DmitryPasternak

Человек и Сталин

Графика: Да не 4К, но стилистика и цветокоррекция на уровне. Разработчики тогда очень хорошо поработали с освещением. Выглядит лучше, чем многие игры — сегодня.

Геймплей: Несмотря на возраст, физика и управление не вызывают рвотный рефлекс. Всё плавно и предсказуемо.

Грустно, что про эту игру все забыли. Все обсуждают Артура Моргана, а про приключения Джона Марстона вспоминают лишь в контексте "приквела". А зря.

Так что, камрады, кто не играл или проходил давно — самое время вспомнить. Идёт на ура даже в 2026.

П.С. Саундтрек в первой части, огонь. Особенно когда въезжаешь в Мексику...

Стас стоял с винтовкой и рюкзаком за спиной — рюкзак был упакован с хирургической аккуратностью, каждая лямка затянута, каждый карман застегнут, а рядом с ним стоял незнакомец.

— Это Рома, — коротко представил его Стас.

Рома был старше меня, но моложе Стаса. Лет двадцати на вид, коренастый, с круглым, обветренным лицом и цепкими серыми глазами. На поясе висел нож и пистолет, разгрузка, плотно набитая магазинами, придавала ему особенно грозный вид. Он кивнул и протянул руку.

— Пошли, — сказал Стас. — Сначала пожрём. Дорога длинная.

Столовая размещалась недалеко от штабного вагона. Внутри было чисто. Вдоль стен были расставлены столы, а в углу стояла буржуйка, на которой грелись два закопчённых чайника.

Пахло хлебом. Настоящим, свежим хлебом.

Я вдохнул этот запах и почувствовал, как во рту мгновенно собралась слюна.

Еда была до смешного простой. Ломоть тёмного, чуть влажного хлеба с хрустящей коркой. Тарелка с гречкой и тушёной свининой — мягкое, волокнистое мясо в тёмной подливе, порция квашеной капусты, и кружка горячего, ароматного чая с травами.

Я взял хлеб в руки. Он был тёплым.

— Каждое утро выпекаем, — сказал Стас, заметив мой взгляд.

Он говорил об этом так обыденно, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. А я просто сидел и жевал, прикрыв глаза от восторга.

Я забыл вкус свежего хлеба.

Два года чёрствых сухарей, размоченных в воде. Два года жареных крыс. Два года без всего, что можно было бы назвать человеческой едой.

А здесь был хлеб. И свинина. И чай.

Я смотрел в тарелку и боялся, что если подниму глаза, дед увидит в них то, чего я не так хочу показывать. Слабость и желание остаться здесь навсегда.

— Ешь, — тихо сказал дед.

Я доел всё до последней крошки, и на чисто вытер тарелку ломтем хлеба.

Мы вышли, когда солнце только начало подниматься над лагерем, разгоняя сырой утренний туман. Часовой на вышке махнул рукой — Стас ответил коротким жестом.

За стеной сразу начинался сырой, ещё не просохший после ночи лес. Он встречал нас запахом прелой листвы.

Шли молча. Рома держался чуть в стороне, прощупывая взглядом каждый куст. Стас шёл, не оглядываясь, как человек, которому этот лес давно стал родным.

Дед шагал рядом со мной, и я чувствовал, его напряжение.

Где-то через час ходьбы я решился.

— Стас.

Он обернулся.

— Ты знаешь Андрея?

Пауза.

— Знал, — ответил Стас, не сбавляя шага.

— Он раньше жил с нами в лагере.

— Жил? И что случилось?

— Он ушёл. Давно. Уже и не припомню.

— Мы не знаем, — сказал он. — Андрей изменился.

Я хотел спросить ещё что-то, но Стас опередил повернулся и зашагал вперёд.

Я промолчал.

В голове не укладывалось. Если Андрей знал о лагере, если он сам здесь жил — зачем послал нас на мясокомбинат? Зачем рисовал карту, если безопасное место было совсем рядом? Или он не считал этот лагерь безопасным?

— Странно это, — пробормотал я, сам не заметив, что говорю вслух.

— Что именно? — Спросил Рома даже не оборачиваясь.

— Андрей. Он ведь знал, что здесь лагерь. Знал, что здесь люди, еда, стены. А отправил нас на какой-то комбинат.

Рома посмотрел на Стаса. Тот шёл, не оборачиваясь.

— Загадка, — выдохнул Рома.

Сзади раздался треск.

Все одновременно замерли.

Треск повторился.

Кто-то был в кустах позади нас.

Рома бесшумно скользнул влево, и взял кусты на прицел. Дед вскинул ружьё. А я достал арбалет и натянул тетиву.

— Всем быть наготове, — негромко сказал Стас.

Ветки раздвинулись.

— Не стреляйте! — пискнул знакомый голос.

Из кустов, путаясь в собственных ногах и отбиваясь от листвы, вывалился Ганс.

На нём был камуфляж, за спиной — потрёпанный рюкзак, а за пазухой торчал уже знакомый мне пистолет. Ганс тяжело дышал, но в глазах горел отчаянный восторг. Я сразу понял, что он шёл за нами от самого лагеря.

Стас опустил винтовку.

— Ты какого чёрта здесь делаешь?

Ганс выпрямился, пытаясь принять независимый вид, но получалось плохо.

— Я с вами, –– хватая ртом воздух, сказал парень.

— Саша сказала, что я не умею ждать, — в его голосе прорезалась упрямая твёрдость, — вот я и не жду.

Стас долго смотрел на него –– оценивал, а потом спросил:

— Путь не близкий, осилишь?

— Да!

— Отстанешь — бросим.

— Не отстану.

— Оружие есть?

Ганс сунул руку за пазуху и вытащил свой пистолет.

— Это я зря спросил, — вздохнул Стас. — Убери и доставай только по моей команде, и вперёд не лезь, держись за мной.

Ганс закивал так часто, что казалось, ещё немного — и голова у него оторвётся.

Он убрал пистолет, поправил рюкзак и встал рядом со Стасом, ровно на полшага позади, как и было велено.

— Долго идти-то? — спросил Ганс, когда мы вышли на редколесье.

— Заткнись, — ответил Рома.

— Я просто спросил.

— Просто молчи.

— А что, спросить нельзя?

— Ганс, — не оборачиваясь, бросил Стас, — иди молча.

Ганс замолчал, но хватило его ровно на минуту.

— А можно мне арбалет подержать? — шёпотом спросил он, поравнявшись со мной.

— Нет.

— А потом?

— Тоже нет.

— Ну хоть на минуту…

— Ганс! — рявкнули Стас и Рома одновременно.

Я отвернулся, пряча улыбку.

Лес закончился, и впереди, за полосой низкорослого кустарника, проступал плоский серый горизонт многочисленных строений.

Мясокомбинат ждал, а вместе с ним — то, что Саша хотела, чтобы мы увидели.

Мы вышли к промзоне, когда солнце уже перевалило за полдень.

Складские корпуса тянулись вдоль разбитой бетонки, крыши местами провалились, стены зияли чёрными провалами окон, и только ветер гулял в пустых проёмах, перекатывая ржавую стружку и прелые листья.

Стас остановился у трёхэтажного здания из тёмного кирпича –– такого же мёртвого, как и всё остальное.

— Пришли, — коротко сказал он.

— Куда? — не понял Ганс.

Стас не ответил, подошёл к стене, отодвинул ногой кусок шифера, нагнулся, и я увидел люк — точь-в-точь такой же, как в том ангаре, где мы жгли костёр.

— Окна мы заколотили на всех этажах, двери замуровали, — сказал Стас, возясь с замком, — это единственный вход.

Люк открылся с протяжным тоскливым скрипом, изнутри пахнуло сыростью.

— За мной, — скомандовал Стас и первым шагнул в темноту.

Лестница уходила вниз, потом поворачивала и снова вела вверх — видимо, к одному из верхних этажей; где-то на втором я заметил груду пустых ящиков и старую закопчённую плитку в углу.

— Жили здесь? — спросил я.

— Ночевали как-то, — отозвался Рома.

Последний пролёт вывел нас на крышу.

Я зажмурился от внезапного яркого света, потом подошёл к краю вместе с остальными.

— Смотрите, — сказал Стас.

Мясокомбинат лежал внизу, как распотрошённая туша: огромная территория, обнесённая бетонным забором — перед нами открылся вид на корпуса цехов, трубы котельной, ангары и пристройки.

А еще, там были люди.

Они бесцельно бродили по территории, словно сомнамбулы; кто-то сидел на корточках у стены и раскачивался вперёд-назад, некоторые стояли посреди пустыря и о чём-то говорили.

— Люди, — выдохнул я. — Там правда люди!

— Смотри дальше, — глухо сказал Стас.

Я посмотрел в сторону, и из-за угла цеха выскользнула фигура — низкая, припадающая на задние лапы, с неестественно вытянутыми вперёд передними конечностями.

Свалявшаяся, плешивая шкура. Волчья морда, три глаза, двойной ряд зубов.

Полуночник.

Я замер в ожидании криков и бегства, но люди не реагировали, они продолжали бродить так, словно тварь не представляла для них никакой угрозы.

Она прошла в двух шагах мимо группы людей— и даже не повернула головы в их сторону.

— Они не трогают друг друга, — сказал я вслух.

— Да, — ответил Стас.

— Почему?

Он не ответил.

— А это что? — спросил Ганс. — Там, у трубы…

Крылатые.

Они сидели на крыше котельной — три, нет, четыре существа, чем-то напоминавшие летучих мышей, если бы мыши были размером с добрую овчарку: перепончатые крылья сложены за спиной, головы почти человеческие, но с вытянутыми, заострёнными мордами. Одна из тварей раскрыла пасть в беззвучном зевке, и я увидел ряды игольчатых зубов.

— Далеко от комбината не улетают, — негромко сказал Рома, — по крайней мере до нас не долетали ни разу.

— И они тоже не трогают людей?

— Да.

В этом было что-то неправильное, не просто неправильное — чудовищное: люди и полуночники, сосуществующие на одной территории и игнорирующие друг друга.

— Зачем мы здесь? — спросил дед.

— Саша хотела, чтобы вы это увидели, — сказал он. — А зачем — не знаю, спросите у неё сами, когда вернёмся.

— Вернёмся? — переспросил Ганс. — Мы не пойдём туда?

Никто ему не ответил.

Я снова посмотрел туда, где были люди.

Он медленно ходили по территории комбината, и вдруг меня словно током ударило.

Я узнал эти рваные, дёрганые движения.

— Они как Андрейка, — сказал я.

Стас медленно повернулся.

— Что?

— Андрейка. Он так же вел себя, так же двигался. Именно поэтому я и принял его за сумасшедшего.

— Он ушёл после того, как нашёл комбинат, я не знаю зачем; мы нашли его в подвале неподалёку отсюда — он сидел, смотрел в стену и рисовал карты, –– сказал Стас.

— Карты куда?

— Карты к комбинату, ведущие из разных мест.

— Мы забрали его в лагерь, но однажды утром он пропал вместе со всеми своими вещами, а когда мы нашли его в городе, он рассказал, что был на мясокомбинате, внутри. Сказал, что там хорошо. Мы позвали его с собой, но возвращаться в лагерь он не захотел, а тащить его силой не стали. Я не знаю, что с ним стало потом, — сказал Стас, — и был сильно удивлён, что он жив, когда услышал ваш рассказ.

Рома стоял чуть поодаль, прислонившись к вентиляционной шахте, и лицо у него было таким, будто весь этот разговор ему смертельно надоел.

— Мы пришли посмотреть — мы посмотрели. Дальше что?  Идём внутрь или двигаем обратно?

— Двигаем, — сказал Стас.

Он отвернулся и направился к двери.

— А комбинат? — спросил Ганс.

— В другой раз.

— Но мы же пришли…

— В другой раз, Ганс.

Ганс открыл рот, чтобы возразить, но Рома положил тяжёлую ладонь ему на плечо и легонько толкнул в сторону лестницы.

— Иди давай.

Я задержался на крыше.

Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени поползли по территории комбината, сливаясь в одну. Люди внизу всё так же бродили по территории, а крылатые на трубе зашевелились, расправляя крылья.

Внизу, у выхода, Ганс спорил с Ромой.

— Я же не мешал! Я вообще молчал! Ну почти…

— Ты очень шумный.

— Та ветка сама хрустнула!

— Ганс.

— Ладно, я наступил. Но тихо!

Рома закатил глаза. Стас уже возился с замком на люке, делая вид, что не слышит перепалки. Дед стоял в стороне, опершись на ружьё, и смотрел в ту сторону, откуда мы пришли.

Серое небо давило на плечи. Где-то далеко, над комбинатом, взмыла в воздух крылатая тварь — разминая крылья.

— Пошли, — сказал Стас.

Есть у нас дружеский чат в ТГ и бот на базе ИИ. Просто для веселья.

И тут я подумал: а что, если ТГ всё-таки замедлят до состояния WhatsApp или вовсе заблокируют? Тогда ведь и чат, и бота придётся перетаскивать в макс.

Полез проверять, как создать бота в максе, чтобы — сразу адаптировать нашего бота под «народный мессенджер».

Но макс вам не детский сад: там любой чат-бот = бизнес. Видимо, именно так считают создатели, и поэтому нужно открыть ИП или ООО со всеми вытекающими. Иначе — хер вам, а не бот в максе.

Открывать ИП ради бота?

Как сказал бы классик: «Можно, а зачем?»

— Ганс.

— Что?

— Ты зачем сюда залез?

Пауза. Скрип ржавой лестницы.

— Помочь хотел. Вдруг сигнал надо передать.

Саша опустила бинокль и медленно повернулась. Парнишка замер, уцепившись побелевшими пальцами за перекладину. В свои шестнадцать он был тощим, как высохший речной тростник, и таким же ломким на вид. Из-за пазухи торчал видавший виды пистолет, который он нашёл полгода назад и с тех пор не расставался с ним ни на миг.

— Три раза, — сказала Саша. — Ровно столько раз я тебе говорила не лазить на смотровые без разрешения.

Ганс виновато уставился в себе под ноги.

— Четвёртый будет последним. Слезай.

Он спрыгнул на землю с лёгкостью, которой позавидовала бы даже кошка, дождался Сашу, и зашагал рядом, не в силах замолчать даже на секунду.

— Саш, а можно я пойду на вылазку? Я только посмотреть, стрелять не буду, если мне не скажут. Честное слово.

Саша остановилась. Ганс врезался носом в её рюкзак.

— Ты слышал, что случилось с Борзом?

Ганс сглотнул.

— Ему полуночник оторвал руку.

— Да, потому что он решил, будто правила написаны для кого-то другого. Он не дождался прикрытия: хотел доказать, что он смелый. — Саша наклонилась, оказавшись с ним лицом к лицу. — Смелость без дисциплины — это труп, Ганс. Ты хочешь стать трупом?

— Нет.

— Вот и не лезь, куда не просят.

Она развернулась и зашагала к штабному вагону, оставив парня стоять посреди путей.

Ганс смотрел ей вслед и молчал.

В штабном вагоне пахло машинным маслом и креозотом. Саша разложила на столе самодельную карту, придавив край кружкой с остывшим чаем.

Стас стоял оперевшись о дверной проем. Его лицо, обветренное и спокойное, не выражало ровным счетом ничего.

— Старика зовут Пётр Иванович. Внук — Миша. Живут… точнее, выживают вдвоём, — поправил себя Стас. — Хорошо держатся, но видно, что оба вымотаны.

— Куда идут? — спросила Саша.
— Сказал, на Мясокомбинат.

Саша молча провела пальцем по карте, остановилась у отметки «Мясокомбинат».

— Комбинат, значит?
— Старик говорит, им Андрей про него рассказал.

— Андрей, — повторила Саша без выражения. — Жив ещё.

Стас пожал плечами.

В вагон ворвался Ганс. Ворвался — громко сказано, скорее втиснулся, забыв спросить разрешения войти, и замер, наткнувшись на тяжёлый взгляд Саши.

— Там это, старик инструмент просит. Починить приклад. Я принёс.

Он выложил на край стола отвёртку и моток изоленты. Саша смотрела на эти предметы так, будто Ганс притащил дохлую крысу.

— Ты сейчас должен быть на сортировке патронов, — с явным раздражением процедила глава лагеря.

— Я уже всё перебрал, Саш. Честно. Три ящика. И масло поменял в генераторах, и крыс из овощехранилища выгнал, и…

— Ганс! — она повысила голос.

Он замолк на полуслове.

— Иди.

Он хотел что-то добавить, но наткнулся на усталый взгляд Тайги стоящего — и молча вышел на улицу.

Ганс сидел на рельсе у западной стены и с остервенением натирал ветошью ствол своего старого пистолета. Ганс знал о нём всё: где люфтит затвор, где ослабла пружина, сколько нажатий осталось до того, как придётся заменить боёк. Это было единственное, к чему он относился по-настоящему всерьёз.
— Протрёшь до дыр, — раздалось над ухом.
Ганс дёрнулся. Рядом стоял Миша — тот самый новенький, с арбалетом.
— Не подкрадывайся так, — буркнул он, убирая пистолет за пазуху.
— Я не подкрадывался. Я уже давно тут стою.
Ганс покосился на него. Пацан как пацан, лет шестнадцать, может, семнадцать. Под глазами тени, на скуле свежий синяк. Обычный вид в нынешнее время.

— Дай посмотреть арбалет, — выпалил Ганс, не удержавшись.
Миша помедлил, но оружие протянул.
Ганс принял его с благоговением, которое у него обычно вызывали только боевые винтовки и крупнокалиберные стволы. Провёл пальцем по ложу, прищурился, оценивая натяжение тетивы.
— Гвоздь вместо спускового крючка, — он хмыкнул. — Стреляет хоть?
— Конечно стреляет, — возмутился парень.
Ганс заметил глубокие царапины на прикладе.
— А почему здесь насечки?

Миша посмотрел на ложу, на три глубокие царапины, и вдруг его лицо стало чужим.
— Счёт, — коротко ответил он.
Ганс хотел спросить: «Счёт чего?» Но не стал.
И вернул арбалет.
— Я Ганс, — сказал он, протягивая руку. — Будущий охотник.
Миша руку пожал, но без энтузиазма.
— Миша.

— Ты с дедом пришёл, да? — Тайга говорит, вы одиночки.

— В голосе Ганса было жадное любопытство. — Без базы, без поддержки? Не страшно?

Миша помолчал. Потом поднял глаза к небу, где меж редких облаков бледнел диск солнца.

— Страшно, — сказал он. — Но привыкаешь.

Ганс кивнул, хотя не понимал, как привыкнуть к жизни вне лагеря, где каждый день может стать последним.

Вечером Саша собрала всех в штабном вагоне.

Тайга привалился к стене, сложив руки на груди. Дед сидел на ящике, положив ружьё на колени, а Миша стоял у входа, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания.

Ганс, которого никто не звал, пристроился снаружи под окном — чтобы слышать о чём горят с новенькими.

— Мясокомбинат, — начала Саша без предисловий. — Слышали про него?

Дед медленно повертел в пальцах самокрутку.

— Мы как раз шли туда, — сказал старик.

Саша и Стас переглянулись.

— Но теперь уже и не знаю, есть ли в этом смысл. Мы, считай, нашли, что искали. Если вы, конечно, не против, чтобы мы остались.

— Мы не против, – дружелюбно ответила Саша.

— А с какой целью вы шли туда, кто вам рассказал про это место?

Старик поморщился, прикидывая, стоит ли рассказывать, покосился на Тайгу и решился.

— Недалеко от нашего убежища ошивался парень. Немного с приветом, но добряк — добряком. Он и рассказал, даже подобие карты нарисовал, только сам идти отказался. А цели, в общем, простые: еда, вода, свет и люди. И раз уж мы нашли всё это здесь и вы не против нас принять — то и смысла в этом походе нет. Разве что найдём там чего интересного. Может, объединим усилия с теми, кто там находится, — закончил Пётр Иванович.

— Я всё же хочу, чтобы вы туда сходили, — сказала Саша. — И кое-что увидели. Завтра утром Стас вас отведёт.

Завтра! Они пойдут завтра!

Ганс замер и чуть не перестал дышать от восторга. Я проснусь раньше всех и сразу побегу к Саше — отпрашиваться. А взамен пообещаю выполнять любую грязную работу. Буду чистить фильтры, драить сортиры, перебирать гнильё в овощехранилище. Месяц. Два. Полгода. Сколько скажет.

Он так увлёкся собственными планами, что едва не пропустил тот момент, когда разговор внутри вагона коснулся его самого.

— И ещё, — голос Саши стал жёстче. — Ганса с собой не берите. Он обязательно будет проситься.

Ганс замер.

— Почему? — выдохнул он.

— Потому, — сказала Саша, словно ответ предназначался ему, — что он не умеет ждать. А охотник, который не умеет ждать, — мёртвый охотник.

Ганс отпряну от стекла. В груди разрасталась обида.

Снаружи догорал закат. Стена из шпал отбрасывала длинные, косые тени, и в этих тенях, Ганс выглядел еще грустнее.

Он всё ещё стоял под окном, когда вагон опустел. Мимо прошёл Стас, задержал взгляд на мальчишке, но ничего не сказал. Прошёл дед, с ружьём за спиной, не обратив на него внимания.

Последней вышла Саша.

Она остановилась в шаге от Ганса, смерила его долгим взглядом.

— Ты чего здесь стоишь?

— Ничего.

— Спать иди. Завтра рано вставать.

— Мне-то зачем? — в голосе Ганса прорезалась горечь. — Я же не охотник.

Саша вздохнула.

— Знаешь, сколько мне было лет, когда я поняла, что не стану балериной?

Ганс поднял глаза.

— Я нне...

— Двенадцать. Я шесть лет ходила в кружок, думала, это моё. А потом пришла война. Не такая, как та, что превратила наш мир в это, — она обвела рукой всё вокруг. — Раньше войны были другие, но суть одна. — Саша помолчала. — Мир не спрашивает, кем ты хочешь быть. Он просто берёт то, что ты умеешь, и ставит тебя туда, где ты пригодишься. А ты пока умеешь только хотеть.

Она развернулась и ушла в темноту.

Ганс остался один.

Где-то вдали завыли полуночники. Вой приближался, нарастал, метался между деревьями.

Ганс смотрел на свои руки — узкие ладони, длинные пальцы, которые отлично ложились на пистолетную рукоять, — и впервые за долгое время не знал, что ему делать.

Потому что ждать он действительно не умел.

А учиться было долго и страшно.

Я лежал на спине и смотрел в облупившийся потолок.

Нас поселили в старом административном здании, переоборудованном под жилые комнаты. Свет давно погасили, оставив лишь прожектора на смотровых вышках и крышах. Дед сопел в углу, укрывшись брезентом. Где-то за стеной перекликались часовые, и их голоса смешивались с треском костра.

Сон не шёл.

Я снова и снова прокручивал в голове Сашины слова.

«Я всё же хочу, чтобы вы туда сходили. И кое-что там увидели».

Не «проверили». Не «разузнали». Увидели.

Она сказала это так, будто знала, что мы там найдём. Будто ей было важно, чтобы мы — увидели это своими глазами.

Я перевернулся на бок.

Чего там такого, что я должен увидеть?

Не знаю, в какой момент провалился в сон.

Помню только, что моргнул — и темнота над головой стала другой. Давящей.

Я стоял у провала в земле.

Вокруг — руины, которых я не узнавал. Обгоревшие здания, ржавая арматура, торчащая из битого кирпича. Пахло гарью и сыростью. И такая плотная, закладывающая уши - тишина.

Я заглянул в провал. Ступени уходили в чёрную пустоту, и из неё я слышал чьё-то дыхание.
— Иди сюда. Ты должен сам это увидеть, - донёсся голос из самых глубин провала.

Я не хотел идти. Но ноги сами зашагали вниз по разбитым бетонным ступенькам.

Внизу стоял тошнотворно-сладковатый запах. Я увидел фигуру в углу — она сидела на корточках, обхватив колени длинными, неестественно вытянутыми руками.

Человек?

Я сделал шаг. Фигура подняла голову.

Это был не человек.

Морда — волчья, с тремя провалами глаз. Шкура висела лохмотьями, обнажая серую, болезненную плоть. Из разинутой пасти сочилась тягучая слюна.

Я дёрнулся назад, к лестнице, но тело не слушалось.

— Не бойся, — сказал полуночник.

Голос у него был человеческий. И я узнал его .

— Андрейка? — выдохнул я.

Тварь склонила голову набок — жест, который я видел у безумца, когда он пытался вспомнить что-то важное.

— Андрей, — повторило оно. — Да. Андрейка. Мы вместе… Карту помнишь?

Я не мог отвести взгляд от трёх чёрных провалов, в которых не отражалось ничего.

— Что тебе нужно?

Полуночник медленно поднялся. В полный рост он оказался выше, чем я думал. Под самый потолок.

— Я покажу где мясокомбинат, — Его голос ломался, перескакивал с хрипа на шипение. — Я знаю дорогу. Но сначала — лагерь. Мне нужен Тайга. Покажи где он.

Пауза. Тварь сделала шаг ко мне, и я вжался спиной в холодную стену.

— Ты покажешь?

Вместо ответа у меня из горла вырвался только сиплый выдох.

— Принеси — повторил голос уже громче и настойчивее.

— Миша.

Я открыл глаза.

Надо мной стоял дед. В руке — керосиновая лампа, жёлтый свет резанул по глазам.

— Кричишь во сне, — сказал он коротко.

Я сел, растирая лицо ладонями. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ничего, — ответил я. — Дурной сон.

Дед смотрел на меня, без своего обычного прищура. Потом кивнул и отошёл к своей лежанке.

— До рассвета два часа, — бросил он через плечо. — Скоро вставать.

Я кивнул. Лёг обратно.

Закрыл глаза — и снова увидел три чёрных провала, смотрящих на меня из темноты.

Принеси...

Я не знал, что ответить.

Но одно я знал точно: завтра спрошу у Стаса, откуда он знает Андрея.

— Строительный окончил, на практику его в компанию позвали мастером. А ты же знаешь Андрея: если за что взялся — изучит досконально, ещё и своё добавит. Очень быстро его до прораба повысили. Год прошёл — и его перебросили в Ижевск. Там что-то случилось, нужен был начальник участка. А ему двадцать три всего. Зарплата высокая, но и ответственность… А когда сюда приезжал на выходные, каждый раз был мрачнее тучи. То с подрядчиками проблемы, то с прорабами. А он же мягкий у меня, добрый… — она на секунду замолчала и добавила тише, будто поправляя себя: — Был.
То что-то украдут с объекта, то прораб запьёт, то компания рабочим не выплатит, а отвечать ему.

«Мам, — говорил, — не моё это, видать. Тут жёсткость нужна, а я не могу, мягкий я. Не могу через себя переступить». Страдал от этого, всё хотел работу сменить, но не знал куда податься. Руководство сильно его ценило: смекалистый парень, стройку знает как свои пять пальцев.
А потом… в какой-то момент он вдруг резко поменялся. Уж не знаю, что на него так повлияло. Приехал и говорит: «Мам, нужно просто начать мыслить иначе. Смысл менять работу, если мне нравится стройка? Мне подход к себе менять нужно». Появилась какая-то злая и холодная искра в глазах. Я даже порадовалась за него сначала — думала, окреп, возмужал.
И карьерный рост еще быстрее в гору пошёл. В двадцать пять — главный инженер, а еще через полгода — уже Директор по строительству, менеджер высшего звена, считай. Ко мне почти перестал приезжать и всё чаще… откупаться деньгами от меня начал. Квартиру себе купил, потом ещё одну. Машину дорогущую…
Максимка как-раз освободился, и я попросила его пристроить к себе. Думала, раз друга со школы пристроил, то родного брата уж тем более не обидит. А он как гаркнет на меня: «Я из-за этого урки, карьерой рисковать не стану!». Вечно твердит, что брат свою жизнь просрал и его может разрушить.
А я так хотела, чтобы они вместе по жизни шли, друг другу помогали… Меня ведь не станет, а они одни друг у друга родня. А он заладил: «Урка — наркоман».

Я стоял, а слёзы всё текли и текли по моим щекам. Тётя Тамара лишь тихо вздыхала, слушая маму, и гладила её по руке.

Раздался звонок телефона. Мама, всхлипывая, взяла трубку.
— Да?.. — её лицо мгновенно исказилось. Из глаз, и без того красных, хлынули новые слёзы. Она беззвучно опустила телефон на стол, даже не положив трубку.

–– Вот теперь всё, –– констатировал Голос.

А потом мрак снова поглотил меня, на этот раз — густой, окончательный и безразличный.

Мыслей не было. Кроме одной: я не хочу возвращаться в тот мир, где я сделал всё, чтобы меня возненавидели. И я вполне заслуживал такого отношения. Я не хотел, чтобы меня видели те, кому я причинил столько боли. Ведь я уже увидел себя таким каким видят меня они.
Я осознал, что больше не слышу голос – и этот Голос, это та – еще не прогнившая часть меня. Темнота поглотила меня окончательно. Звуки почти перестали доноситься, растворившись в далёком, безразличном гуле.

***

В серую палату пробились первые бледные лучи, и в неё вошла высокая, красивая девушка. У приборов дежурила медсестра.
— Как он? — тихо спросила девушка.
—А, Мария, здравствуйте. Всё очень странно, — так же тихо ответила медсестра. — Ещё вечером состояние было стабильным, потом — резко упало давление и дыхание прервалось... Его откачали, но теперь он на ИВЛ.
Девушка молча смотрела на неподвижную фигуру, опутанную трубками и проводами.
— Знаете, — медсестра покачала головой, — такое ощущение, будто он... в какой-то момент просто перестал бороться. Хотя до этого, наоборот, цеплялся за жизнь. Мы нечего не понимаем.

— Можно, я пока побуду здесь? — спросила девушка.
— Конечно. Благодаря вам, можно сказать, он остался жив, — кивнула медсестра и тихо вышла, оставив их одних.

Андрей почти ничего не чувствовал. Лишь обрывки мыслей, как пузыри в тягучей смоле, всплывали и лопались: Макс… Мама… Юля… Ад… Рай…
Он слышал, как кто-то зовёт его. Далеко-далеко.
Маша уселась рядом на стул и бережно взяла его холодную, неподвижную руку в свои тёплые ладони.

— Андрей, — начала она тихо, не выпуская его руки. — Когда мы приехали по вызову и увидели, во что превратилась ваша машина… я не поверила, что внутри мог остаться живой человек. Но когда вас достали я поняла, что ошиблась… это было чудо.
У вас были сломаны рёбра, пробито лёгкое, сильнейшее сотрясение. Но для такой аварии… это были просто пустяки. В тот день, когда я пришла вас навестить и передать ваш крестик, мне сказали, что вашей жизни ничего не угрожает. Все были в этом уверены.
Кто-то… или что-то… явно хотело, чтобы вы остались живы, Андрей. Так почему же вы решили вот так просто уйти? Для меня это загадка.

— Кстати, я дозвонилась до вашей мамы.
Мамы?
— Они с вашим братом были в отъезде, но уже вернулись, и скоро будут здесь.
Секунда абсолютной, леденящей тишины в моём распадающемся сознании.
…С братом?.. БУДУТ?..

Маша почувствовала, как дрогнула его ладонь в её руке. Она бросила взгляд на мониторы — показания начинали меняться.

Мама… с братом… у нас? Мысль кружилась в голове, как ослеплённая бабочка. Брат будет у нас. У кого «у нас»? У меня? А кто я?.. Ты же Андрей. Ты что, совсем забыл? Мама. Макс.

И вдруг я начал слышать. Сначала приглушённые голоса. Потом шаги. Вернулось навязчивое пищание приборов, ставшее вдруг оглушительным. Вокруг засуетились.
Но я всё ещё был в темноте. Маша… точно, вот чей это голос.
А потом я почувствовал острую, жгучую боль в руке. И всё снова провалилось в тишину.

Дико хотелось пить. Я попытался что-то сказать, но получилось только беззвучно приоткрыть рот.

— О, Андрей, — я услышал до боли знакомый голос. Это был Саша. Я приоткрыл глаза и увидел, как он протягивает мне ложку, в которой была вода.
— Медсестра сказала - много пить нельзя, — он осторожно поднёс ложку к моим губам, и я сделал глоток.
— Спасибо, — прохрипел я.
Хотел ещё что-то добавить, но понял, что даже этот шёпот забрал непозволительно много сил.
— Ну ты даёшь! Я как узнал — сразу прилетел. Машина в хлам… удивительно, что ты вообще жив.
И тут я всё вспомнил. Меня обдало ледяным потом. Мама. Макс. Анна Константиновна.
— Дом Анны Константиновны… — первое, что спросил. — Что с домом?
— А что с ним? — спокойно, даже удивлённо спросил Саша.
— Вы его сожгли? — прошипел я, и от этого тут же закружилась голова.
— Что? Зачем?! — теперь Саша смотрел на меня как на сумасшедшего.
— Ты… я же приказал… Я тебе приказал, а ты… — я пытался собрать в кучу обрывки мыслей.
— Андрей, ты меня пугаешь, — Саша отодвинулся. — Никому я ничего не приказывал. Ты сказал «разберись», что-то бормотал про заправку… я так и не понял, чего ты хочешь ты и двух слов связать не мог.

Приехал к бабке этой — а у неё там внук.
— Внук? — я не поверил. — Она же всех внуков похоронила.
— Андрюх, ты явно ещё не отошёл, — покачал головой Саша. — Внук сидит и сам её уговаривает дом поменять на квартиру в новом ЖК. Мне даже делать ничего не пришлось.
Я не знал, что сказать. Испытал дикое облегчение, смешанное со стыдом и злостью на самого себя.
— А помнишь Мальцева? — спросил я, затаив дыхание.
— Помню. Конечно. Он тоже тебя, наверное, вспоминает, –– усмехнулся Саша.
— А ты знал, что он отец-одиночка?
— Не, Андрюх, — Саша снова нахмурился. — Ты точно бредишь. Может, позвать медсестру? Нет у него никаких детей. — Он наклонился ко мне и прошептал: — Ты же сам все проверил. Чтобы не было проблем, потом.
— Мудак я, Саша, — тихо выдохнул я.
— Что есть, то есть, — беззлобно согласился тот.
— Нужно будет помочь ему, как выйдет. Денег подкинуть на первое время. На работе восстановить.
— Как скажешь, — легко согласился Саша, и в его тоне впервые за долгое время не было страха.
Дверь распахнулась, и в палату вошла мама, а за ней — Максим. Увидев меня, мама прикрыла рот рукой и разрыдалась.
— Как ты, братишка? — кивнул Макс, и в его голосе не было ни упрёка, ни злости.
Я не удержался и тоже заплакал. Слёзы хлынули по щекам, смывая всю злость, и гордыню, и тот каменный панцирь, в котором я жил последние годы.
— Прости меня, Макс. Я очень виноват перед тобой. Перед всеми…
— Вы все… простите меня. Теперь всё будет по-другому. Обещаю.

— Ёб твою мать, опять?! — взорвался я. — Ты же сказал — дашь время передохнуть!

— Я сказал: «дам время», — невозмутимо парировал Голос.

— Я не говорил, что буду молчать. К тому же… тебе одному тут будет тоскливо.

— А, по-твоему, с тобой веселее? — выдохнул я, чувствуя, как меня снова начинает бесить этот Голос.

— Со мной, друг мой, — голос стал тише и интимнее, будто придвинулся вплотную, — не бывает скучно. Со мной бывает… познавательно. Иногда грустно. Очень. Но скучно? Никогда.

— Всё, что я видел… это правда? — спросил я, в голосе прозвучала слабая, почти детская надежда, что всё это кошмар.

— А что изменится, если нет? — Голос прозвучал резко, с ледяным презрением. — Ты продолжишь быть тем же лживым и наглым подонком, как раньше? И просто будешь знать, что тебе всё опять сошло с рук?

Голос явно был ко мне не добр, и я искренне не понимал — почему? Да, я перегнул палку с братом, но все мы ошибаемся. Кто из нас не без греха? Что до Мальцева — любой на моём месте сделал бы то же самое, имея такую возможность. И откуда я мог знать, что он отец-одиночка?

И где доказательства, что всё это — не галлюцинация? Где?!

— Хочешь доказательств?! — внезапно взревел Голос, и от этого крика я аж сжался.

— Ты… ты читаешь мысли? — испуганно выдохнул я.

— Идиот! — Голос взорвался диким, нечеловеческим хохотом. — Я же у тебя в голове! Я и есть твои мысли! Самые честные и самые неудобные! Или ты думал, что твоё сознание — это лишь ты и твои оправдания?!

— Вот тебе доказательства, — уже намного мягче произнес Голос.

Темнота резко растворилась, и я оказался в тесной прихожей старого деревянного дома.

Прошёл в зал. Обставленный старой мебелью, он вызвал во мне чувство ностальгии. Вспомнился бабушкин дом в деревне: запах жареной картошечки по утрам, блеяние коз во дворе, мне даже показалось, что я улыбаюсь. Но меня оборвал стук в дверь.

— Знаешь, кто это? — спросил Голос, и в нём явно звучала ехидная нотка.

— Кто там? — я услышал знакомый старушечий голос, и сразу понял, где нахожусь.

Из-за двери донеслось: — Это Саша, Анна Константиновна.

— Помнишь, что ты приказал ему сделать? — прошипел Голос у меня в ухе.

Меня прошиб ледяной пот.

— Я ничего ему не приказывал…

— Ты сказал ему сжечь к хуям этот дом! — заорал Голос.

— Что ты такое несёшь? — чуть не взмолился я.

И опешил, когда в ответ прозвучал не тот знакомый Голос к которому я уже привык, а мой собственный, вырванный перенесенный сюда из прошлого: «— Да мне похуй, что ты хотел! Не знаешь, как в таких случаях поступают? Подсказать, где ближайшая заправка?»

— Заткнись, — сквозь стиснутые зубы процедил. Пожалуйста, — мой настоящий голос дрожал.

Анна Константиновна тем временем уже открыла дверь.

И в проёме я увидел Сашу и его туповатую, но доброжелательную улыбку, которая бесила меня ещё со школьных времён.

— Сука, не вздумай… — вырвалось у меня голосом, полным бессильной ярости.

Старушка пригласила его войти и указала на стул, а сама устроилась на краешке дивана.

Саша поудобнее уселся, положил ладонь на стол и, постукивая пальцами по старому дереву, завёл свою заезженную пластинку:

— Анна Константиновна, ну вы посмотрите на этот дом… Он же разваливается! Удобств нет, воды нет, а мы вам — предлагаем новую квартиру со всеми удобствами, семьдесят квадратных метров, два санузла, окна в пол, четыре лифта, парковочное место…

Парковочное место? Что она парковать будет?  Ты, идиот Саша?

Саша продолжал, не переводя дух:

— …раз в десять дороже вашей лачуги, да ещё и денег вам дадим. До конца жизни хватит! А я вам лично за продуктами буду ездить! Полный пакет так сказать!

Я не сдержался — и тихо хохотнул.

— Вот ты фантазёр, Сашка…

— Твоя школа, — тут же, добавил Голос.

Старушка всё это время сидела на диване, упершись руками в клюку, и смотрела в пол. Потом медленно подняла на него глаза — полные, немых слёз, и сказала:

— Да разве мне нужны эти деньги треклятые?! Или эти ваши санузлы поганые, окна ваши в пол… — голос её дрожал от ярости. — Ты знаешь, что это? Это не дом. Это — память моя. Моя душа.

Из блокадного Ленинграда муж меня спасал, когда мне четырнадцать было, а ему — шестнадцать. Сюда бежали, меня тут оставил, а сам на фронт ушёл. «А когда вернусь — дом построю», — сказал. И вернулся. И построил. Сдержал обещание. Поженились мы. Детей нарожали.

Знаешь, сколько пережили в доме этом? Дети тут выросли. Внуки тут росли, вон… — она кивнула на стену, увешанную фотографиями.

Потом встала, ушла в соседнюю комнату и вернулась с альбомом в красном бархатном переплёте, перетянутом розовой завязкой.

— Это вот сын мой Миша… красавец… — она медленно провела пальцем по пожелтевшей фотографии, где стоял молодой парень в военной форме. — Погиб в Афганистане. Дочка Света… от ковида умерла. Семьдесят два ей было… мне-то поди девяносто восемь уже. Внуки… оба уже на том свете.

Она подняла на Сашу глаза.

— Это всё, что от них осталось - дом мой. А вы мне всё деньгами тычете. Проснусь бывает, сижу, смотрю на зал этот… и словно в прошлом оказываюсь. Муж мой живой, дочка бегает… А вы, гады, забрать это хотите. Мне жить-то… две пятницы осталось. — И тут голос её наконец сорвался, и она расплакалась, так горько, и так беспомощно. — А я даже… даже на могилки к ним добраться не могу – далеко очень и сил нет.

Саша молчал, я увидел как на его глазах наворачивалась предательская, скупая слеза.

— Анна Константиновна, а давайте я вас сам свожу на кладбище? И с Андреем поговорю, мы что-нибудь обязательно придумаем. Он поймёт, он… хороший человек, вы про него плохо не думайте.

— Правда? — оживилась старушка, и в её голосе пробилась детская надежда.

— Чтоб мне провалиться, Анна Константиновна. Когда хотите, тогда и поедем? — я за вами заеду.

Она прямо расцвела на глазах. — А когда можно?

— Да хоть завтра.

— Ну если завтра можно… я была бы очень благодарна, сынок… если тебе не сложно только.

— Не сложно, Анна Константиновна, — Саша улыбнулся, но в этой улыбке было что-то не здоровое, злое.

Через мгновение я уже сидел на заднем сиденье Сашиного мерседеса. Дверь с водительской стороны открылась, и за руль уселся сам Александр, достал телефон и стал кому-то звонить.

— Завтра в десять возьмёшь канистру и пиздуй — к старухе. Её дома не будет.

— СУКА, НЕ СМЕЙ!!! — заорал я во всё горло, но звук застрял где-то между мирами, и до Саши не долетел.

— Вот видишь, какой у тебя верный друг, — раздался Голос, так и сквозивший иронией — В любой пиздец готов вписаться ради тебя. А напомни… он знает, что ты трахаешь его жену и рассказываешь какой он тупой валенок?

Я молча сидел, а мои глаза застилали слёзы.