Лилька
Альтернативный финал истории
7.Лилька
Долгое время в жизни Лильки ничего не происходило. Просыпалась, расчесывала длинные чёрные волосы, шла на завод. Вечером в обратном порядке. В начале 69ого она встретила Славика. Славик был подающим надежды инженером, скучным человеком и совершенно неинтересным мужчиной. К лету они расписались.
Мужу, как молодому специалисту выделили квартиру в только что сданном доме, но Лилька наотрез отказалась туда переезжать. Один за одним, родились и умерли, не дожив и до года, трое её детей — два мальчика и дочка Наташа. Славик был хорошим мужем. В те минуты, когда он не вызывал раздражения, она питала к нему какое-то подобие благодарности. Авария на Приборостроительном, случившаяся весной 77-го, сделала вдовами многих женщин городка, среди них была и Лилька.
Как прежде потянулись одинаковые дни, нераскрашенные ни одним событием. Лилька и папка остались вдвоём, как в детстве, и, казалось, обоих это вполне устраивало. На третий год вдовства, на чердаке расплодились осы, спасу от них не стало. Дождавшись выходного, полезла Лилька на крышу окурить гнезда. Верхняя ступенька приставной лестницы хрустнула под ногой, Лилька попыталась ухватиться за балку, не удержалась и полетела вниз. Сломанный в двух местах позвоночник навсегда усадил её в инвалидную коляску.
Время остановило свой ход. С домашними делами Лилька худо-бедно справлялась, с остальным помогали родственники из сердобольных. Иногда приезжал дядя Костя на своём неизменном ЗИМе. Он приносил с собой терпкий запах одеколона и копченой колбасы, шумную атмосферу большого города, новые книги для, пристрастившейся к чтению, Лильки, московские гостинцы в шуршащей оберточной бумаге и неизменную поллитру Пшеничной для папки. В такие вечера они подолгу засиживались за столом, вспоминали юность и фронт, пили за ушедших. Голос дяди Кости грохотал, и вся его большая жизнелюбивая фигура заставляла съеживаться стены небольшой комнаты, делала низкие потолки ещё ниже. В один из таких визитов дядя Костя привёз большую коробку, в которой оказался телевизор.
С телевизором в старый дом пришла другая жизнь, полная человеческих голосов, смеха и музыки. Телевизор смел границы существования папки и Лильки, обозначенные бревенчатыми стенами, расширив их до неведомых материков и космического пространства. Так два инвалида стали частью человечества. Папке нравились все передачи, даже детские. Он сидел и внимательно слушал, а иногда просил дочь описывать картинки, сменяющиеся на экране. Так, из телепередач, они узнали о смерти нескольких Генсеков, смене строя и развале когда-то могущественной страны. Все эти события почти никак не отразились на их скромном затворническом бытие.
А потом умер папка. Тихо, как и жил, просто не проснулся в один из тёмных декабрьских рассветов. Накинув отцовскую куртку, Лилька попыталась выехать на коляске в заметенный двор. Застряв, коляска перевернулась, Лилька выпала в снег и долго ползла на руках к калитке, а потом столько же кричала, долбила в ветхие доски слабым кулачком, пока её не услышал проходящий почтальон.
Положили Тимофея рядом Соней. На похороны явилась вся многочисленная родня. Длинный стол протянулся через две комнаты. Табуретки пришлось занимать у соседей. Готовить к поминкам вызвалась Валентина с дочерью и старшей внучкой — вот уж на чью помощь Лилька не рассчитывала. С Валей они не виделись со дня смерти Ады.
Все эти три бесконечных дня, когда в доме толпились посторонние, двери хлопали, шевеля простыни, развешанные поверх зеркал, а Лильку все время о чем-то спрашивали, в чём-то убеждали и говорили ещё сотни пустых и ненужных слов, якобы должных принести ей какое-то облегчение, она пребывала в состоянии похожем на дурной нескончаемый сон, из которого просыпаешься не в явь, а в новый сон, ещё гаже и мутнее прошлого. «Как они не понимают, – думалось Лильке, — папка умер. Совсем, окончательно, навсегда. Мой папка. Умер. И что теперь со мной? Зачем они это все? К чему это теперь-то?»
Наконец, все ушли, замер опустевший дом. Валька все порывалась остаться, прибрать посуду, и Лильке пришлось почти гнать её со двора. Проводив последних гостей, Лилька вернулась к руинам поминального стола. За столом её уже ждали.
Во главе был папка, но не такой, как в последние годы, а тот, каким вернулся с фронта, большой, красивый, с щелками смеющихся глаз. Слева льнула к нему юная мама, держала под руку, склонив голову на мужнино плечо. Справа, прямая как палка, сидела сурового вида старуха, виденная Лилькой лишь на пожелтевшей фотографии в альбоме, бабка. На старом скрипучем диване устроились Марья с Адой, на вид как ровесницы, а подле них два незнакомых смуглых мужика. Напротив, на лавку присел Славик с двумя младенчиками на руках, из-за руки Славика выглядывала кучерявая головка Наташи, прожившей, из Лилькиных детей, дольше всех. Был здесь и Юрка, Зинин сын, и сама Зинка, удавившаяся в сарае, и ещё много знакомых и незнакомых Лильке лиц. Не было лишь одного лица, единственного, кого Лильке хотелось бы увидеть в этот час. «Как хорошо, — улыбнулась она, — значит, живой», и как наяву услышала отголосок: «Мой воробушек».
Никто не сказал и слова, лишь молча буравили собравшиеся глазами худенькую, полностью, в свои пятьдесят два, поседевшую Лильку, сгорбившуюся в инвалидном кресле под этими взглядами. Мертвецы смотрели и ждали.
8.Город
«Зачем ты так с собой, доча? Зачем так с нами?» — прочла Лилька в глазах папки и отвела взгляд. Мать смотрела холодно, как не чужую. Но хуже всего было ликование, так неуместное на морщинистом как кора дуба лице бабки. Скучная, как обычно, физиономии Славика, словно обвиняла её в прожитой им понапрасну жизни, словно она, Лилька, в этом виновата, словно не захотела, не смогла дать ему большего. На их крошечных, бледных личиках младенцев застыла вечная скорбь, как немой укор её не состоявшемуся материнству. Сердце Лильки дернулось к ним, но тут же замолчало, а взгляд двинулся дальше. Зинка, Юрка, Марья, Ада, незнакомые мужики и бабы, вся эта неподвижная толпа будто сдвинулась, нависла над Лилькиной головой и давила, давила, давила. Пустота внутри Лильки – рана, которая кровоточила десятилетиями,— теперь, когда её наполнили взгляды мертвецов, начала пульсировать. Ярость всколыхнулась и затопила раскаленной волной. Лилька выпрямилась
—Вы. Все вы! – голос вырывался из груди сорванным, хриплым карканьем. – Во всем виноваты вы!
Внутри закружил вихрь. Вся её боль, накопившиеся обиды и разочарования, многолетнее одиночество, презрение во взглядах людей, обращались сейчас огненным потоком и рвались наружу.
—Судить меня явились? Вы меня? Вы лгали мне, предавали и бросали? А теперь судить? – кричала она, – Ты, мама, прокляла меня ещё до рождения! Посмотри на меня? Разве я в чем-то виновата? Кто-то из вас хотя бы попытался меня понять? Нет! Вы меня боялись и ненавидели, так чего удивляться, если я возненавидела вас всех в ответ?
Лильку больше не страшили обвиняющие взгляды мертвецов, голос её креп.
– Я пыталась быть нормальной. Пыталась быть хорошей. А вы что? Вот ты Славик, — обернулась она к мужу, — Почему ты был таким невыносимо скучным? А потом взял и умер? Даже дети умирали один за другим и мучили меня. Нет. Нету у вас права меня винить.
Перечисляя обиды ею полученные, мысленно возвращаясь в дни своей юности, Лилька менялась. Глаза, прежде потускневшие, загорались ледяным огнём. Редкая пакля седых волос темнела, густела и удлинялась на глазах, непослушные пряди зазмеились по плечам. Коляска под Лилькой начала вибрировать.
—Вы хотели, чтобы я страдала? – её голос сорвался и перешёл в жуткий, надрывный шёпот. – Так получите! Я проклинаю вас! Вас всех! Этот дом, этот город, эту землю – всё, что я видела, всё, что я знала! Я проклинаю вас всех!
Пол ходил ходуном. На столе тряслись и жалобно позвякивали стаканы. Все в старом доме пришло в движение.
День едва перевалил за середину, но за окном начали сгущаться сумерки. Небо потемнело. Взвыл ветер.
– Да будьте же вы прокляты! –выкрикнула Лилька в последний раз, и голос её утонул в нарастающей гуле. Лопнуло зеркало в старом трюмо. Небо над городом расползлось от сверкающих трещин. Одна из молний ударила в телецентр, и тот запылал огромным факелом на фоне кипящих туч. Молнии ветвились, пронзали воздух с сухим треском и находили все новые и новые цели. Вдалеке полыхал Электровыпрямитель, выла заводская сирена. Горела старая школа, где Лильку когда-то, тысячи лет назад, принимали в комсомол. Чёрные клубы жались к земле, милосердно скрывая ад, творившийся за большими школьными окнами. Крики ужаса, стоны умирающих и грохот разрушений не мог заглушить хриплого Лилькиного смеха.
—Вы отвернулись от меня. Вы смотрели, как я подыхаю, запертая в ветхом доме. Вы жили как ни в чем не бывало, пока я кончилась от невыносимой боли, смеялись над моим одиночеством. Вы все виновны! Все! — Лилька смотрела на проклятый ею город и смеялась. Плясавшее в её безумных зрачках пламя было куда ярче того, что стирало сейчас с лица земли улицы, знакомые с детства.
Земля содрогалась, дома корчились будто живые, стены рушились на глазах.
Снег, недавно покрывавший город таял, кипящая вода растопила речной лёд, и река вышла из берегов, хлынула на набережную, сметая все на своём пути, бурля и кружа в водоворотах сотни неподвижных тел.
Небо вновь раскололось и разродилось ледяными, бритвенной остроты осколками, пронзившими тех несчастных, кого пощадили пожары, и не смыла река.
Лилька сидела в своей коляске в эпицентре бури. Сдерживаемая боль, наконец-то нашла свой выход, и рядом не было никого, кто смог бы оценить масштаб той силы, которую на протяжении всей своей жизни Лилька сдерживала границами своего хрупкого тельца.
Мертвецы, окружавшие её вначале таяли, истончались и исчезали, гнев Лильки поглощал всё. Он сжигал даже память. Не было силы на том или этом свете, способной ей противостоять.
– Не будет больше смеха. – голоса уже не было, и Лилька еле слышно шептала, но даже шопот эхом отдавался в рушащемся мире. – Не будет больше музыки. Не будет больше жизни.
«Воробушек…» – всплыла непрошеннся мысль, но тут же исчезла. Город, любимый и ненавидимый, превращался в груду руин, в пепел, в ледяную пустыню. И гнев сменялся усталостью.
9.Сука
Два дня горел город. А потом пришли они. Те, кто был достаточно далеко, кто успел спрятаться, кто оказался укрыт прочными стенами. Они вышли из-под обломков, из подвалов, из трещин в земле. Их было немного. Они были обожжены, окровавлены, потрясены до самой сути. Они видели, как их мир превращается в ад. Они видели, как их дома рушатся, как вода уносит их близких. Они видели, как небеса разверзаются. И когда первый шок прошёл, когда первобытный страх сменился ледяным гневом, они приподняли головы. Их взгляды, прежде полные ужаса, теперь обратились к одному месту – к полуразрушенному дому, где всё началось. К дому, где жила Лилька.
У них не осталось ничего кроме боли, страха, и теперь – чего-то нового. Чего-то, что рождается из отчаяния, что рождается из потери последнего. Желания найти и уничтожить виновного.
–Выходи! – крикнул кто-то. Его голос эхом разнёсся среди руин. – Выходи, сука!
Они ворвались внутрь. Лилька не шелохнулась. В ней больше не было ни гнева, ни боли. Та сила, что мучила её, не давала жить, выгорела вместе с городом. Лильку вытряхнули из коляски и выволокли на улицу, бросив в холодную слякоть двора. Не били, видимо, сама мысль прикоснуться к ней, вызывала ужас и отвращение. Лильку облили керосином из каким-то чудом уцелевшей канистры. Кто-то бросил спичку.
Она не закричала. Что-то в ней смирилось с таким концом истории, сочло его единственно верным. До последнего, пока Лилька ещё могла видеть, она смотрела на небо, где несмотря на гарь и дым пожаров, вставало солнце.
– Потащили черти Лильку в ад, — начал было кто-то, но тут же осекся, наткнувшись на взгляды окружавших его людей.
Стояли молча, пока догоревшее тело не рассыпалось пригоршней угольев и пепла. Поднявшийся ветер взметнул этот пепел и понес вниз по улице, смешивая с пеплом других костров. А потом пошел снег.
