Idril01

Дядя Витя, её муж, тридцать лет работал камнерезом. Не художником, а именно камнерезом: пилил, шлифовал, выбивал буквы, ставил ограды. Работал он там, где эти плиты и делают, то есть при кладбище, и, как все люди при производстве, имел доступ к остаткам, обрезкам и возможности сделать себе по себестоимости. Я это знала. Я не знала, до какой степени он этой возможностью воспользовался.

Гараж я открыла в августе, в субботу, вместе с мужем и его знакомым с газелью, потому что рассчитывала вывезти хлам, помыть пол и выставить объявление. Внутри стояли: три велосипеда разной степени смерти, ящик с закрутками, где кабачки были датированы двенадцатым годом, четыре колеса, которые, как выяснилось позже, вообще принадлежали соседу дяде Славе и он их там хранил по договорённости с покойным, канистры, ржавая тачка. И у дальней стены, аккуратно поставленные на попа и накрытые старым покрывалом, стояли две гранитные плиты.

Первая была тёткина. Габбро-диабаз, чёрная, полированная, метр на пятьдесят, с уже выбитыми именем, отчеством, фамилией и датой рождения. Место под вторую дату оставлено пустым, там даже была намечена разметка, тонкая, чтобы гравёру потом было удобно. Я стояла и смотрела на неё минуты две, и первое, что подумала, — что это, вообще-то, очень практично, и что теперь мне не надо искать, где заказывать памятник, и что я, кажется, ужасный человек, если думаю в такой момент про деньги.

Вторую плиту я сначала не поняла. Она была меньше, не отполированная до конца, и на ней стояла моя фамилия. Моя девичья, то есть фамилия моей матери, она же фамилия тёткиной родни. И имя тоже моё, потому что меня в честь этой самой тёткиной матери и назвали, и отчество совпадало, потому что мой отец и её отец были оба Николаевичи, и это чистое совпадение, которое в тот момент показалось мне чем угодно, только не совпадением.

Дата рождения была моя. Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый.

Я вышла из гаража и села на бордюр. Муж сначала не понял, потом прочитал, потом сказал: «Это же тебе». Знакомый с газелью деликатно отошёл курить и, по-моему, всерьёз рассматривал вариант уехать без нас.

Разобрались мы за неделю, и разгадка оказалась настолько в характере тётки, что я даже не удивилась. Позвонила её подруга Галина Ивановна, которая знала про эту семью всё, включая то, чего знать не надо. Дядя Витя в четырнадцатом году уходил на пенсию, и перед уходом сделал по себестоимости плиты «своим», потому что потом такой возможности уже не было бы. Сделал себе, жене, её сестре, которая тогда болела, и, поскольку камня оставалось ещё на одну, тётка сказала: делай племяннице. Логика была железная: фамилия та же, отчество то же, год рождения известен, а «потом всё равно понадобится, и она будет платить полную стоимость, а тут даром».

— Нина говорила, — рассказывала Галина Ивановна абсолютно спокойным голосом, — что это ей от неё подарок. Что она о тебе позаботилась.

Я спросила, знала ли она, что мне тридцать лет на тот момент. Галина Ивановна сказала, что знала, конечно, и что Нина всегда говорила: тем лучше, полежит, гранит не портится.

И вот тут началась та часть, из-за которой я вообще решила это записать, потому что дальше пошла не мистика, а бухгалтерия. Плиту нельзя продать: на ней выбито имя. Нельзя переделать: буквы не убираются, можно только спилить слой, и мне в мастерской сказали, что при толщине восемь сантиметров это возможно, но обойдётся дороже, чем новая плита из наличия. Нельзя просто оставить в гараже, потому что я гараж продаю, а объяснять покупателю, что за камень стоит у стены и почему на нём фамилия продавца, — это минус тысяч тридцать от цены и плюс один слух на весь кооператив. Утилизация: мне назвали восемь тысяч плюс погрузка, потому что плита весит около центнера и её надо вывезти на полигон как строительный отход.

То есть тётка, желая сэкономить мне деньги на похоронах, оставила мне счёт на одиннадцать с половиной тысяч рублей за то, чтобы я от этой экономии избавилась.

Муж предложил вариант, за который я его в тот вечер сначала обозвала, а потом согласилась. Плита ровная, полированная, метр на пятьдесят, гранит. У нас на даче в беседке стоял пластиковый стол, который зимой трескался и который мы меняли третий раз. Мы привезли её вдвоём с его братом на прицепе, положили полированной стороной вниз на кирпичное основание, и получилась столешница, которую не сдует ветром, не прожжёт мангал и не переживёт никто из присутствующих. Снизу, если залезть под стол и посмотреть, там я, восемьдесят четвёртого года, с открытой датой.

Тёткину плиту, ту, правильную, мы поставили ей летом, как она и планировала, доплатив только за выбивание второй даты, полторы тысячи. Здесь её расчёт сработал идеально, я это признаю: памятник обошёлся нам дешевле, чем цветы и поминки.

Гараж я продала в ноябре, за сто шестьдесят пять, потому что покупатель торговался и нашёл трещину в полу. Колёса дяди Славы я ему отдала, кабачки двенадцатого года выкинула, а велосипеды забрал он же, сказал, что один рабочий.

На даче мы за столом сидим постоянно, летом почти каждые выходные. Гости не знают, никто под стол не заглядывает. Один раз заглянула моя мама, потому что уронила очки. Долго молчала, потом вылезла и сказала: «Ну, Нинка. Она и меня хотела включить, но Витя сказал, что камня не хватит».

Подписывайтесь, если понравилось, я буду складывать это сюда потихоньку. И спасибо кто поддерживает донатами) мы ближе с дочкой к мечте

Первое фото было в Дубае. Она стояла на фоне того самого высокого дома, в своём настоящем зелёном платье, которое Оксана прекрасно знала, потому что покупали его вместе в «Глории» два года назад, и рядом стоял внук Тимофей, семь лет, в панамке. Отправила это она не Оксане, а в чат «Родня 💐», где сорок один человек, включая двоюродных из Воронежа. И написала: «Вот наконец добрались, спасибо детям за подарок».

Оксана увидела это в час дня на работе, когда телефон завибрировал тридцать раз подряд. Родня поздравляла. Тётя Лида написала «богато живёте». Кто-то спросил про визу.

— Я звоню ей, — говорит Оксана, — и первое, что она мне сказала: «Оксаночка, а что такого? Мы же собирались когда-нибудь».

Вот на этом «когда-нибудь» и держалось всё дальше.

За следующие месяцы свекровь сгенерировала им отпуск, которого не было. Они с Тимофеем «побывали» на верблюде, в аквапарке, в каком-то торговом центре с фонтаном, потом непонятно зачем в горах. Оксана говорит, что самое обидное было не про Дубай, а про то, что на всех фотографиях у неё, у Оксаны, было другое лицо. Не совсем другое, а немножко подправленное: щёки уже, нос тоньше, и на двух картинках она блондинка. Свекровь объяснила это так: «Я тебя такой вижу».

Муж Оксаны отреагировал ровно, потому что он вообще ко всему относится ровно, у него работа на складе в три смены и запас эмоций на неделю расходуется в первый день. Он посмотрел, сказал «ну мать даёт» и пошёл спать. Оксана считает, что если бы он тогда с ней поговорил, ничего дальше не было бы. Но он пошёл спать.

Дальше свекровь пошла вглубь.

Она переделала их свадебную фотографию. Свадьба была в шестнадцатом году, платье Оксана брала в прокате, за девятнадцать тысяч, оно ей нравилось, у неё оно стоит в рамке на комоде. Свекровь всегда считала, что платье «простоватое, как в сельсовете». И вот она взяла эту фотографию, поменяла платье на другое, огромное, с камнями, дорисовала Оксане диадему, а мужу почему-то бороду, которой у него никогда не было и быть не может, потому что она у него растёт клоками. Отправила в чат с подписью «наши голубки, девять лет вместе».

Родня решила, что они венчались. Второй раз пошли поздравления. Двоюродный брат из Воронежа обиделся, что не позвали, и не разговаривал два месяца, потому что он один раз ездил на такое венчание в Липецк и потратил на билеты семь тысяч.

Разговор в итоге был. Оксана приехала к ней в субботу, специально одна, без мужа, села на кухне и попросила показать телефон. Свекровь показала охотно, ей было даже приятно. В галерее лежало четыреста двенадцать картинок. Там были они в Египте, они с Тимофеем на фоне какого-то замка, сама свекровь в шубе, которой у неё нет, покойный муж свекрови на фоне моря (Оксана говорит, что вот тут ей стало нехорошо), и отдельная папка, где Тимофей был в форме военного лётчика, лет двадцати пяти.

— Валентина Петровна, зачем?

— А кому это мешает? Лидка вот пишет, радуется за нас.

— Лида думает, что мы в Дубае были.

— Так мы поедем ещё.

Оксана мне сказала, что в этот момент поняла главное: свекровь не врала. Для неё это всё было вроде мечты, только видимой, а то, что родня принимала мечту за отчёт о поездке, её вообще не касалось.

Договорились так: свекровь пообещала под каждой картинкой писать «это рисунок». Пообещала честно, продержалась три недели, а потом начала писать это очень мелко в самом конце сообщения, после смайликов, и никто это, естественно, не читал. Оксана сдалась.

Сейчас у них так. Из чата «Родня 💐» Оксана вышла, оставила там мужа как своего представителя, он туда не заходит вообще, и это её устраивает. Тётя Лида до сих пор считает, что они богато живут. Двоюродный из Воронежа снова разговаривает, но иногда вставляет про венчание. Свекровь переключилась на котов в костюмах и присылает их лично Оксане каждое утро в семь двадцать, штук по пять, и Оксана их даже не открывает, но и попросить перестать не может, потому что обидится. Тимофей, кстати, единственный, кто в полном восторге, он просит бабушку сделать его с драконом и рассказывает в школе, что летал на верблюде.

Оксана в конце того разговора сказала одну вещь, которую я потом сама весь вечер обдумывала. Она сказала, что за десять лет свекровь ни разу не сказала ей, что она нормально выглядит, а тут взяла и нарисовала её блондинкой с тонким носом и подписала «наша красавица», и вот это почему-то было хуже всего.

Дальше был момент, который и погубил всю операцию, но тогда никто этого не понял. Приложение надо было привязать к аккаунту, а вся техника в квартире уже висела на почте Кристины, потому что колонку и роутер настраивала она, и вообще она в семье за IT. Артём нажал «войти через существующий аккаунт», потому что так было на четыре действия быстрее. Он до сих пор считает, что это было самое дорогое нажатие в его жизни.

Первая уборка прошла отлично, если не считать того, что робот построил карту квартиры и выдал площадь тридцать восемь квадратов. Квартира у них пятьдесят четыре. Артём полчаса сидел на полу и разбирался, куда делись шестнадцать метров, потом выяснил, что робот не считает то, куда не заехал: кресло, зону под кроватью, кухню за закрытой дверью и кота, который лежал в коридоре и не пожелал встать. На карте Пельмень остался чёрным пятном, и приложение бодро написало, что обнаружен новый объект мебели.

С Пельменем у них вообще получилась отдельная драма. Первые три дня кот сидел на подоконнике и смотрел вниз с лицом человека, у которого в подъезде поселились шумные соседи. Потом он осмелел и начал ездить сверху, и Артём говорит, что это выглядело унизительно для всех участников. Один раз робот с котом на борту заехал в спальню, зацепил шнур от гирлянды, которая с прошлого нового года висела на карнизе, и намотал его на щётку так, что приложение прислало уведомление «объект застрял» с фотографией. Фотография пришла, естественно, на телефон Кристины, потому что аккаунт-то был её. На фото были провод, тапок и хвост.

А теперь то, из-за чего Артём вообще начал мне это рассказывать.

У него на удалёнке была схема, которой он гордился примерно год. После обеда, где-то в двадцать минут второго, он ставил себе в мессенджере статус «на встрече», клал телефон на грудь и ложился минут на сорок. Кристина работает в офисе, приезжает в семь, никто ничего не знал, всё было идеально. Проблема в том, что робот по расписанию выезжал в тринадцать тридцать, и он был громкий. Артём его глушил из приложения, каждый день, одной кнопкой, лёжа. А приложение каждый раз аккуратно записывало в историю: «уборка остановлена вручную, 13:41». И дальше: «13:44». И «13:39». Двадцать один рабочий день подряд.

Кристина эту историю не искала. Она полезла смотреть, сколько робот убирает по времени, потому что решала, брать ли такой же родителям. Артём говорит, что понял всё по звуку — она сидела на кухне и очень долго молчала, а потом позвала его без интонации, просто по имени.

— Артём, а что у тебя происходит каждый день в двадцать минут второго?

— Работаю.

— А кто тогда останавливает пылесос?

Он честно попытался зайти с того, что робот мешает созвонам. Она открыла историю его созвонов в рабочем календаре, потому что календарь у них тоже общий, они по нему планируют, кто забирает вещи из химчистки. Встреч в это время не было ни одной за весь месяц.

Но настоящий финал был через два дня, и Артём считает, что вот это уже был перебор со стороны робота. Кристина листала карту и обратила внимание, что в кабинете у стены появился новый прямоугольник, которого раньше не было, и робот его вежливо объезжал, обозначив как препятствие. За шторой у него там стояла приставка. Та самая, из-за которой у них в феврале был большой разговор, где Артём согласился, что шестьдесят тысяч на такое сейчас неразумно, и что он подождёт. Он не ждал. Он купил её в октябре, привёз, когда Кристина была у мамы, и полтора месяца прятал за портьеру, доставая вечерами, пока она в душе.

Робот сдал её геометрией. Просто нарисовал контур сорок на тридцать сантиметров.

Разговор был длинный, я не знаю подробностей, Артём про это рассказывать не стал, сказал только, что спал в ту ночь в кабинете рядом с приставкой, и это было символично. Сейчас у них так: у робота отдельный аккаунт на почте Артёма, расписание переставлено на девятнадцать ноль пять, приставка стоит открыто под телевизором, и Кристина иногда играет в неё сама, причём выигрывает, и это Артёма бесит сильнее всего остального. Пельмень на робота больше не садится, он теперь спит на шкафу и оттуда наблюдает. Гирлянду, кстати, так и не сняли.

Мы с ним потом ещё минут десять сидели, и он выдал вещь, которую я запомнил дословно, потому что он её сказал очень спокойно, размешивая компот: единственное, что ты можешь спрятать от жены в двадцать пятом году, это то, у чего нет физических габаритов. Я спросил, не думал ли он робота продать. Он сказал, что думал первую неделю, а потом посчитал, сколько времени раньше уходило на пылесос по субботам, и передумал. Ещё сказал, что теперь сам иногда смотрит карту, просто из интереса, и один раз видел там непонятный объект в прихожей, который потом оказался пакетом с бутылками, который он же и не вынес.

Я это всё пишу тут первый раз, вообще-то. Просто мне такое рассказывают постоянно, работа такая: люди садятся с тобой за один стол в столовой и через десять минут выкладывают то, чего не говорили жене. Накопилось прилично. Про мужика, который два года получал на свою квартиру посылки на имя бывшего жильца, и чем это закончилось, а закончилось совсем не тем, что вы думаете. Про наш чат для заказа обедов, который сначала был чатом для заказа обедов. Есть ещё одна, но её мне рассказали не за обедом и я пока не понял, можно ли её вообще выкладывать.

Так что подписывайтесь, если зашло, я буду складывать сюда по мере поступления. Следующая, наверное, про посылки, я её уже наполовину написала и застряла на том месте, где надо объяснять, кто кому кем оказался.

Скрин для все кто не понимает про тег мое

В группе я была не самая старшая, что меня, честно, задело. Был мужчина лет пятидесяти пяти, Игорь, он всё записывал в блокнот от руки. Была девочка после школы, которая на теории смотрела сериалы, и это было слышно. И был парень, который на каждом занятии спрашивал про штрафы, только про штрафы, ничего кроме штрафов его не интересовало.

Теорию я, кстати, сдала на «отлично» и очень этим гордилась примерно до первого выезда.

Инструктора звали Валера. Валерий Николаевич, но он сразу сказал — Валера, мне пятьдесят два, я не Николаевич.

Машина у него пахла ёлочкой и семечками. Семечки он щёлкал постоянно, у него слева в двери был пакет, и он их сплёвывал в стаканчик. Меня это первые три занятия бесило, а потом я поняла, что если Валера перестал щёлкать — значит, я делаю что-то очень плохое. Такой индикатор.

Первое занятие было на площадке, и я там заглохла. На автомате. Я до сих пор не понимаю, как, и Валера тоже не понял, он сказал — ну ты дала.

Дальше пошёл город, и вот тут начались мои личные ужасы.

Я боялась двух вещей: перестроений и мужчин на чёрных машинах. Перестроение я делала так: включала поворотник и ехала прямо. Долго. Валера сначала объяснял, потом перестал объяснять и говорил только:

— Оля.

— Что?

— Ты моргаешь уже полтора километра.

Один раз я на светофоре так вцепилась в руль, что у меня потом остались следы от кольца на пальце. Валера посмотрел на мои руки и сказал: расслабь, ты не тонешь.

Ещё была история с автобусом. Я его обгоняла. Обгоняла я его секунд, наверное, сорок, потому что боялась превысить, и автобус, судя по всему, тоже боялся, и мы так вместе и ехали, как в танце. Водитель автобуса на меня посмотрел. Не сигналил, ничего не сказал, просто посмотрел, и мне стало хуже, чем если бы сигналил.

А потом Валера один раз молчал всё занятие.

Полтора часа. Я ездила, поворачивала, парковалась, а он смотрел в окно и жевал. Я в конце не выдержала и спросила, всё ли нормально. Он сказал: нормально, поэтому и молчу.

Я, взрослая женщина, мать, старший специалист отдела, чуть не расплакалась от этой фразы прямо у него в машине.

Первый экзамен я не сдала. Провалила на выезде с парковки во дворе, толком даже не начав. Инспектор был вежливый, сказал «спасибо, приходите», и вот это «приходите» я потом дома вспоминала два вечера.

Муж, кстати, повёл себя нормально. Я готовилась к «ну я же говорил», а он сказал — с первого раза мало кто. Хотя сам сдал с первого, и мы оба это знали, и оба сделали вид, что нет.

Второй раз я сдавала двадцать восьмого мая. Помню, потому что было жарко, и я была в блузке, которую потом отдала в химчистку.

В машине со мной сидела девочка-курсант с другой группы, она ждала своей очереди и молчала, и я ей за это благодарна до сих пор. Инспектор попросил проехать по улице, где я до этого ни разу не была. Я проехала. Развернулась в месте, где мне казалось, что нельзя. Оказалось, можно.

И перестроилась. Нормально. Один раз, без вот этого моргания на полтора километра.

Он сказал: сдали.

Я вышла из машины и первым делом позвонила не мужу и не маме. Я позвонила Валере. Он сказал «ну молодец» и попросил не забыть про какую-то бумажку, которую надо было отдать в автошколу. Бумажку я забыла, конечно.

Сейчас у меня стаж три месяца.

Я всё ещё паркуюсь только передом и только там, где два места. Я не езжу по МКАД, я честно об этом всем говорю. Соседка попросила меня отвезти её в поликлинику — я отвезла, ехала двадцать минут вместо восьми, она сказала «спасибо, было спокойно», и я не поняла, комплимент это или нет.

Муж со мной в машине сидит молча и держится за ручку над дверью. Он говорит, что не держится, а «ему так удобно».

Сына в сад вожу я. И вот это, если честно, была вся цель.

P.s Так что подписывайтесь, если вам такие истории заходят .

Сумка у неё была тяжёлая до неприличия. Я потом взвесил (весы она, кстати, тоже привезла свои, зачем — не знаю) — девять с чем-то. Варенье в майонезной банке, сало, сушки и новая тёрка. Тёрка мне до сих пор не пригодилась.

На восьмой она поднялась пешком, я в этот момент был в наушниках и не слышал звонка, так что она стояла на площадке минуты три. Села в коридоре на табуретку, отдышалась.

— Стасик, а лифт-то у тебя чего?

— Не работает.

— И давно?

— Ну... с прошлого года где-то.

Всё. Больше про лифт в тот вечер не было ни слова. Она разобрала сумку, отдала мне варенье, спросила, где у меня полотенце для рук (полотенца для рук у меня нет), и легла в десять.

А в 6:20 у меня в квартире заиграл «Маяк».

Я сначала не понял, откуда. Думал, у соседей. Потом дошло — это телефон, она его на подоконник ставит и слушает. Ей это в поликлинике кто-то показал ещё в Липецке, и теперь она всем показывает, мне тоже показывала, я сказал, что знаю, она не поверила.

На кухне что-то гремело. И она там разговаривала. Не со мной, я в комнате лежал. С холодильником:

— Соус чесночный... это что, май? Сырный тоже... тоже май. Стасик! Кетчуп двадцать третьего года у тебя!

Я крикнул из комнаты, что кетчуп не портится.

Ответа не было. Никакого. Она просто дальше перебирала полку. И вот от этого мне стало так неловко, что вечером, когда она уехала в больницу, я этот кетчуп сам вынес. И ещё две какие-то баночки заодно. Меня никто не просил, я хочу это подчеркнуть.

Потом был ноутбук.

Она надела очки (у неё они на верёвочке, я эту верёвочку помню с детства, по-моему, та же самая) и говорит: а как называется-то контора, которая дом обслуживает.

И тут выяснилось, что я не знаю. Год плачу — и не знаю. Я сказал «Жилищник», наверное. Оказалось, не он. Там какое-то название из букв, аббревиатура, я его и сейчас, если честно, по памяти не воспроизведу.

Сидела она за ноутбуком часа три. Ругалась, что «страницы прыгают» — это реклама всплывала, я потом ей блокировщик поставил. Один раз позвала меня закрыть окно, которое сама и открыла. К обеду у неё на листке была написана эта контора, ниже фамилия с отчеством какого-то начальника, часы приёма, а в самом низу телефон. Я спросил, чей телефон. Она сказала — на всякий случай. Я до сих пор не знаю, чей.

Распечатывал я. Принтер она не трогает, боится, у неё дома был какой-то, который «жевал», и с тех пор всё.

— Жаловаться пойдёшь?

— Куда жаловаться. Обращаться пойду.

Разницы я тогда не понял. Сейчас, честно, тоже не очень, но она эту разницу видит отчётливо.

В среду позвонили в дверь. Или в четверг, вру, скорее в четверг. Мужчина в спецовке, вид у него был как у человека, которого сегодня уже посылали дважды:

— Тамара Егоровна тут проживает?

— Временно, — говорю. И с такой надеждой говорю, что мне самому неловко стало.

Лифт заработал где-то на седьмой день. Не до конца, там двери до сих пор дёргаются и секунду думают, но ездит.

Потом был чат.

Домовой чат в вотсапе, я туда полтора года не заходил, потому что там с шести утра выясняли про кошку с пятого этажа, которая орёт. Бабушка попросила её добавить, «посмотреть на минуточку».

Через сутки у неё в этом чате стояло подписью: «Тамара Егоровна, кв. 74, жилищный контроль». Никакого жилищного контроля она не представляет и никогда не представляла. Никто не переспросил. Вот это меня больше всего добило — никто не переспросил.

И она нашла того, кто с балкона окурки кидал. Сидела три вечера на лавочке с термосом и смотрела наверх. Просто сидела и смотрела. Я один раз вышел, спросил, не холодно ли, она махнула, мол, не мешай.

Потом за ужином:

— Восьмой этаж, третье окно слева. Мужчина, лет пятидесяти. «Винстон». Жена, думаю, уехала.

— Про жену-то откуда?

— Пижама на балконе одна висит.

Мужика зовут Валера. Он теперь курит внизу у гаражей и здоровается со мной первым, причём таким тоном, будто я из администрации.

Дальше вайлдберриз, и вот тут я особенно горжусь, хотя моей заслуги ноль.

Халат пришёл с дыркой на локте. Она его забирала четыре дня, потому что «сначала больница, потом халат», срок возврата, естественно, вышел. Я ей объяснил по-человечески: всё, ба, забудь, так работает, куплю новый.

Она молча оделась и пошла. Я, конечно, за ней, я такое пропустить не мог.

Пункт выдачи, девочка лет двадцати, один наушник в ухе. Бабушка положила халат на стол:

— Здравствуйте. Вас я ругать не буду, вы тут не виноваты совсем. Мне нужно полное название организации, как в договоре, и кто у вас решения принимает.

Девочка наушник вынула. Дальше минут двадцать, я понял процентов сорок. Слова «недостаток товара», «письменно», «пятнадцатое число», и один раз она сказала «вам же спокойнее будет», и мне почему-то стало не по себе, хотя это мне вообще не адресовалось.

Деньги вернулись через два дня. На карту, мою, потому что заказывал я. Девочка на прощание сказала «приходите ещё», и вроде без сарказма.

А, забыл. Настя. Настя — девушка моя, зашла знакомиться в пятницу. Её накормили борщом, расспросили про работу, про маму, потом почему-то про зубы, а потом:

— Настенька, а он пылесосит-то? Или он свои созвоны только пылесосит?

— БА.

— Ну а что. Я тебя хвалю, между прочим.

Настя ржала долго. Теперь они переписываются, мне не показывают, я не лезу.

Уехала девятнадцатого. Провожать вышли Валера (без сигареты), тётя Люда с третьего, дядя Гриша со второго, который со мной за три года ни слова не сказал, и — я не шучу — тот мужик в спецовке. Стоял в стороне метрах в десяти, ничего не говорил. Я думаю, он приходил убедиться.

В такси она платок поправила и стала мне что-то говорить про то, что я не глупый, но в мелочах ленивый, год, мол, пешком ходил, а там бумажки на десять минут. Я сказал «понял». Она сказала — ничего ты не понял, сало доешь, оно два месяца лежит.

Борща оставила литров пять. Я его четыре дня ел, на пятый уже не смог.

Тёрка, кстати, так и лежит. Я её недавно нашёл в ящике, где у меня зарядки, и опять положил обратно, потому что куда её.

Чат домовой переименовали. Он теперь «Дом 12, 3 подъезд (по Тамаре Егоровне)». Она из него не вышла, пишет из Липецка по вечерам, вчера было «Валерий, окно помыли?». Валерий ответил. Он ей отвечает, вы понимаете, из другого города женщина спрашивает, а он отвечает.

Домофон у нас, если совсем честно, до сих пор не работает. Я звонил на прошлой неделе, сам. Меня там уже узнают, но по фамилии, и, судя по голосу, без особой радости.