Серия «На волоске»

Подсказать, где ближайшая заправка?

Мне троекратно насрать как ты это сделаешь. Но через тридцать дней на территории будущего ЖК не должно остаться ни одного частного дома. Либо не будет ЖК, либо не будет тебя. Понял Саша?
— Д-да, — заикаясь, просипел тот.
— И не звони по пустякам. Я занят.

О да, я был очень занят, я планировал допить остатки текилы, любезно поставленной барменом на стойку чтобы я каждый раз не просил налить мне ещё, а после поехать к Маринке и как следует её трахнуть.

Опустошив бутыль, сунул под нее купюру в пять косарей — пусть бармен порадуется чаевым, — и направился к выходу. На улице, у тротуара, терпеливо ждал мой синий Maserati Levante.

Марина жила в частном секторе, и ехать до нее в обычных условиях было минут сорок. Но не по пустым ночным дорогам и не на мазерати. Я же планировал добраться минут за пятнадцать, а то и меньше.
С чувством собственного превосходства, я сел в авто. Мне двадцать семь, я топ-менеджер в одной из крупнейших компаний России с зарплатой в шесть нулей, премиями и бонусами. И всего добился сам.

Рычание этого зверя под капотом только подхлестывало. Педаль в пол — и меня вдавило в кресло из натуральной итальянской кожи.
Ночной город мелькал за окном пестрой лентой огней. Я мчался, игнорируя все возможные ограничения. Красный? Плевать. Разрешённая скорость шестьдесят? Мне можно двести.
Я уже почти добрался до выезда из города, как что-то резко треснуло слева — в районе колеса.
Машину рвануло влево.
Удар.
БАМ.

Треск, будто ломаются кости. В лицо брызнули осколки стекла, машину подбросило, и я на мгновение почувствовал леденящую пустоту невесомости.
Еще удар. Тяжёлый и громкий.

А потом всё затихло и потемнело.
Но именно в этот момент, в самой гуще боли и страха, я почувствовал что-то странное и необъяснимое.

— Андрюша, заедь, пожалуйста, к брату, поговори с ним — он нуждается, — раздался знакомый до боли голос в темноте.

А потом я увидел маму. И… себя рядом с ней.
Я наблюдал за ними — со стороны, будто с высокой, холодной точки под потолком.

— Хватит мне постоянно твердить про него. Максим чёртов нарик, который просрал свою жизнь и будет портить жизнь мне, — грубо ответил тот, другой я.

— Ну он же твой брат, – не унималась мама.  У него тяжёлая судьба. Вы должны помогать друг другу, — в её голосе была такая тоска, что мне стало физически больно. Но тот, другой я, словно не замечал, как она сжимается от каждой сказанной фразы.

Тот я, зло посмотрел на неё и выдохнул:
— Еще раз упомянешь о нём — и вместо меня буду присылать к тебе курьера.

Какой же ты мудак, Андрей, — пронеслось у меня в голове.

Где-то вдали, будто сквозь толщу воды, донёсся звук сирены.
И всё снова потемнело, схлопнулось.

Боль пришла неожиданно — жгучая, тупая, впившаяся в руку. В ногу. В спину. А следом по голове словно забили кувалдой. Я стал различать голоса, доносящиеся сквозь гул в ушах.

— Разойдитесь, пожалуйста! Не мешайте работать. Лёш, как там, аккуратно получится его достать? — говорил чей-то незнакомый, напряжённый голос.

— Господи, как он вообще выжил-то? Тачка — в хлам... — приглушённо добавил кто-то другой.

— Аккуратнее! На носилки. Поехали.

— Давление? — спросил женский голос, приятный и собранный.
— Семьдесят на сорок, падает! Пульс нитевидный, — ответил второй, голоса звучали коротко и обрывисто, врезаясь в свинцовую пелену в голове.
— Промедол внутривенно. И адреналин, кубик, сердце не справляется, — снова прозвучал первый голос. Обладательница такого голоса наверняка хороша собой, — мелькнула во мне бредовая и оторванная от всего мысль.
— Сделано. Сатурация восемьдесят два, он синеет.
— Дыхание жесткое, слева не прослушивается , похоже на напряженный пневмоторакс. Готовь набор для интубации и ларингоскоп. Переходим на ИВЛ, сам не справится.

Голоса стали отдаляться, таять, словно их уносило течением сквозь толщу воды и ваты.
А им на смену, просачиваясь сквозь анестетическую завесу, возвращался другой, уже знакомый голос.

Максим?
И вдруг я оказался там. В душной, прокуренной квартире брата. Он стоял, спиной ко мне, разговаривая по телефону.

— Я клянусь, это был последний раз, — хрипло говорил он в трубку. — Мне нужна работа. Я без дела с ума схожу, и эта… отрава — единственное, что не даёт мне свихнуться окончательно.

И вдруг я отчётливо услышал в трубке свой собственный, холодный и отстранённый голос.
— Ты — наркоман и убийца. Не хватало ещё, чтобы все узнали, кто мой брат. Не звони больше.
Гудки.
У Максима на глазах проступили слёзы. Он молча опустил телефон, повалился на старый продавленный диван, закрыл глаза и через мгновение уснул — или просто отключился, сбежав от реальности.

А я — снова был вырван и перенесён в другое место.
В их с Леной старую однушку, ещё до того. До суда. До приговора.
В тот поздний вечер он что-то сосредоточенно готовил на крохотной кухне, напевая себе под нос какую-то смешную песню. Лена вот-вот должна была вернуться с работы, дочку он отвез к маме, и планировал устроить жене тихий, душевный вечер при свечах. Последний мирный вечер в их жизни.

С улицы раздались крики. Он сразу узнал голос жены, рванул к окну и увидел, как к ней пристают двое нетрезвых мужчин. Не мешкая ни секунды, он выскочил в чём был из квартиры, не глядя на январский мороз за окном.
И уже через минуту один из хулиганов лежал лицом в сугробе, Лена побежала домой, а второй нападавший достал нож. Взмах — и острое лезвие пролетело мимо горла. Макс отшатнулся. Ещё взмах — и снова мимо. Он попытался оттолкнуть его, но получилось как-то криво, и оба повалились в снег. Но поднялся только Максим. Они упали так неудачно, — что нож воткнулся прямо в горло нападавшему.
Когда приехала полиция, появилась и “свидетельница” — старая ворчливая соседка со второго этажа, которая почему-то очень не любила Максима. Именно она сказала, что это он вышел с ножом и напал и сразу напал на ребят.
На суде всё было против него. Выживший говоривший, что обвиняемый выбежал из подъезда и сразу начал размахивать ножом. Лена, которая почему-то, сказала, что не знает, чей это был нож и кто его принёс. Статью переквалифицировали из 108-й («Превышение пределов необходимой обороны») в 105-ю — («Убийство»). И приговорили к пяти годам в колонии строгого режима.
А ещё через год Лена подала на развод. Через два — вышла замуж за какого-то португальца и, забрав дочь, навсегда уехала из России.

Я снова оказался в той же прокуренной квартире Максима. Он проснулся, взял телефон и стал набирать чей-то номер. А я почувствовал такую всеобъемлющую злость на самого себя, что, казалось, она могла бы разорвать и без того хрупкую ткань этого мира.
Прости, Макс. Выкарабкаюсь — обязательно навещу тебя.
В трубке послышались гудки. Всё снова потемнело, и равномерные гудки плавно переросли в монотонное, настойчивое пи-и-и-и…

— Вытянули. А я уж думала — всё, уйдёт на кольце, — снова раздался тот приятный, и уже знакомый женский голос.
— Рано радуешься. Мы его просто «поставили на паузу». Сейчас наркоз отойдёт в операционной — там и посмотрим, что у него с внутренностями, — ответил второй.
— Глянь-ка, у него татуировка на предплечье. Молодой ещё, мажорик небось. Видела тачку? Богатый сын богатых родителей. Наркотики, алкоголь, всё дела. А потом мы их по кускам собираем… — хмыкнул мужской голос.
Меня эти слова задели за живое, если это живое еще во мне осталосю. Жаль, я ответить не могу. Просто делай свою работу и не пизди. Мажориков он собирает, собиратель херов.
— И что, что татуировки? Это ни о чём не говорит, — отрезал приятный голос, и в нём впервые прозвучало раздражение. — Лучше поменяй физраствор, флакон пустой.
Макс… неужели я был таким мудаком по отношению к тебе? Дай мне только выбраться из этого… чего бы это ни было.
Звуки снова стали стихать, а голоса — растворяться, сменяясь другими.

И я снова оказался в другом месте.

Продолжение в процессе.)

Это было жутко. Не то же самое, что вести внутренний диалог. Это был реальный голос, звучащий где-то в пространстве. Четкий, отдельный и ужасно холодный.

— Есть предположения, на чьих похоронах мы находимся? — он снова обратился ко мне. В его интонации чувствовалась ядовитая, почти веселая любознательность.

— Нет, — честно ответил я.

— Хочешь подойти поближе?

— Если честно — нет. Но, думаю, у меня особо нет выбора?

— О, есть. Всегда есть. Но ты же знаешь, какой выбор сделаешь. Любопытство — твоя самая большая слабость. Иди.

Я сделал шаг — и мгновенно оказался у самой могилы, преодолев немалую дистанцию в одно мгновение, словно по волшебству.

Первое, что я увидел, — свою рыдающую мать. Гроб с открытой крышей стоял рядом, я не успел разглядеть, кто в нём. Но уже догадывался. И эта догадка сковала меня изнутри.

— Ну что же ты? Посмотри, кто там, — с ехидной, липкой настойчивостью произнёс Голос.

Я медленно, с нечеловеческим усилием повернул голову и увидев там Максима закрыл глаза.

— А знаешь, каким было его последнее желание? Перед тем как он покончил с собой? Он хотел, чтобы его брат… его родной брат… наконец простил его. Не за смерть того урода. Не за тюрьму. Он хотел, чтобы ты простил его за то, что он не такой, каким ты хотел его видеть. Ты. Понимаешь? Он просил прощения за твои несбывшиеся ожидания. За то, что посмел быть слабым, несчастным и сломленным — всем тем, что ты так ненавидишь. Он умер, прося прощения за твой цинизм.

В это мгновение во мне словно разорвалась бомба. Захотелось закричать так сильно, чтобы плиты на могилах треснули, чтобы все вокруг услышали этот вопль отчаяния и ярости к самому себе. Но за долгие годы я натренировался прятать эмоции так глубоко, что даже теперь, перед лицом этого пиздеца, сдержался. Я слишком долго повторял себе мантру: любая эмоция — уязвимость, трещина в броне, которую я с таким трудом выковал и надел.

— Посмотри на свою мать, — безжалостно продолжил Голос. — Думаешь, она когда-нибудь простит тебя?

Может, тебе и не стоит приходить в себя? Может, пусть всё закончится там по дороге в реанимацию?

Сколько боли ты принёс окружающим? Может без тебя будет лучше?

— Я не понимаю, о чём ты, — сдавленно произнёс я, отчаянно пытаясь скрыть, как к горлу подкатывает жгучий, удушливый ком.

— Я тебе покажу, если ты готов это принять.

— Показывай, — зло бросил я сквозь стиснутые зубы.

Но готов не был.

В этот момент я отчаянно хотел лишь одного — вернуться туда, где звучит приятный и спокойный голос докторши из скорой. Пусть даже его перебивают циничные реплики мудацкого напарника. Пусть там будет даже боль. Но физическая боль всегда понятна. Её, можно перетерпеть, на неё можно злиться.  Физическая боль — не такая как как боль душевная.

Окружение снова изменилось, сменив кладбищенский холод на пропахшую капустой и дезинфекцией теплоту помещения. Это была просторная комната, вытянутая вдоль коридора. На окрашенных в уныло-жёлтый цвет стенах весели плакаты про дружбу, безопасность и чьи-то детские рисунки. Посередине лежал огромный стары ковёр, на котором в беспорядке валялись игрушки: пластмассовые кубики с буквами, машинки и несколько обтрёпанных плюшевых зверей. Вдоль стен стояли низкие шкафчики и полки, заставленные коробками и книгами в потрёпанных переплётах. Из окна, затянутого мелкой сеткой, лился тусклый свет, подсвечивая пыль в воздухе.

Дети, разбрелись по углам: кто-то разбился на пары, кто-то на группы, но моё внимание приковывала одна девочка лет семи. Она сидела в одиночестве, вдали от всех, и играла с плюшевым слонёнком, бережно обнимая его и что-то ему нашептывая.

— Это Юля, — раздался уже знакомый голос прямо у меня за спиной.

— Блядь! — я вздрогнул. — Напугал…

— Девочка со слонёнком. Это дочь Мальцева.

Голос сделал паузу, позволив этим словам проникнуть в моё сознание.

— Какого… Мальцева? —  Я попытался сделать вид, что не понимаю, о ком речь.

— Мальцев Григорий. Работал у тебя начальником участка, — голос звучал холодно и методично.

— Помнишь, на площадке ЖК «Бруклин-Сити» три года назад погиб монтажник? «Несчастный случай». Чтобы не отвечать самому, ты всё свалил на него. Всю вину. Все проверки. Всю документацию. Суд схавал твою версию, и ему дали три года. А он, между прочим, был отцом-одиночкой. Это его дочь. Она до сих пор верит, что папа скоро её заберёт.

К горлу снова подкатило.

— А что… нет? — выдавил я. — Три года — не так уж и много. Тем более, он ведь уже почти отсид…

— Нет. — Голос вонзился в мою попытку оправдаться, как ледоруб, и перерубил её на полуслове. — Он скончался в тюремной больнице от обширного инфаркта. Месяц назад. И теперь её никто не заберёт.

Я замолчал. Во рту пересохло, а в голове, где обычно вертелись острые фразы и оправдания, была лишь густая и липкая пустота.

–– Нечего сказать? –– Голос звучал укоризненно. В нём слышалось разочарование. Как будто он ждал хоть какого-то сопротивления, жаждал его.

Мне и правда не было что сказать. Вообще. Ни одного слова, ни одной мысли, способной что-то изменить или хотя бы прикрыть эту внезапно открывшуюся бездну.

Вспомнил Мальцева. Тихий мужик, который никогда не спорил. Да, я отвечал за объект. И да, я всё провернул так, что во всём обвинили его. Он был самым удобным громоотводом. Но я правда не знал, что у него есть дочь. Что он растит её один. В моей картине мира он был просто пешкой, еще одним винтиком в системе, но не человеком в одиночку, растившим дочь.

А теперь этот ребёнок сидит в обшарпанном приюте и ждёт папу, который никогда не вернётся. И виной этому — я.

— Что, тронуло сердечко? — ехидно спросил Голос.

— Просто… так сложились обстоятельства! — выпалил я, но даже для меня это прозвучало фальшиво.

— Ещё что-то хочешь мне показать или дашь отдохнуть?

— ХА-ХА-ХА! — Голос рассмеялся сухим, безрадостным смехом, который, отдавался резкой болью в висках. — Нет, дружище. Мы только начали наш променад по твоим… достижениям. Но я дам тебе небольшую передышку. Немного времени, чтобы ты смог оценить их масштаб.

— Ёб твою мать, опять?! — взорвался я. — Ты же сказал — дашь время передохнуть!

— Я сказал: «дам время», — невозмутимо парировал Голос.

— Я не говорил, что буду молчать. К тому же… тебе одному тут будет тоскливо.

— А, по-твоему, с тобой веселее? — выдохнул я, чувствуя, как меня снова начинает бесить этот Голос.

— Со мной, друг мой, — голос стал тише и интимнее, будто придвинулся вплотную, — не бывает скучно. Со мной бывает… познавательно. Иногда грустно. Очень. Но скучно? Никогда.

— Всё, что я видел… это правда? — спросил я, в голосе прозвучала слабая, почти детская надежда, что всё это кошмар.

— А что изменится, если нет? — Голос прозвучал резко, с ледяным презрением. — Ты продолжишь быть тем же лживым и наглым подонком, как раньше? И просто будешь знать, что тебе всё опять сошло с рук?

Голос явно был ко мне не добр, и я искренне не понимал — почему? Да, я перегнул палку с братом, но все мы ошибаемся. Кто из нас не без греха? Что до Мальцева — любой на моём месте сделал бы то же самое, имея такую возможность. И откуда я мог знать, что он отец-одиночка?

И где доказательства, что всё это — не галлюцинация? Где?!

— Хочешь доказательств?! — внезапно взревел Голос, и от этого крика я аж сжался.

— Ты… ты читаешь мысли? — испуганно выдохнул я.

— Идиот! — Голос взорвался диким, нечеловеческим хохотом. — Я же у тебя в голове! Я и есть твои мысли! Самые честные и самые неудобные! Или ты думал, что твоё сознание — это лишь ты и твои оправдания?!

— Вот тебе доказательства, — уже намного мягче произнес Голос.

Темнота резко растворилась, и я оказался в тесной прихожей старого деревянного дома.

Прошёл в зал. Обставленный старой мебелью, он вызвал во мне чувство ностальгии. Вспомнился бабушкин дом в деревне: запах жареной картошечки по утрам, блеяние коз во дворе, мне даже показалось, что я улыбаюсь. Но меня оборвал стук в дверь.

— Знаешь, кто это? — спросил Голос, и в нём явно звучала ехидная нотка.

— Кто там? — я услышал знакомый старушечий голос, и сразу понял, где нахожусь.

Из-за двери донеслось: — Это Саша, Анна Константиновна.

— Помнишь, что ты приказал ему сделать? — прошипел Голос у меня в ухе.

Меня прошиб ледяной пот.

— Я ничего ему не приказывал…

— Ты сказал ему сжечь к хуям этот дом! — заорал Голос.

— Что ты такое несёшь? — чуть не взмолился я.

И опешил, когда в ответ прозвучал не тот знакомый Голос к которому я уже привык, а мой собственный, вырванный перенесенный сюда из прошлого: «— Да мне похуй, что ты хотел! Не знаешь, как в таких случаях поступают? Подсказать, где ближайшая заправка?»

— Заткнись, — сквозь стиснутые зубы процедил. Пожалуйста, — мой настоящий голос дрожал.

Анна Константиновна тем временем уже открыла дверь.

И в проёме я увидел Сашу и его туповатую, но доброжелательную улыбку, которая бесила меня ещё со школьных времён.

— Сука, не вздумай… — вырвалось у меня голосом, полным бессильной ярости.

Старушка пригласила его войти и указала на стул, а сама устроилась на краешке дивана.

Саша поудобнее уселся, положил ладонь на стол и, постукивая пальцами по старому дереву, завёл свою заезженную пластинку:

— Анна Константиновна, ну вы посмотрите на этот дом… Он же разваливается! Удобств нет, воды нет, а мы вам — предлагаем новую квартиру со всеми удобствами, семьдесят квадратных метров, два санузла, окна в пол, четыре лифта, парковочное место…

Парковочное место? Что она парковать будет?  Ты, идиот Саша?

Саша продолжал, не переводя дух:

— …раз в десять дороже вашей лачуги, да ещё и денег вам дадим. До конца жизни хватит! А я вам лично за продуктами буду ездить! Полный пакет так сказать!

Я не сдержался — и тихо хохотнул.

— Вот ты фантазёр, Сашка…

— Твоя школа, — тут же, добавил Голос.

Старушка всё это время сидела на диване, упершись руками в клюку, и смотрела в пол. Потом медленно подняла на него глаза — полные, немых слёз, и сказала:

— Да разве мне нужны эти деньги треклятые?! Или эти ваши санузлы поганые, окна ваши в пол… — голос её дрожал от ярости. — Ты знаешь, что это? Это не дом. Это — память моя. Моя душа.

Из блокадного Ленинграда муж меня спасал, когда мне четырнадцать было, а ему — шестнадцать. Сюда бежали, меня тут оставил, а сам на фронт ушёл. «А когда вернусь — дом построю», — сказал. И вернулся. И построил. Сдержал обещание. Поженились мы. Детей нарожали.

Знаешь, сколько пережили в доме этом? Дети тут выросли. Внуки тут росли, вон… — она кивнула на стену, увешанную фотографиями.

Потом встала, ушла в соседнюю комнату и вернулась с альбомом в красном бархатном переплёте, перетянутом розовой завязкой.

— Это вот сын мой Миша… красавец… — она медленно провела пальцем по пожелтевшей фотографии, где стоял молодой парень в военной форме. — Погиб в Афганистане. Дочка Света… от ковида умерла. Семьдесят два ей было… мне-то поди девяносто восемь уже. Внуки… оба уже на том свете.

Она подняла на Сашу глаза.

— Это всё, что от них осталось - дом мой. А вы мне всё деньгами тычете. Проснусь бывает, сижу, смотрю на зал этот… и словно в прошлом оказываюсь. Муж мой живой, дочка бегает… А вы, гады, забрать это хотите. Мне жить-то… две пятницы осталось. — И тут голос её наконец сорвался, и она расплакалась, так горько, и так беспомощно. — А я даже… даже на могилки к ним добраться не могу – далеко очень и сил нет.

Саша молчал, я увидел как на его глазах наворачивалась предательская, скупая слеза.

— Анна Константиновна, а давайте я вас сам свожу на кладбище? И с Андреем поговорю, мы что-нибудь обязательно придумаем. Он поймёт, он… хороший человек, вы про него плохо не думайте.

— Правда? — оживилась старушка, и в её голосе пробилась детская надежда.

— Чтоб мне провалиться, Анна Константиновна. Когда хотите, тогда и поедем? — я за вами заеду.

Она прямо расцвела на глазах. — А когда можно?

— Да хоть завтра.

— Ну если завтра можно… я была бы очень благодарна, сынок… если тебе не сложно только.

— Не сложно, Анна Константиновна, — Саша улыбнулся, но в этой улыбке было что-то не здоровое, злое.

Через мгновение я уже сидел на заднем сиденье Сашиного мерседеса. Дверь с водительской стороны открылась, и за руль уселся сам Александр, достал телефон и стал кому-то звонить.

— Завтра в десять возьмёшь канистру и пиздуй — к старухе. Её дома не будет.

— СУКА, НЕ СМЕЙ!!! — заорал я во всё горло, но звук застрял где-то между мирами, и до Саши не долетел.

— Вот видишь, какой у тебя верный друг, — раздался Голос, так и сквозивший иронией — В любой пиздец готов вписаться ради тебя. А напомни… он знает, что ты трахаешь его жену и рассказываешь какой он тупой валенок?

Я молча сидел, а мои глаза застилали слёзы.

— Строительный окончил, на практику его в компанию позвали мастером. А ты же знаешь Андрея: если за что взялся — изучит досконально, ещё и своё добавит. Очень быстро его до прораба повысили. Год прошёл — и его перебросили в Ижевск. Там что-то случилось, нужен был начальник участка. А ему двадцать три всего. Зарплата высокая, но и ответственность… А когда сюда приезжал на выходные, каждый раз был мрачнее тучи. То с подрядчиками проблемы, то с прорабами. А он же мягкий у меня, добрый… — она на секунду замолчала и добавила тише, будто поправляя себя: — Был.
То что-то украдут с объекта, то прораб запьёт, то компания рабочим не выплатит, а отвечать ему.

«Мам, — говорил, — не моё это, видать. Тут жёсткость нужна, а я не могу, мягкий я. Не могу через себя переступить». Страдал от этого, всё хотел работу сменить, но не знал куда податься. Руководство сильно его ценило: смекалистый парень, стройку знает как свои пять пальцев.
А потом… в какой-то момент он вдруг резко поменялся. Уж не знаю, что на него так повлияло. Приехал и говорит: «Мам, нужно просто начать мыслить иначе. Смысл менять работу, если мне нравится стройка? Мне подход к себе менять нужно». Появилась какая-то злая и холодная искра в глазах. Я даже порадовалась за него сначала — думала, окреп, возмужал.
И карьерный рост еще быстрее в гору пошёл. В двадцать пять — главный инженер, а еще через полгода — уже Директор по строительству, менеджер высшего звена, считай. Ко мне почти перестал приезжать и всё чаще… откупаться деньгами от меня начал. Квартиру себе купил, потом ещё одну. Машину дорогущую…
Максимка как-раз освободился, и я попросила его пристроить к себе. Думала, раз друга со школы пристроил, то родного брата уж тем более не обидит. А он как гаркнет на меня: «Я из-за этого урки, карьерой рисковать не стану!». Вечно твердит, что брат свою жизнь просрал и его может разрушить.
А я так хотела, чтобы они вместе по жизни шли, друг другу помогали… Меня ведь не станет, а они одни друг у друга родня. А он заладил: «Урка — наркоман».

Я стоял, а слёзы всё текли и текли по моим щекам. Тётя Тамара лишь тихо вздыхала, слушая маму, и гладила её по руке.

Раздался звонок телефона. Мама, всхлипывая, взяла трубку.
— Да?.. — её лицо мгновенно исказилось. Из глаз, и без того красных, хлынули новые слёзы. Она беззвучно опустила телефон на стол, даже не положив трубку.

–– Вот теперь всё, –– констатировал Голос.

А потом мрак снова поглотил меня, на этот раз — густой, окончательный и безразличный.

Мыслей не было. Кроме одной: я не хочу возвращаться в тот мир, где я сделал всё, чтобы меня возненавидели. И я вполне заслуживал такого отношения. Я не хотел, чтобы меня видели те, кому я причинил столько боли. Ведь я уже увидел себя таким каким видят меня они.
Я осознал, что больше не слышу голос – и этот Голос, это та – еще не прогнившая часть меня. Темнота поглотила меня окончательно. Звуки почти перестали доноситься, растворившись в далёком, безразличном гуле.

***

В серую палату пробились первые бледные лучи, и в неё вошла высокая, красивая девушка. У приборов дежурила медсестра.
— Как он? — тихо спросила девушка.
—А, Мария, здравствуйте. Всё очень странно, — так же тихо ответила медсестра. — Ещё вечером состояние было стабильным, потом — резко упало давление и дыхание прервалось... Его откачали, но теперь он на ИВЛ.
Девушка молча смотрела на неподвижную фигуру, опутанную трубками и проводами.
— Знаете, — медсестра покачала головой, — такое ощущение, будто он... в какой-то момент просто перестал бороться. Хотя до этого, наоборот, цеплялся за жизнь. Мы нечего не понимаем.

— Можно, я пока побуду здесь? — спросила девушка.
— Конечно. Благодаря вам, можно сказать, он остался жив, — кивнула медсестра и тихо вышла, оставив их одних.

Андрей почти ничего не чувствовал. Лишь обрывки мыслей, как пузыри в тягучей смоле, всплывали и лопались: Макс… Мама… Юля… Ад… Рай…
Он слышал, как кто-то зовёт его. Далеко-далеко.
Маша уселась рядом на стул и бережно взяла его холодную, неподвижную руку в свои тёплые ладони.

— Андрей, — начала она тихо, не выпуская его руки. — Когда мы приехали по вызову и увидели, во что превратилась ваша машина… я не поверила, что внутри мог остаться живой человек. Но когда вас достали я поняла, что ошиблась… это было чудо.
У вас были сломаны рёбра, пробито лёгкое, сильнейшее сотрясение. Но для такой аварии… это были просто пустяки. В тот день, когда я пришла вас навестить и передать ваш крестик, мне сказали, что вашей жизни ничего не угрожает. Все были в этом уверены.
Кто-то… или что-то… явно хотело, чтобы вы остались живы, Андрей. Так почему же вы решили вот так просто уйти? Для меня это загадка.

— Кстати, я дозвонилась до вашей мамы.
Мамы?
— Они с вашим братом были в отъезде, но уже вернулись, и скоро будут здесь.
Секунда абсолютной, леденящей тишины в моём распадающемся сознании.
…С братом?.. БУДУТ?..

Маша почувствовала, как дрогнула его ладонь в её руке. Она бросила взгляд на мониторы — показания начинали меняться.

Мама… с братом… у нас? Мысль кружилась в голове, как ослеплённая бабочка. Брат будет у нас. У кого «у нас»? У меня? А кто я?.. Ты же Андрей. Ты что, совсем забыл? Мама. Макс.

И вдруг я начал слышать. Сначала приглушённые голоса. Потом шаги. Вернулось навязчивое пищание приборов, ставшее вдруг оглушительным. Вокруг засуетились.
Но я всё ещё был в темноте. Маша… точно, вот чей это голос.
А потом я почувствовал острую, жгучую боль в руке. И всё снова провалилось в тишину.

Дико хотелось пить. Я попытался что-то сказать, но получилось только беззвучно приоткрыть рот.

— О, Андрей, — я услышал до боли знакомый голос. Это был Саша. Я приоткрыл глаза и увидел, как он протягивает мне ложку, в которой была вода.
— Медсестра сказала - много пить нельзя, — он осторожно поднёс ложку к моим губам, и я сделал глоток.
— Спасибо, — прохрипел я.
Хотел ещё что-то добавить, но понял, что даже этот шёпот забрал непозволительно много сил.
— Ну ты даёшь! Я как узнал — сразу прилетел. Машина в хлам… удивительно, что ты вообще жив.
И тут я всё вспомнил. Меня обдало ледяным потом. Мама. Макс. Анна Константиновна.
— Дом Анны Константиновны… — первое, что спросил. — Что с домом?
— А что с ним? — спокойно, даже удивлённо спросил Саша.
— Вы его сожгли? — прошипел я, и от этого тут же закружилась голова.
— Что? Зачем?! — теперь Саша смотрел на меня как на сумасшедшего.
— Ты… я же приказал… Я тебе приказал, а ты… — я пытался собрать в кучу обрывки мыслей.
— Андрей, ты меня пугаешь, — Саша отодвинулся. — Никому я ничего не приказывал. Ты сказал «разберись», что-то бормотал про заправку… я так и не понял, чего ты хочешь ты и двух слов связать не мог.

Приехал к бабке этой — а у неё там внук.
— Внук? — я не поверил. — Она же всех внуков похоронила.
— Андрюх, ты явно ещё не отошёл, — покачал головой Саша. — Внук сидит и сам её уговаривает дом поменять на квартиру в новом ЖК. Мне даже делать ничего не пришлось.
Я не знал, что сказать. Испытал дикое облегчение, смешанное со стыдом и злостью на самого себя.
— А помнишь Мальцева? — спросил я, затаив дыхание.
— Помню. Конечно. Он тоже тебя, наверное, вспоминает, –– усмехнулся Саша.
— А ты знал, что он отец-одиночка?
— Не, Андрюх, — Саша снова нахмурился. — Ты точно бредишь. Может, позвать медсестру? Нет у него никаких детей. — Он наклонился ко мне и прошептал: — Ты же сам все проверил. Чтобы не было проблем, потом.
— Мудак я, Саша, — тихо выдохнул я.
— Что есть, то есть, — беззлобно согласился тот.
— Нужно будет помочь ему, как выйдет. Денег подкинуть на первое время. На работе восстановить.
— Как скажешь, — легко согласился Саша, и в его тоне впервые за долгое время не было страха.
Дверь распахнулась, и в палату вошла мама, а за ней — Максим. Увидев меня, мама прикрыла рот рукой и разрыдалась.
— Как ты, братишка? — кивнул Макс, и в его голосе не было ни упрёка, ни злости.
Я не удержался и тоже заплакал. Слёзы хлынули по щекам, смывая всю злость, и гордыню, и тот каменный панцирь, в котором я жил последние годы.
— Прости меня, Макс. Я очень виноват перед тобой. Перед всеми…
— Вы все… простите меня. Теперь всё будет по-другому. Обещаю.