботу в двенадцать тридцать Оля с Вадимом подъехали к своему участку, оставили машину за поворотом у магазина и зашли в калитку пешком. Из трубы бани шёл густой дым, на крыльце ровной стопкой лежали четыре гостевых полотенца (Оля сразу узнала свой подарочный набор со свадьбы), а сама Зинаида Павловна в нарядном велюровом костюме протирала тряпкой садовый стол.

Пауза у крыльца продолжалась секунд десять. Оля говорит, что выдержке бывшей проводницы можно только позавидовать: свекровь даже тряпку из рук выронила вполне достойно, оглядела сына с невесткой и выдала фразу, которая вошла в историю их семьи: «А чего вы молча приехали, у меня вообще-то люди к двум часам едут». Когда ей объяснили, что «люди к двум часам» стоят прямо перед ней, Зинаида Павловна вздохнула, сходила в свой летний домик у забора и вынесла оттуда общую тетрадь в клеточку. Оказалось, в конце июня к ней через сетку обратилась соседка, к которой на юбилей приехали родственники из Рязани, и попросила пустить троих человек переночевать на две ночи за пять тысяч рублей. Свекрови идея так понравилась, что она привлекла своего девятнадцатилетнего внука Дениса, пообещала ему десять процентов с каждого заказа, и парень за полчаса отснял комнаты на телефон и выложил объявление в сеть. За июль и август дачу сдали шестнадцать раз, в основном семейным парам и тихим компаниям на буднях, пока сама хозяйка с комфортом ночевала в бытовке с телевизором.

В тетрадке у Зинаиды Павловны сошлась вся бухгалтерия до последнего рубля. Общая выручка составила сто двенадцать тысяч за проживание плюс одиннадцать с половиной тысяч за растопку бани, берёзовые веники Вадима и те самые малосольные огурцы из Олиной теплицы. Свою правоту свекровь отстаивала железно: дом всё равно простаивал пустым, огурцы в теплице перерастали до размера кабачков, а она вложила в это дело свой труд, стирку белья на руках и круглосуточный контроль за порядком. В итоге после двухчасовых переговоров на веранде сошлись на мировом соглашении. Зинаида Павловна закрыла счёт за электричество на четыре восемьсот, вернула две тысячи предоплаты Вадимову другу и отдала молодым ровно шестьдесят тысяч рублей наличными (этих денег как раз хватило расплатиться с плиточником за ванную). Оставшуюся сумму она оставила себе за труды и на покупку новой теплицы из поликарбоната, которую торжественно пообещала поставить весной.

В бане в ту субботу парились уже сами Оля с Вадимом, раз уж печка всё равно была растоплена до ста градусов. Объявление Денис с сайта удалил в тот же вечер, правда, телефон свекрови за два месяца успел разойтись по знакомым отдыхающих. В октябре ей дважды звонили те самые постояльцы с эвкалиптовым маслом и слёзно просили сдать им домик на новогодние праздники за двойной тариф, обещая привезти собственные дрова и вести себя тише воды. Вадим на всякий случай повесил под конёк крыши камеру с датчиком движения, которая смотрит прямо на калитку и передаёт картинку в приложение, а Зинаида Павловна на это фыркнула и сказала, что зимой в бытовке холодно, так что до мая её курорт в любом случае закрыт на перерыв.

Подписывайтесь, если вам такие житейские истории поднимают настроение, буду выкладывать по мере готовности. Пишите в комментариях, чудили ли ваши родственники с дачами, почитаю с удовольствием.спасибо всем кто кидает донаты

Приземление на каменные плиты подвальной кухни в доме номер двенадцать на площади Гриммо вышло жестким и весьма унизительным. Грюм с глухим ворчанием сгрузил брыкающийся, отчаянно шипящий узел прямо на середину длинного деревянного стола, сдвинув локтем стопку оловянных тарелок и глиняный кувшин с тыквенным соком. За столом в этот послеобеденный час сидели Римус Люпин с газетой в руках, Нимфадора Тонкс, лениво катавшая по скатерти хлебный мякиш, и трясущийся Наземникус Флетчер, которого Молли Уизли как раз отчитывала с чугунной поварешкой наперевес. Увидев, как пыльный мешок из-под корнеплодов самостоятельно подпрыгивает на пять сантиметров от столешницы и издает изнутри приглушенный, но невероятно злобный трубный клекот, Тонкс от неожиданности выронила кружку, а ее волосы мгновенно сменили цвет с ярко-розового на цыплячье-желтый.

— Принимайте пополнение, Молли, только сначала уберите со стола вилки и все бьющиеся предметы! — прорычал Грюм, распутывая тугой морской узел на веревке своими изуродованными пальцами, пока его волшебный синий глаз бешено вращался на все триста шестьдесят градусов, проверяя потолок и углы кухни. Он увернулся от очередного тычка изнутри мешка и содрал джутовую ткань одним резким движением вниз. — Этот пернатый крестник Блэка умудрился разнести клумбу у своих родственников, довести собственного дядюшку до стрельбы крупной картечью посреди улицы и прокусить мне голенище правого сапога!

— Мать честная, да откуда же мне было знать, что эта ржавая шумерская бляха из саквояжа того очкастого историка окажется с действующим проклятием?! — заскулил Наземникус, вжимая голову в плечи и пытаясь спрятаться за широкую спину Люпина, когда на середину стола под свет газовых рожков выбрался взъерошенный, перемазанный картофельной шелухой белый гусь в криво висящих на клюве круглых очках. Воришка вытащил из кармана грязный носовой платок и принялся судорожно промокать потную лысину, косясь на поварешку миссис Уизли. — Она же просто выпала у меня из дырявой подкладки в эту проклятую гортензию, а парень возьми да и наступи на нее босой пяткой!

— Гарри, деточка, неужели это действительно ты под этими перьями?! — охнула Молли Уизли, прижимая обе пухлые ладони к щекам и со слезами на глазах разглядывая зеленую радужку за треснувшими стеклами очков, которые держались на оранжевом наросте клюва вопреки всем законам гравитации. Она осторожно пододвинула к птице блюдце с нарезанным яблочным пирогом, говоря при этом ласковым, дрожащим полушепотом, каким обычно успокаивают тяжелобольных младенцев. — Съешь хотя бы кусочек теста, милый, ты же наверняка с самого утра крошки во рту не держал у этих бессердечных маглов!

Гарри встряхнулся всем телом, отчего во все стороны полетел мелкий белый пух вперемешку с сухой землей, и с глубочайшим возмущением посмотрел сначала на пирог, а затем на съежившегося в углу Флетчера. Человеческая половина его сознания требовала немедленно схватить воришку за воротник и вытрясти из него способ обратного превращения, а гусиная натура подсказывала гораздо более простой и действенный метод расправы: вцепиться зазубренным краем клюва в мягкое ухо обидчика и выкрутить его на пол-оборота. Вытянув длинную шею вперед параллельно дубовым доскам стола, Гарри издал низкое змеиное шипение и пошел в атаку прямо по белой скатерти, оставляя за собой цепочку пыльных следов от широких перепончатых лап. Он уже почти добрался до пуговиц на жилетке побледневшего Наземникуса, когда тяжелая кухонная дверь распахнулась от мощного удара с той стороны, и в подвал на полном скаку ворвался огромный, косматый черный пес размером с приличного медведя.

Сириус Блэк, дремавший после обеда в гостиной на втором этаже в своей анимагической ипостаси, услышал сквозь половицы громкое гоготание и спустился выяснить причину переполоха, однако на пороге кухни древние охотничьи рефлексы Бродяги сработали раньше человеческого разума. При виде жирной белой птицы, которая с вызывающим клекотом топталась по обеденному столу и хлопала полутораметровыми крыльями, пес глухо зарычал, прижал уши к черепу и в один гигантский прыжок преодолел три метра каменного пола. Передние лапы с длинными нестрижеными когтями с грохотом обрушились на край столешницы, опрокинув кувшин с тыквенным соком, а слюнявая пасть с желтоватыми клыками щелкнула в двух сантиметрах от гусиного зоба — сработала старая бродяжья привычка душить зазевавшуюся дворовую птицу одним коротким рывком за шею. Гарри от ужаса подпрыгнул почти под самый потолок, сбив маховыми перьями пучок сушеного чеснока с потолочной балки, и обрушился обратно прямо на лобастую башку крестного. Восемь килограммов плотной птичьей мускулатуры помножились на ярость человека, в которого сегодня уже стреляли из ружья: Гарри растопырил оба крыла и принялся охаживать ошалевшего пса по мокрому черному носу и ушам с такой пулеметной скоростью, что по кухне пошел гулкий барабанный бой.

— Сириус, фу, назад, это же Гарри, чтоб тебя разорвало! — заорал Люпин, бросая газету в лужу разлитого сока и вцепляясь обеими руками в загривок отчаянно чихающего и мотающего головой пса. Он с огромным трудом оттащил упирающегося анимага от стола, получив при этом случайный, но весьма чувствительный удар гусиным крылом по собственному плечу. В ту же секунду черный мех втянулся в кожу, собачья морда вытянулась в осунувшееся человеческое лицо, и Сириус Блэк рухнул на каменные плиты на четвереньки, зажимая ладонью стремительно краснеющий нос.

— Мордредова мать, да у него же в сгибах крыльев свинцовые кастеты спрятаны! — простонал Сириус гнусавым голосом, осторожно ощупывая распухшую переносицу и утирая выступившие от боли слезы рукавом старой бархатной куртки. Он поднял ошалевший взгляд на стол, где Гарри грозно топтался в луже оранжевого сока, победно выгибает шею колесом и поправлял съехавшие очки о край сахарницы. — Прости, Сохатый... то есть Гарри, клянусь Мерлином, я сослепу решил, что Молли купила на рынке живого гуся к воскресному обеду, а тут этот собачий азарт в башку ударил!

Не успела миссис Уизли открыть рот для гневной тирады по поводу антисанитарии и безответственности взрослых анимагов, как из темного угла возле буфета донесся сухой, ритмичный скрежет металла о серый точильный брусок. В полосу тусклого света выступил старый домовой эльф Кикимер, одетый в свою неизменную грязную наволочку на бедрах и вооруженный огромным мясницким тесаком с широким квадратным лезвием длиной в добрый фут. Глаза эльфа с прожилками лопнувших сосудов плотоядно блестели при виде упитанной птицы на хозяйском столе, а крючковатый нос жадно втягивал запах нагретого гусиного пуха.

— Кикимер выпотрошит эту крикливую тварь прямо у раковины, да, ощиплет перышки в кипятке и опалит кожу над газовой горелкой, — забормотал эльф себе под нос с мечтательной хрипотцой, продолжая размеренно водить бруском вдоль острой кромки тесака — вжик, вжик, вжик. Он облизнул сухие фиолетовые губы и шагнул ближе к столу, совершенно игнорируя присутствие членов Ордена. — Моя бедная матушка всегда фаршировала рождественского гуся кислыми антоновскими яблоками, черносливом и рубленой печенкой, а если натереть гузку крупной солью с майораном и запекать три часа в собственном жиру, то даже осквернители благородного дома Блэков подавятся от зависти...

— А ну брось тесак на пол, старый ты живодер, пока я тебя самого яблоками не нафаршировал! — рявкнул с порога Рон Уизли, сбегая по каменным ступенькам следом за близнецами и Гермионой, которые спустились на шум потасовки. Фред и Джордж при виде лучшего друга своего младшего брата в образе огромного гусака с очками на клюве синхронно схватились за животы и согнулись пополам от беззвучного хохота, сползая по деревянной притолоке. Гарри же при слове «выпотрошит» почувствовал, как у него под плотным оперением кожа покрывается самыми настоящими гусиными пупырышками, и на всякий случай попятился за широкую спину Грюма, подальше от сверкающего стального полотна в лапах свихнувшегося домовика.

Следующие три часа превратились для Гарри в сплошное испытание нервной системы и вестибулярного аппарата, поскольку сидеть на жесткой спинке деревянного стула с перепончатыми лапами оказалось задачей практически невыполнимой — когти скользили по лакированному дереву, а тяжелый зад то и дело перевешивал назад. В конце концов он устроился в глубоком плетеном тазу для белья, куда сердобольная миссис Уизли постелила старый шерстяной плед, и принялся угрюмо чистить клювом перья на левом боку (эта процедура против его воли доставляла какое-то совершенно идиотское, успокаивающее удовольствие). В голове пятнадцатилетнего подростка крутились самые мрачные подсчеты: до слушания в Министерстве магии оставалось всего несколько дней, держать волшебную палочку плоским крылом с короткими рудиментарными пальцами под перьями он физически не мог, а перспектива явиться в зал суда Визенгамота с оранжевым клювом и весом в восемь килограммов живого мяса грозила пожизненной отправкой в птичник при больнице святого Мунго. Тем временем Гермиона Грейнджер, отобрав у дрожащего Наземникуса злополучную шумерскую брошь при помощи каминных щипцов, оккупировала фамильную библиотеку Блэков на третьем этаже и обложилась четырьмя десятками фолиантов по древним проклятиям Междуречья. В подвал доносился лишь глухой стук падающих на пол тяжелых томов да редкое чихание от вековой книжной пыли. Ровно в шесть часов вечера дверь кухни снова распахнулась, и на пороге появилась растрепанная, перемазанная сажей и чернилами Гермиона, с трудом удерживающая в руках огромный том в переплете из потрескавшейся верблюжьей кожи.

— Я нашла описание этого артефакта в «Вавилонском кодексе храмовых кар» за тысяча шестьсот сороковой год, и новости у нас просто отвратительные! — выпалила Гермиона срывающимся от волнения голосом, с грохотом роняя десятикилограммовую книгу на вытертую досуха столешницу рядом с пустой сахарницей. Она торопливо перевернула три пожелтевшие пергаментные страницы, испещренные мелкими клинописными значками и латинскими сносками на полях, после чего ткнула испачканным в чернилах пальцем в гравюру, изображавшую точно такого же гуся в окружении бородатых жрецов с котлами. — Это защитное заклятие верховного птичника богини Бау из древнего города Урук, и оно меняет саму клеточную структуру мага на уровне магического ядра, поэтому обычная трансфигурация или стандартное «Фините Инкантатем» здесь вызовут только полное выгорание нервной системы!

— Ты давай без этих заумных предисловий, девочка, говори прямо: чем расколдовать парня до четверга?! — пробасил Грюм, наклоняясь над пергаментом и с подозрением разглядывая древние каракули обоими глазами сразу. Он постучал толстым узловатым пальцем по рисунку котла, над которым вился спиральный дымок. — Если там нужна кровь какого-нибудь гиппогрифа, то у нас как раз один такой сидит привязанный в спальне матушки Сириуса на четвертом этаже!

— До четверга его расколдовать невозможно в принципе, потому что проклятие снимается исключительно курсом старошумерского эликсира обратной линьки! — отрезала Гермиона, нервно кусая нижнюю губу и переводя виноватый взгляд на плетеный таз, откуда над краем пледа торчала напряженная белая голова Гарри в очках. Ее дыхание сбилось, но она заставила себя дочитать переведенный абзац до конца. — Зелье должно томиться на медленном огне ровно девяносто суток без перерыва на основе толченого лунного камня, месопотамской руты и сока мандрагоры, причем каждую полночь, секунда в секунду, в кипящий котел необходимо бросать одно свежевыдернутое рулевое перо из хвоста самого заколдованного, иначе все варево превратится в бесполезный деготь!

— Три месяца выдирать у Гарри по перу из задницы каждую ночь?! — сдавленно переспросил Рон, чьи уши мгновенно приобрели цвет переспелого помидора, а глаза полезли на лоб от живого представления этой медицинской процедуры. Сириус рядом с ним поперхнулся воздухом, а Фред с Джорджем перестали ухмыляться и с искренним сочувствием уставились на короткий, плотный белый гусиный хвост. Сам Гарри при словах «свежевыдернутое рулевое перо» издал короткий панический вскрик на ультразвуке, судорожно поджал гузку под себя и попытался целиком закопаться в шерстяной плед, выставив наружу лишь возмущенно дрожащий кончик оранжевого клюва.

В наступившей тишине Римус Люпин молча придвинул к себе старинный фолиант, надел очки для чтения и две минуты внимательно водил пальцем по столбикам пропорций и температурных режимов, указанных древним автором. Лицо бывшего преподавателя защиты от темных искусств с каждой строчкой становилось все мрачнее, а между бровями залегла глубокая вертикальная складка. Наконец он захлопнул тяжелую крышку переплета, поднял усталые глаза на собравшихся членов Ордена и тяжело вздохнул, сцепив пальцы в замок на столешнице. По рецептуре требовалось поддерживать температуру варева с точностью до половины градуса и каждые четыре часа помешивать состав серебряным пестиком строго против часовой стрелки, читая при этом формулы на мертвом аккадском диалекте. Малейшая ошибка в дозировке лунного камня на двадцать седьмой или сорок восьмой день варки гарантированно закрепляла птичью форму навсегда, попутно лишая пациента человеческого разума и оставляя ему лишь инстинкт сезонных перелетов на юг. Во всей Великобритании существовал ровно один мастер зелий, способный вытянуть подобный трехмесячный марафон без единого сбоя, и именно в эту секунду тяжелые кованые петли входной двери наверху в прихожей издали знакомый протяжный скрип.

— Только не говорите мне, что вы собираетесь отдать моего крестника на ощип Нюниусу! — глухо рыкнул Сириус, вскакивая с табурета и сжимая кулаки так, что хрустнули суставы. Он метнул яростный взгляд в сторону каменной лестницы, по которой уже спускались быстрые, четкие шаги человека в мягких кожаных сапогах. — Этот сальноволосый ублюдок будет драть из него перья пассатижами по три штуки за раз просто ради собственного удовольствия!

Дверь кухни бесшумно отворилась, и на пороге в клубах черной дорожной мантии возник Северус Снейп, прибывший в штаб-квартиру с очередным вечерним докладом для Дамблдора. Крючковатый нос зельевара брезгливо сморщился от царившего в подвале запаха пролитого тыквенного сока, мокрой псины и птичьего двора, а черные глаза скользнули по лицам присутствующих и намертво прикипели к плетеному тазу на табурете. Секунду стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь бульканьем закипающего чайника на плите, пока профессор зельеварения сопоставлял знакомую круглую оправу, перемотанную розовым лейкопластырем, с восьмикилограммовым туловищем белого домашнего гуся, который с ненавистью буравил его взглядом ярко-зеленых глаз.

— Позвольте узнать, Блэк, каким образом умственное развитие Поттера наконец-то пришло в полное соответствие с его внешним обликом, и почему эта деревенская дичь сидит на кухонном табурете в очках вашего драгоценного крестника? — произнес Снейп ледяным, обволакивающим шепотом, в котором сквозило такое чистое, незамутненное злорадство, что у него даже уголок тонких губ дрогнул в подобии кривой усмешки. Он медленно скрестил руки на груди и шагнул к столу, однако услышав краткий и безжалостный пересказ Гермионы о трехмесячном курсе варки шумерского эликсира и необходимости держать пострадавшую птицу в двух шагах от рабочего котла в подземельях Хогвартса ради еженощного изъятия свежих хвостовых перьев, профессор зельеварения стремительно переменился в лице. Желтоватая кожа на его скулах приобрела землисто-серый оттенок, а правое веко мелко и страдальчески задергалось. Гарри же, осознав всю глубину предстоящего им обоим соседства, выбрался из таза на край стола, расправил широкую белую грудь и выдал прямо в лицо остолбеневшему Снейпу такой оглушительный, протяжный и полный мрачного торжества гусиный гогот, что у того ветром от взмаха крыльев откинуло назад обе пряди сальных черных волос.