7. Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Долгое время в жизни Лильки ничего не происходило. Просыпалась, расчесывала длинные чёрные волосы, шла на завод. Вечером в обратном порядке. В начале 69ого она встретила Славика. Славик был подающим надежды инженером, скучным человеком и совершенно неинтересным мужчиной. К лету они расписались.

Мужу, как молодому специалисту выделили квартиру в только что сданном доме, но Лилька наотрез отказалась туда переезжать. Один за одним, родились и умерли, не дожив и до года, трое её детей — два мальчика и дочка Наташа. Славик был хорошим мужем. В те минуты, когда он не вызывал раздражения, она питала к нему какое-то подобие благодарности. Авария на Приборостроительном, случившаяся весной 77-го, сделала вдовами многих женщин городка, среди них была и Лилька.

Как прежде потянулись одинаковые дни, нераскрашенные ни одним событием. Лилька и папка остались вдвоём, как в детстве, и, казалось, обоих это вполне устраивало. На третий год вдовства, на чердаке расплодились осы, спасу от них не стало. Дождавшись выходного, полезла Лилька на крышу окурить гнезда. Верхняя ступенька приставной лестницы хрустнула под ногой, Лилька попыталась ухватиться за балку, не удержалась и полетела вниз. Сломанный в двух местах позвоночник навсегда усадил её в инвалидную коляску.

Время остановило свой ход. С домашними делами Лилька худо-бедно справлялась, с остальным помогали родственники из сердобольных. Иногда приезжал дядя Костя на своём неизменном ЗИМе. Он приносил с собой терпкий запах одеколона и копченой колбасы, шумную атмосферу большого города, новые книги для, пристрастившейся к чтению, Лильки, московские гостинцы в шуршащей оберточной бумаге и неизменную поллитру Пшеничной для папки. В такие вечера они подолгу засиживались за столом, вспоминали юность и фронт, пили за ушедших. Голос дяди Кости грохотал, и вся его большая жизнелюбивая фигура заставляла съеживаться стены небольшой комнаты, делала низкие потолки ещё ниже. В один из таких визитов дядя Костя привёз большую коробку, в которой оказался телевизор.

С телевизором в старый дом пришла другая жизнь, полная человеческих голосов, смеха и музыки. Телевизор смел границы существования папки и Лильки, обозначенные бревенчатыми стенами, расширив их до неведомых материков и космического пространства. Так два инвалида стали частью человечества. Папке нравились все передачи, даже детские. Он сидел и внимательно слушал, а иногда просил дочь описывать картинки, сменяющиеся на экране. Так, из телепередач, они узнали о смерти нескольких Генсеков, смене строя и развале когда-то могущественной страны. Все эти события почти никак не отразились на их скромном затворническом бытие.

А потом умер папка. Тихо, как и жил, просто не проснулся в один из тёмных декабрьских рассветов. Накинув отцовскую куртку, Лилька попыталась выехать на коляске в заметенный двор. Застряв, коляска перевернулась, Лилька выпала в снег и долго ползла на руках к калитке, а потом столько же кричала, долбила в ветхие доски слабым кулачком, пока её не услышал проходящий почтальон.

Положили Тимофея рядом Соней. На похороны явилась вся многочисленная родня. Длинный стол протянулся через две комнаты. Табуретки пришлось занимать у соседей. Готовить к поминкам вызвалась Валентина с дочерью и старшей внучкой — вот уж на чью помощь Лилька не рассчитывала. С Валей они не виделись со дня смерти Ады.

Все эти три бесконечных дня, когда в доме толпились посторонние, двери хлопали, шевеля простыни, развешанные поверх зеркал, а Лильку все время о чем-то спрашивали, в чём-то убеждали и говорили ещё сотни пустых и ненужных слов, якобы должных принести ей какое-то облегчение, она пребывала в состоянии похожем на дурной нескончаемый сон, из которого просыпаешься не в явь, а в новый сон, ещё гаже и мутнее прошлого. "Как они не понимают, – думалось Лильке, — папка умер. Совсем, окончательно, навсегда. Мой папка. Умер. И что теперь со мной? Зачем они это все? К чему это теперь-то?"

Наконец, все ушли, замер опустевший дом. Валька все порывалась остаться, прибрать посуду, и Лильке пришлось почти гнать её со двора. Проводив последних гостей, Лилька вернулась к руинам поминального стола. За столом её уже ждали.

Во главе был папка, но не такой, как в последние годы, а тот, каким вернулся с фронта, большой, красивый, с щелками смеющихся глаз. Слева льнула к нему юная мама, держала под руку, склонив голову на мужнино плечо. Справа, прямая как палка, сидела сурового вида старуха, виденная Лилькой лишь на пожелтевшей фотографии в альбоме, бабка. На старом скрипучем диване устроились Марья с Адой, на вид как ровесницы, а подле них два незнакомых смуглых мужика. Напротив, на лавку присел Славик с двумя младенчиками на руках, из-за руки Славика выглядывала кучерявая головка Наташи, прожившей, из Лилькиных детей, дольше всех. Был здесь и Юрка, Зинин сын, и сама Зинка, удавившаяся в сарае, и ещё много знакомых и незнакомых Лильке лиц. Не было лишь одного лица, единственного, кого Лильке хотелось бы увидеть в этот свой последний час. "Как хорошо, — улыбнулась она, — значит, живой", и как наяву услышала отголосок: "Мой воробушек".

Никто не сказал и слова, лишь молча буравили собравшиеса глазами худенькую, полностью, в свои пятьдесят два, поседевшую Лильку, сгорбившуюся в инвалидном кресле под этими взглядами. Мертвецы смотрели и ждали. И Лилька решилась.

В последние годы часто случались перебои с электричеством, и в сенях стоял запас керосина в бутылках для лампы. Не торопясь, и стараясь не смотреть в сторону покойницкого застолья, Лилька откупоривала бутыль за бутылью и поливала керосином мебель в доме. Последнюю плеснула себе на грудь. Долго искала запропастившиеся спички, нашла их на подоконнике, видимо, кто-то курил у форточки. Первая спичка полетела на стол, и вспыхнувшее пламя озарило лица покойников, голодными красными отблесками заплясало в мёртвых глазах. От второй занялись занавески, пламя жадно лизнуло корешки зачитанных, подаренных дядей Костей книг. Руку с третьей зажжённой спичкой, Лилька просто опустила на колени.

Дом, сложенный из бревен, загорелся быстро. Собравшаяся толпа смотрела на гудящий огненный столб. В безветрии ночи пламя уходило вверх, к самой россыпи звезд. На улице было светло как днем. Ждали пожарных, понимая, что спасать там уже некого. Вдруг из пекла донесся душераздирающий женский крик и сразу смолк.

—Поволокли черти нашу Лильку в ад. — начал было кто-то, но на него зашикали и он примолк.

Не смотря на все усилия приехавших пожарных, огонь бушевал всю ночь, и стих сам, когда дом выгорел до пепла.

Конец

6.Марья

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

В многочисленных анкетах, которые ей пришлось заполнить за полвека, в графе происхождение, Марья Свешникова писала "рабоче-крестьянское", что не было правдой даже отчасти. Отцом её был вдовый хозяин хутора при мельнице, а матерью молодая батрачка-сирота, оприходованная им между делом на мешках в амбаре. Девка понесла двойню, а хозяин, прикинув и присмотревшись к покладистой, да работящей сироте, венчался с ней в церквушке при соседнем селе. Обоих родителей расстрелял за тем же амбаром усатый солдат, расстрелял прямо на глазах маленькой Марийки и её сестры-близняшки Верушки. Девчонок за шкирку, как кутят, закинули в телегу и отправили этапом в далёкую Россию, в сиротский дом.

Тайну сестёр знали лишь два человека — покойная ныне свекровь, да муж Марийки, Александр. Ему она открылась, когда тот позвал её, нищую пятнадцатилетнюю девку, пасшую деревенское стадо за кусок черствого хлеба, замуж. "Неправильное" происхождение невесты не спугнуло сына священника, правда, священника умершего задолго до революции от брюшного тифа. Была бы барыня, а то такая же беднота, как и он сам. В тот же день привёл Александр девушку к матери, на смотрины. Та лишь взглянула сурово, да приказала перебираться ему на сеновал до свадьбы, от людских пересудов. После к ним в дом перешла и Верушка, как две капли воды похожая на сестру. А еще через год начали строиться. Тут же, почитай, напротив родительского дома.

Понести Марья не могла долго и в тайне от этого страдала. Сколько смешков и пересудов слышала она за своей спиной! Что только не болтали злые языки — и что чрево у неё бесплодное, и что переболела она дурной болезнью, от этого зачать и не может, и что сожительствует её Саша сразу с двумя сёстрами, с ней и с Верой, от этого греха бог детей и не дает. Все стерпела Марья. И наветы, и насмешки старших снох. А муж, свекровь и сестра всегда были для неё опорой.

Открылся у Марьи неожиданный талант к шитью. Стала обшивать и себя, и семью, и округу. Потянулась о ней молва, и смолкли самые злые языки, слишком уж заманчиво было получить новый наряд у мастерицы за невысокую плату. Так умела Марья старое платье перелицевать, что сама владелица не узнавала обновку. Привыкли к Марье, приняли за свою.

В 1934м, когда уже и надежды не осталось, поняла Марья, что в тягости, и к зиме родила первую дочь, Валентину. Ада появилась осенью 40го. А потом началась война.

Мужики были на фронте, рук не хватало, отучившись, сестры сели за баранку грузовика. Работали посменно. Еды было мало, лекарств и того меньше, маленькая Ада росла хилой и все время болела. Валя помогала в меру сил, но много ли их у семилетней девчушки? Когда Марья работала, с Адой сидела Вера, но болезненная девочка все время хныкала и звала мать, и Вера все чаще и чаще предлагала поменяться с сестрой местами, отработать свою и её смены, чтобы та побыла дома, с детьми. Так продолжалось, пока однажды, вымотанная Верушка не уснула за рулём, а уснув, сшибла насмерть десятилетнюю девочку, выбежавшую на дорогу перед грузовиком за укатившимися салазками.

На суде вскрылось происхождение, и Вера поехала осваивать Сибирь на долгие десять лет.

Оплакивать сестру было некогда, шла война, на руках были девчонки. А Вера, что Вера? Без писем и новостей, почитай, что умерла, сгинула, растворилась в Сибири на другом конце страны, почти что на другом свете.

Жизнь шла своим чередом. Кончилась, отгрохотала война. Инвалидом без ног вернулся Саша. И бог бы с ними, с ногами, главное живой и вернулся.

Выросли девочки. Отучилась и вышла замуж старшая. Страшной, мучительной смертью умерла младшенькая, Ада. Казалось бы, все, кончена жизнь, испита до донца, но вот в калитку стучит почтальон, а в руках у него белый конверт с печатями...

Читает Марья письмо, строчки дрожат перед глазами от слез, часто капающих на тетрадный листок с разворотом, размывая чернила. Встает перед ней другая судьба, неподъемной тяжестью легшая на плечи её сестры. Там в Сибири, встретила и полюбила Вера мужчину, абхаза, из политических. Встретила на пересылке и тут же потеряла. Но он ее не забыл, отыскал освободившись, устроился в соседнем посёлке и ждал четыре года. Расписались. Мыкались по углам, пока не пришло время домой возвращаться. Теперь она живёт в Очамчире, это недалеко от Сухуми, у них большой дом, виноградник, а из окна, ты, Марья не поверишь, виднеется море... Двое деток, сын и дочь, дочь как у тебя, Адой зовут...И все хорошо, только ноги совсем не ходят, слишком часто их отмораживала, все больше лежать приходится... Дня не прошло, чтобы о тебе не вспоминала, родная моя сестренка... И в конце "приезжай, я так тебя жду". И адрес. Очимчира. Диковенное название, непривычные Марьиному уху.

За день собрала она небольшой чемодан, выяснила как ей добираться, и купила билет до Москвы, где нужно пересесть на другой поезд и ехать на нём почти неделю. Попрощалась с мужем, Валей, внучатами и отправилась в дальний путь.

Холодным апрельском днем села Марья в плацкартный вагон и чем дальше увозил её поезд к югу, тем теплее становилось за окошком. Растаял снег, ожили, покрылись молодой листвой ветви деревьев, сменившись на третий день пути розовой пеной цветущих садов. Вместе с природой оттаивала, оживала заиндевевшая душа женщины.

На вокзале её встретил муж Верушки, Миша. И сразу Марья поняла, как и почему полюбила её сестра невысокого интеллигентного абхаза. Запросто встретились, будто всю жизнь знакомы были.

Миша был не один. Марью, как какую-то барыню усадили в белый автомобиль и помчали по совсем уж диковинным местам. Дорога вилась вокруг горы, стоило повернуть, как открылся вид на лежащую далеко внизу искрящуюся синь. У Марьи перехватило дыхание от такой красоты. В это мгновенье, лежащая на смятых простынях, где-то в тысячах километров от моря, Лилька приняла решение и сжала кулачки так, что ногти вонзились в ладони, а из-за поворота серпантина выскочил грузовик с отказавшими тормозами. Удар, и Марья полетела куда-то в бесконечную синеву то ли моря, то ли неба.

Продолжение следует

5. Москвич

Лилька

Лилька

Лилька

Лилька

В сентябре начались занятия в техникуме от Электровыпрямителя, куда Лилька пошла не осваивать профессию, а потому что не знала куда себя деть, ведь никакого конкретного плана на жизнь у неё к семнадцати годам так и не образовалось. А на Покров сыграли свадьбу.

Странная это была свадьба — иные поминки по веселью дали бы ей фору. Московские родители, когда новоиспеченный жених поведал им о своём намерении, отказались благословить этот союз, высказав, не выбирая выражений, что они думают об этом неравном браке вообще и о "невесте" в частности, и на роспись не приехали. Лилькина же многочисленная родня сплотилась вокруг скорбящей Марьи, молчаливо, но твердо бойкотируя Лильку, впрочем, делая это так, чтобы не навлечь на себя ненароком гнев девки. Молчаливое бдение за пустым столом с пузатой мутной бутылью меж тарелок с салатами, нарушили два события.

У калитки, разметав палую листву, остановился, сверкнув красно-белым лаком, огромный, едва ли не во всю длину участка, похожий на гостя из иного мира, ЗИМ. Из машины выбрался поседевший, представительный в своём сером двубортном костюме, важный до невозможности, дядя Костя. Вручил Лильке букет и долго тряс руку смущенного жениха. Выпив самогона, простецки закусил солёным огурчиком и пустился в пространные рассуждения.

—Вам, молодому поколению, — гудел дядя Костя, — Несказанно повезло с временем. Все дороги перед вами открыты, все пути. Учись, работай, дерзай! Хочешь целину осваивай, хочешь, открытия совершай. Вот в наше время... Эх! — дядя Костя махнул рукой и потянулся за бутылью. — Горько, что ли?

Молодые послушно целовались, дядя Костя с папкой пьянели. Папка кивал головой, слушая как брат вспоминает военные годы, а жених потел, чувствуя себя не в своей тарелке.

—Я ж что забыл, дурья башка! — дядя Костя хлопнул себя по лбу и полез искать по карманам, нашел какую-то бумажку, не разворачивая налил самогона, встал и торжественно продолжил: — Это от нас с Шуренкой (так и только так звал он свою тихую и незаметную супругу) подарок молодым. Путевка в санаторий. В Ялту. Море хоть посмотрите. Мы не жили, пусть хоть дети поживут. Правильно я говорю, Тимофей? — обратился он к брату, и тот опять кивал, соглашаясь, мол, да, не жили, пусть хоть дети.

Лилька бросилась целовать дядю, одновременно радуясь и думая, что сама Шуренка, прийти поздравить молодых и не подумала. Забоялась или супротив Марьи идти не захотела? Да и шут с ней.

Застолье прервал звук хлопнувшей двери. На пороге стояла постаревшая, до глаз закутанная в чёрный платок Марья. Обведя взглядом стол, Тимофея, Костю со стаканом в руке, побледневшего жениха, глаза Марьи добрались до Лильки.

—Торжествуешь, тварь? Празднуешь? — голос Марьи был тихим и безжизненным. — Убила мою доченьку, и празднуешь? Думаешь счастливый билет вытянула? Не бывать этому. Проклята ты, до рождения, матерью родной чертям отдана. При мне Сонька тебя чертям сосватала, родовых мук убоялась. Не будет тебе ни счастья, ни покоя. И этого не удержишь, и сама не удержишься. Гореть тебе в адском пламени, убийца! — Марья плюнула на белую скатерть, повернулась и вышла за порог.

—О чем она, папка? Что она такое говорит? — Лилька, как в детстве, бросилась искать защиты у отца, а он как раньше обнял её, гладя по непослушным волосам.

—Не бери в голову, доченька. Глупости это. Все будет хорошо.

—Ты, Лиля, на Марью обиды не держи, — говорил дядя Костя, когда молодые провожали его до машины. — Ей горе разум помутило. А что тебя винит, так это дело понятное. — Он коротко взглянул на жениха. — Больно рано у вас сладилось. Не по-людски. Могли бы и выждать. Вот бабы и судачат. Им ведь, бабам, рты не позатыкаешь — такой народ эти бабы. — Дядя Костя вздохнул, попрощался и уехал. А Лилька осталась стоять на обочине, глядя в след машине. Рядом переминался с ноги на ногу вконец растерянный жених.

Лильке открылся новый мир. Дальше, чем на картошку, в подшефный школе колхоз она не выбиралась. А тут целых три дня на поезде, и страна, такая огромная необъятная страна! Лилька и представить себе не могла эдаких размеров. И в поезде ехать ей тоже очень понравилось, все понравилось — ровный перестук колёс, мягкие сидения и вкусный чай в стаканах с латунными подстаканниками. А за окнами бескрайние поля перемежались дремучими лесами, через широкие, ленивые реки бежали резные мосты, и все это напоминало волшебный сон. Всю дорогу Лилька просидела у окна, вбирая глазами эту красоту, впервые за много месяцев ненадолго оторвавшись от своего москвича.

В море она влюбилась сразу и навсегда. Море было холодным, но прекрасным. Ранним утром убегала Лилька на пустынный пляж и гуляла, гуляла до изнеможения, вдыхая солёный ветер и слушая плачь чаек. По вечерам они с москвичом пили местное сладкое вино и ложились в прохладную, слегка влажную кровать. В номере было две узких кровати, но одна из них так и осталась нетронутой.

После всего, обессиленные и счастливые, они лежали в темноте, слушая шум моря и разговаривали, засыпая, когда серые рассветные сумерки робко вползали сквозь щели штор. Москвич читал стихи, каких не было в школьных учебниках,и исступленно целовал её влажные солёные груди, пальцем обводил очертания родимого пятна, а она прижимала к себе его голову и гладила по шелковистым завиткам на шее. "Мой воробушек" называл он Лильку, а Лилька задыхалась от острой нежности и тихонько смеялась от переполнявшего её счастья, зажимая рот узкой ладошкой.

Вернулась домой Лилька другим человеком. В спокойной улыбке, плавных неторопливых движениях округлившегося, женского уже, тела, трудно было рассмотреть прежнюю девчонку. Все у неё спорилось. Учеба давалась легко, на заводской практике Лильку хвалили и ставили в пример. К собственному удивлению, Лилька оказалась и хорошей хозяйкой. Счастье продлилось до зимы.

Новый год встретили в общежитии, в компании новых друзей. Весело встретили, с танцами, песнями под гитару и бенгальскими огнями. А на следующий день пришла из Москвы телеграмма с вызовом. Скоропостижно скончался дед москвича, заслуженный педагог и даже автор каких-то серьезных книг. Лилька проводила мужа до вокзала, посадила на поезд, заботливо вручив сверток с бутербродами и вареными яйцами. Назад, к Лильке, москвич не вернулся.

Напрасно ждала она, глядя невидящими глазами на падающие за окном хлопья снега. Напрасно молила, неумело, да и непонятно к кому обращаясь. Напрасно выла сквозь стиснутые зубы, катаясь по дощатому полу, прикрытому вытертой дорожкой. Похудела Лилька, почернела с лица, а когда стало ясно, что ждать без толку, скинула своего первенца, долго болела, не вставая, так, что пришлось уйти из техникума.

Думать Лилька ни о чем не могла. Голос пропал. Стоило ей попытаться что-то сказать, горький ком поднимался из груди, запечатывал глотку, душил рыданиями. В эти дни папка ходил за ней как за маленькой, кормил с ложки, мыл, выносил ведро. Чёрное, невыносимое горе навалилось на Лильку, и не жить бы москвичу, если бы не памятные те ночи с жадными губами, шарящими по её маленькой груди, и не ощущение шёлковых волос на кончиках пальцев. Не могла Лилька допустить, чтобы смолк голос, шептавший "мой воробушек", а посему страдала сама.

Любящая женщина всегда оправдает того, кого любит, и Лилька не была исключением. Не мог он её предать, бросить вот так мучиться, не мог. Это не он. А если не он, то кто? Тётка Марья. Марья виновница её страданий. Так тому и быть.

Продолжение следует

- Сделайте громче, - скомандовала мать.- Вовчик!

- Кириллу же ближе!

- Живо.

Чертыхаясь и ругаясь, Вовчик добрался до радио и покрутил маленькую шайбу. Сквозь треск и помехи прорезался удивительно чистый мужской голос.

- …нарушители режима не будут разыскиваться, их тела не будут похоронены. Внимание! Подкармливать бродячих животных, существ похожих на животных и людей нельзя! Внимание! Нельзя идти в лес, если вы видите знакомого или родственника! Внимание! Нельзя идти в лес, если вы слышите голоса, даже, если они кричат или просят о помощи! Это небезопасно! Внимание! Носите с собой противогаз или любое средство защиты органов дыхания! Внимание! Нельзя смотреть на вспышку во избежание нарушения или полной потери зрения! Повторяю ещё раз...

- Погоду пропустили. Сделай тише. Бутерброд?

Жёлтый, замороженный маргарин никак не желал размазываться по хлебу. Он ложился полосками, комочками, которые так и норовили упасть на заставленный тарелками и чашками кухонный стол.

- Фу, не буду, - Вовчик облизал ложку от сгущёнки. – Нам вот Павел Сергеевич однажды сказал, что раньше никаких запретов не было, ходили, где хотели.

- Не помню, такого, - пробормотала мать.- Это, наверное, совсем давно было.

- А ещё он однажды говорил, что нас закрыли…

- Кого, нас? – мать выгнула тонкую бровь и с недовольством посмотрела на Вовчика. – Кашу ешь.

- Ну, весь город… Вот паскуда, - тихо выругался Вовчик рассматривая белое пятно сгущёнки на полу.

- Не ругайся, а то отцу все расскажу. А этот ваш Павел Сергеевич, ты его поменьше слушай, он такой… с прибабахом. У них вся семья там странная. Кирюша, ты хотя бы ешь! Вот бутербродик, вот яичко, соль только найти не могу…

- Ты его семью знаешь? – Вовчик попытался вытереть носком сладкое пятно, но сделал только хуже.

- Так, немного. Мать у него на почте работала, но рано на пенсию вышла, что-то с головой было. Отец, вроде бы заслуженный учитель, толковый человек был, но рано умер, болел, кажется. У него ещё брат есть, старший, Васильсергеич, очень уважаемый человек, за безопасность на заводе отвечал. Однажды, у нас дома был, - мать улыбнулась, и тонкая морщинка на её переносице разгладилась, - ешьте, ешьте, мне уже уходить надо. Ой, такой шебутной этот Васильсергеич по молодости был, я тогда так отцу и сказала - больше его не приводи. Вовчик, чайник выключи, осторожно, осторожно! Так, что я говорила? Ах, да… привёл его отец к нам домой… он же Васильсергеич чуть постарше нас, начинал как все, с завода, рабочим простым. Вот там они с отцом и познакомились, вроде бы как сдружились, шахматы, что ли играли. Мы тогда только-только эту квартиру получили, как работники завода. Ой, ни мебели, ничего не было, - мама усмехнулась и погладила Вовчика по голове, - вот были две табуретки, матрас и вот этот стол. Всё. И что ты думаешь? Пришли они. Как водиться выпили чуток. Да, что там! Хорошо выпили, что-то праздник был, или… нет! Премию дали за перевыполнение плана! Точно, точно… сели на кухне, я им что-то покрошила и ушла спать, и то ли они не поделили что-то, то ли дурачились, и Васильсергеич нам стул-то и сломал. Я тогда беременная была, пузо уже огромное, спала в основном. Слышу – шум! Думаю, ну все, дерутся. Выхожу на кухню – ба-а-а! Васильсергеич на полу лежит, остатки стула раздавленного, а оба хохочут. Ох, и ругалась на отца я тогда! Выгоняла его тряпкой, кричала! Угрожала, что в деревню к себе уеду, но так… куда я уеду? В деревне только мать, а она… ей не до меня, в общем, дом развалившийся, никуда бы я не уехала. Он знал это, конечно, он же видел, как я жила раньше, - голос матери становился все более и более безразличным, она продолжала растирать маргарин по хлебу, словно не замечая, что уже ничего не осталось, - но все равно так извинялся, так извинялся. Вот я тогда и сказала, что бы в дом больше своих дружков не приводил.

- Мам, я не буду яичко, - Вовчик ложкой старательно выковырял остатки сгущёнки из консервной банки. – Я потом суп лучше съем.

- А дальше что? – спросил Кирилл, подаваясь немного вперёд. – Потом что было мам?

- Потом? - мать встрепенулась, и принялась разливать кипяток по кружкам. - Василий Сергеич, он выше пошёл, начальником стал. Говорят, что подворовывать начал, с людьми там спутался мутными, разное в общем, что говорят. Больше отец с ним как-то и не общался. Да и отец наш знаешь, он не такой. Он там всякие тёмные делишки не любят, он честный, порядочный. Всегда был честный, жил по совести.

Серое небо постепенно светлело. В открытую форточку залетали обрывки слов и целых фраз, с шумом по улицам пронеслась жестяная покрышка.

- Эй, отдай! – взвизгнул Кирилл. Звук болезненно разлетелся по маленькой кухне.

Мама уже в сером пальто и тонкой шапке, под которую она прятала кудрявые волосы, вернулась на кухню.

- Мальчики! Со стола убрать не забудьте.

- Мам, - Вовчик поднял на мать масляные глаза, - а вот насчёт работы, помнишь, я тебе говорил…

- С собой тебя не возьму и точка! У нас режимное предприятие.

- А раньше было можно…

- Это раньше. Закрыли тему. И, Вовчик, убери весь свой хлам с балкона, коммерсант, ты недоделанный, я тебе выделила одну коробку под твой мусор, и ты обещал, что сможешь все распродать.

- Хорошо.

Едва за мамой закрылась дверь, как Вовчик соскочил со стула и скорчил рожу Кириллу.

- Расскажешь, предатель?

- Будешь ещё обзывать – скажу, - невозмутимо ответил Кирилл, аккуратно собирая со стола яичные скорлупки в пустую тарелку. – А так, нет.

- Тогда может, что подскажешь? – вкрадчиво спросил Вовчик.

- За Валькой не заходи, - сказал Кирилл. – Его не пустят. Они собираются.

- Ага, а может что ещё? Как зайти лучше? Когда подойти? Ну, Кирилл, ты же, наверняка, знаешь, видишь там. Помоги брату-то!

- Я уже подсказывал, - Кирилл улыбнулся.

- Когда это?

- Слушать надо.

- Вот, ты, конечно… - Вовчик погрозил брату кулаком, - ладно, я пошёл тогда, со стола убрать не забудь!

- Только смотри…

Дальше Вовчик уже не слушал, он нёсся по улицам Александровска, бережно прижимая нагрудный карман, где пряталась карта-помощница. Вовчик не знал, что будет делать, если сможет пройти, не тешил себя надеждами, что все получиться быстро и ловко, но в тайне, где-то в глубине его детской души теплилась надежда, что все пройдёт так, как он себе задумал.

Путь к заводу пролегал через новенькие высотки, которые так и не смогли достроить, через сквер Шахтёров, мимо неработающего фонтана с потрескавшейся мозаикой, мимо заброшенного Дворца Пионеров, мимо крытого рынка, а дальше уже были маленькие, покосившиеся частные дома. В них давно никто не жил, люди покинули жилища сразу после строительства завода, находиться здесь было просто опасно.

Оборонный завод выглядел именно так, как должен был выглядеть. Черные тяжёлые буквы давили на крышу стального, похожего на металлический куб завода. Вовчик, когда ходил сюда с отцом, и матерью каждый раз робел, пробегая мимо входа, все ему казалось, что эти гигантские буквы непременно упадут ему на голову.

Снаружи завод окружал высокий, серый бетонный забор, с ключей проволокой, но его можно было преодолеть прямо через проходную, охранник и не заметит, если пригнуться. Можно было спрятаться за чью-то спину, или большую сумку, щуплая комплекция Вовчика играла ему на руку. Но то был первый забор, а за ним… за ним на расстоянии около трёх метров от первого было второе ограждение, простая рабица, ничего больше, но как ни странно именно эта рабица больше всего пугала Вовчика. Именно там стояла основная охрана, которая заставляла снимать верхнюю одежду, шапки, открывать сумки, через них пройти незамеченным было невозможно, но попытаться стоило.

Мальчик, укрывшись за неработающим ларьком с печатной продукцией, внимательно следил за пропускным пунктом – вход через забор и маленькая сторожка, где сидел бледный и тощий, будто бы скелет охранник. Он почти не поднимал головы, лишь изредка кивая или привставая, если шёл какой-то начальник.

Вот уже прошла и мать. Вовчик закусил губу от обиды, со стороны мать казалось совсем маленькой. Её тело тонуло в большом пальто с тяжёлыми, длинными плечиками, а голова в вязаной шапочке смотрелась крошечной, это было и смешно и грустно. Он немного подождал, пока мать пройдёт внутрь и медленно подобрался к проходной.

Как Вовчик и ожидал, сначала проблем не возникло, он спрятался за какую-то большую тётеньку в спортивной куртке. Ему показалось, что его даже заметили, но почему-то решили внимания не обращать.

А вот на второй проходной все было иначе. Тётенька-прикрытие уже снимала свою куртку, когда Вовчик решил попробовать такую же тактику и в этот раз решил укрыться за мужчиной с дипломатом, на мгновение его мальчишеское, маленькое, но смелое сердце забилось сильнее, ему показалось, что у него все получилось, но…

- Мальчик! Чей мальчик? – сиплый голос одного из охранников, тучного и коротконогого с подбитым глазом заставил Вовчика вздрогнуть. - Чей мальчик, граждане? Это режимный объект, никаких детей! Сеня, держи его! – крикнул он своему напарнику с первого поста.

Больше всего в этот момент Вовчик испугался, что сейчас его увидит мама, и потому, даже не подумав, что можно просто извиниться и уйти, драпанул с поста и начал бежать вдоль забора-рабицы, подгоняемый страхом и криками охранников. Настигли они его быстро, прямо-таки кинулись на него всем телом, придавив к влажной земле.

Вовчик отбрыкивался, но скорее показательно. В какой-то момент он и вовсе обмяк.

- Чего это? – встрепенулся «скелет». – Никак шею свернули?! Ай!

- Дышит-дышит, - тяжело ответил с «подбитый глаз», - претворяется, небось. Парень, живой?

А Вовчик не притворялся. Ему это было незачем. Он уже увидел то, что хотел.

- Ну, живой, - произнёс он нехотя, - но прямо в груди болит. Ребра, наверное, сломали.

- Ага, ага, - Сеня-скелет легко поднял Вовчика за шкирку, - тогда давай скорую вызовем, мамку найдём.

- У, падлы! Не надо, - взбрыкнулся Вовчик, - не надо мамку. Все прошло уже.

- Раз прошло, так пш-ш-шел вон отсюда, - Сеня встряхнул мальчика ещё раз, и только после этого отпустил.

Как прибежал домой Вовчик не помнил, очнулся, только когда за спиной закрылась дверь.

- Получилось? – крикнул Кирилл из общей спальни.

- Почти, - с вызовом ответил Вовчик, снимая ботинки и разбрасывая их в разные стороны. Один ботинок неловко завалился, задев при этом большие, черные, мужские туфли. Вовчик тут же наклонился и быстро, одним движением вытер маленькую полоску, образовавшуюся от такого неожиданного взаимодействия. – И без тебя справился.

- А что ж ты тогда здесь? – спросил Кирилл, когда Вовчик после минутного замешательства в коридоре появился в спальне.

- Не все сразу, - повторил Вовчик отцовские слова. – Столица она знаешь… тоже не сразу построилась! Я проход нашёл, щёлку в заборе! Там такое было! – мальчик присвистнул. - Меня же чуть не поймали… еле убежал! – лицо Вовчика просияло. - Они, значит, кричат, держите его! Держите! А сами здоровые такие, ну бугаи, знаешь?

- Ага, ага.

- Не веришь что ли? Так всё и было! Вот бегут они за мной, трое… нет! Четверо их, было! Бегут за мной, но догнать не могут. Я уже думаю, сейчас круг сделаю и на проходную, там-то никого нет… а может, думаю, остановиться и с ними подраться? Но не стал, все-таки мать там работает, как-то не хорошо было бы. Значит, заваливается на меня сверху один из них …

- Так ты же сказал, что убежал? – вздёрнул брови Кирилл, так же, как это делала мать.

- Ну, - Вовчик обиженно засопел, - я значит поскользнулся. Споткнулся, тогда они на меня и попадали, но это было все не просто так!

- А как?

- Это было тактическое падение! Я сразу заметил, что в заборе есть… знаешь что?

- Что?

- Дырка! В кустах! Потому специально и упал, что бы разглядеть. Они, конечно, это не поняли. Навалились на меня все! Жуть!

- Так вроде бы один навалился?

- Ты меня вообще слушаешь? – Вовчик выпятил нижнюю губу, - сначала один, а потом остальные пять!

- Так их было четыре всего…

- А! что я тебе говорю, тебе лишь бы вот к словам привязаться, - махнул рукой Вовчик. - Главное ты понял, нет? Нашёл я, как попасть на завод!

- Ага, подкоп, - Кирилл как-то зло улыбнулся.

- Да. Только не говори, что ты про это знал. Не поверю!

- Знал, - Кирилл покачал головой. – Много несчастий этот подкоп принес.

- Чего? – Вовчик ухмыльнулся, пусть Кирилл не думает о себе много.

- А того, тут все один за одно. Кто-то шифер таскал, кто-то пробирался, теперь вот ты.

- Что ты несёшь? – Вовчик окончательно убедился, что Кирилл просто хочет его напугать. - При чем тут шифер, какие такие другие? Признайся, что ты не знал, что и как там устроено, а теперь вот выдумываешь на ходу. И чего это ты делаешь? А ну покажи!

Вовчик только сейчас заметил, что Кирилл ловко собирает детский металлический конструктор, послушные пальцы крутили и вертели гайки и шурупчики, иногда Кирилл останавливался, словно бы что-то вспоминал, а потом снова приступал к работе.

- Как что? Конструктор собираю, тётя Люда нам его дарила. Похоже? - Кирилл поставил на стол нечто отдалённо напоминающее корову с разными по длине ногами.

- Смотря на что, - протянул Вовчик.

- Это должен быть жираф.

- А где шея?

- А вот она, - Кирилл показал на одну особенно длинную ногу.

- Это не может быть шея, - задумчиво произнёс Вовчик.

- Почему?

- Потому что тогда у твоего жирафа только три ноги.

- Так задумывалось, - уверенно ответил Кирилл, - это жираф инвалид. В саванне, знаешь, разное бывает, львы, тигры…

- Не умеешь ты Кирилл проигрывать, - усмехнулся Вовчик. – Все хочется тебе правым быть, не жираф это никакой, и про дырку ты не знал!

- А откуда я знаю, что ты мне не врёшь, - неожиданно нахохлился Кирилл, ища что-то на столе, – тебе меня обмануть ничего не стоит!

- Чего это? – обомлел Вовчик, так с ним брат ещё не разговаривал.

- Во-первых, ты человек скользкий. А во-вторых я же не вижу, может быть, я тут шедевр сваял, - рукой Кирилл нащупал маленькую отвёртку из набора и зачем-то ткнул ею в сторону Вовчика, - а ты мне врёшь.

- Угрожаешь? – насупился Вовчик, - ты это брось, на родного брата отвёртку не наставляют.

- Вот мы как заговорили. На родного брата, значит, - Кирилл засмеялся. Сначала детским приятным голоском, как смеются дети, искренне от души, но постепенно голос его грубел, хрипел, и, в конце концов, он стал стонать и булькать.

- Эй, ты чего? – Вовчик прикрикнул, стараясь придать голосу злость, но в то же время сам весь сжался, уменьшился, практически спрятался. – Прекращай!

Но Кирилл продолжал смеяться, если это можно было так назвать. Его тело пронзила конвульсия, он выгнулся дугой, захрипел, повис на спинке стула. Толчки сотрясали тщедушное тело, в конце концов, он прислонился к стене и начал тихо сползать, заваливаясь на бок.

Вовчик хотел было закрыть глаза, закричать или убежать, но не мог даже пошевелиться, его сковал страх, животный ужас.

Лишь когда голова Кирилла стала биться об батарею, Вовчика отпустило внезапное оцепенение. Ошарашенный он побежал на кухню, смочил в холодной воде большое махровое полотенце, и, не выжимая приложил его к лицу Кирилла. Тот ещё несколько раз вздрогнул, шумно вздохнул и обмяк.

- Л… л… лучше? – заикаясь, спросил Вовчик и сразу же снял полотенце. Он боялся, что брат сейчас задохнётся.

- Лучше, - выдохнул Кирилл, не поднимая головы и не открывая глаз.

Так они просидели ещё некоторое время. Друг рядом с другом, такие одинаковые, но при этом такие разные, оба бледные, дрожащие, словно два отражения одного человека.

- А Танечка, между прочим, умерла, - сказал Кирилл, вытирая бледное лицо полотенцем.

- Откуда знаешь?

- Она сама мне сказала.

4. Адка

Лилька

Лилька

Лилька

—Все у нас с тобой хорошо, папка. Хорошо же живем, правда? — говорила Лилька, и Тимофей кивал ответ, соглашаясь. С годами он все больше молчал и превратился бы в настоящего отшельника, если бы не братья и многочисленные племянники, по большей части жившие на той же улице, не забывавшие инвалида, чуть ли не каждый день объявляясь с гостиницами на пороге. Единожды, так, без спросу, на пороге объявилась и Зинаида. Лилька в дом её не пустила, а та и не спорила. В отличие от Тимофея, Зинка верила всему, что говорили о его дочери люди. Тимофей слышал, как Лилька звенящим от злости голосом отчитывала женщину, но не вмешался. А дочь не обратила внимания, что с того дня сильнее поникли плечи, ссутулилась отцовская спина. Как заклинание твердила Лилька «все у нас хорошо».

В тот год в моду вошли платья с пышными юбками до колен и узким пояском, подчеркивающим тонкие девичьи талии, а Лильку принимали в комсомол. По этому случаю тётка Марья, давно бросившая шоферить и как прежде, до войны, принимавшая заказы на пошив, на старорежимном Зингере пошила Лильке платье. Такое было у Адки, и Лилька восхищалась им, в тайне завидуя. У Адки платье кремовое, с пеной сборчатых подъюбников, Лилькино — цвета морской волны, что по словам тётки, оттеняло её по-нездешнему смуглую кожу и иссиня-черные волосы. Платье Лильке шло необычайно. Бывало, наденет его, включит, недавно проведённое по улице радио, и кружит, кружит перед бабкиным потемневшим трюмо.

В комсомол принимали в актовом зале. От волнения, Лидка толком ничего и не запомнила. Очнулась уже с комсомольским билетом в руках. В трепет её привело не сакральное таинство перехода из ребяческой пионерии во взрослый союз ленинской молодёжи, а присутствие нового молодого учителя.

Учитель приехал по распределению после пединститута из самой Москвы. Высокий, одетый не по местной моде, он сразу бросался в глаза, а длинные, вьющиеся на концах волосы сразили наповал всех старшеклассниц. Каждая из них пыталась понравиться новому учителю, но Лилька не ревновала, она точно знала, москвич будет её. Иначе и быть не может.

В год Лилькиного выпуска на экраны вышел фильм «Бабетта идет на войну» с красавицей Бриджит Бардо, и все девчонки с ума посходили от желания быть похожей на главную героиню. К моде на пышные юбки добавилась мода на прически с начесом, бабетты.

Волосы у Лильки были прямые и непослушные, ей никак не удавалось самой собрать из них пучок, и Адка предложила прийти помочь с прической на выпускной. Пришла она не одна, а с москвичом. Яркая, полногрудая Ада, с круглыми голубыми глазами, смотревшими на мир наивно и доверчиво из под длинных кукольных ресниц, была чудо как хороша. Москвич не сводил с неё взгляда, а когда Лилька выскочила в сени за ковшом воды для сиропа, на который укладывали бабетту, то вернувшись, застала их у окна. Москвич целовал Адку в губы, наминая налитую грудь. Адка млела. Застыв, наблюдала Лилька за этой сценой, вслушиваясь в сбившееся дыхание любовников. В сердце воткнули и провернули длинный ледяной клинок. Не подав вида, она проводила гостей и долго стояла перед мутным, в разводах, зеркалом, вглядываясь в своё отражение. В зеркале была незнакомка. Вместо тощей, как бродячий щенок, девчонки с растрёпанной косой, напротив Лильки стояла миниатюрная девушка с высокой прической, аккуратной фигуркой, схваченной белым крепдешиновым платьем. На милом, в форме сердечка лице девушки, пылали ненавистью огромные чёрные глазищи.

Решиться было трудно. Адка. Сестренка, единственная подруга, самый близкий после папки человечек. Тварь. Разлучница. Подлая, подлая, подлая… Ненавижу! Лилька в ярости ударила кулачком по отражению. Потом улыбнулась, сделала подобие реверанса и побежала в школу.

Домой она вернулась засветло, после традиционной встречи рассвета на речке. Не успела стянуть платье и расчесать спутанные волосы, как на улице заголосили. Раздавшийся крик не могла породить человеческая грудь. Словно раненый дикий зверь забрел в их сонный район, и прежде чем издохнуть, выплескивал в вое всю боль истерзанного тела. Запахнув халат, Лилька, как была босая, выскочила за калитку.

Тётка Марья каталась в пыли, царапая ногтями лицо. Вокруг начинала собираться толпа. Люди расступились перед бледной, как смерть Лилькой. Увидев её, Марья поднялась, села и замолчала. Июньский воздух загустел от тишины, повисшей между двумя женщинами. Марья подняла грязную, окровавленную руку и вперила палец в Лилькину грудь.

—Будь ты проклята, слышишь? Будь ты проклята, ведьма! — и грузно осев, зарыдала.

Её подхватили, понесли в дом. Никто не смотрел на Лильку. Скоро она осталась одна посреди опустевшей улицы.

Адку хоронили в закрытом гробу. Трамвай разрезал девичье тело на четыре неровных куска человечины. И как не старался патологоанатом, сшивая голову с телом, показать такое народу было совершенно невозможно.

Продолжение следует