В кабинке у крайней стены стоял кроссовок. Сухой, чистый, с двойным узлом на шнурке. Будто её сняли не в драке, а дома, перед сном. От кроссовка тянулась мокрая полоска по плитке, ровная, без разрывов, как след от мокрой верёвки. Полоска уходила к унитазу и обрывалась у края чаши.

Если наклониться, в чёрной воде можно было услышать вдох и выдох. Не плеск и не бульканье. Ровный, терпеливый звук, как у человека, который сидит под водой и не торопится.

Запах хлорки держался у двери, а дальше начиналось другое. Влажная тина, холодная железка, мокрая тряпка, которую забыли в ведре. И ещё - что-то сладкое, как в жару у раздавленной ягоды. Это в школе тоже не должно было появляться.

Вода не шевелилась даже от сквозняка. Лампа под потолком мигала, но на поверхности не возникало ни одной ряби. Тёмное не отражало. Оно просто лежало в чаше и делало вид, что это обычная вода.

Тимуров кроссовок стоял рядом, и от этого было хуже всего. Вещи здесь оставались правильными. Значит, неправильно было место.

*****

Павел приехал без сирены. Это было правило, которое в деревне понимали лучше любого приказа: если сирены нет, значит, помощь уже не про помощь, а про то, чтобы не стало хуже.

В школе пахло мокрой тряпкой и тиной, и этот запах не должен был быть здесь. В коридоре стояли взрослые. Они держались кучно, как на похоронах, и всё равно каждый говорил отдельно, громко, упорно, будто голосом можно вытянуть из стены живое.

Имя мальчика повторяли снова и снова. У кого-то оно срывалось на крик, у кого-то на шёпот, но звучало одинаково тяжело. Павел слушал и ловил себя на том, что тянет ладонь к рту, как будто рот - дверь, которую надо закрыть.

- Тимур! - крикнул мужчина, и слово отлетело в конец коридора.

Из глубины здания ответил мокрый шорох. Не шаги. Не вода в трубах. Сухое место зашевелилось, как если бы по линолеуму протащили мокрую тряпку.

Люди замолчали, потом заговорили ещё громче, делая вид, что не слышали. Павел поднял руку.

- Тихо. - сказал он.

Его услышали только те, кто уже боялся. Остальные продолжали звать.

Кто-то сорвался и побежал в конец коридора, туда, где туалет. Женщина шла быстро, не глядя по сторонам, как по привычной тропе. Павел успел догнать и схватить её за плечо.

- Не туда. - сказал он.

Женщина вырвалась, но в этот момент из-за двери туалета снова пришёл мокрый звук. Не громкий. Даже не страшный. Он просто был слишком близко, как дыхание в ухо.

Женщина остановилась сама. Она смотрела на дверь и вдруг поняла, что дверь смотрит на неё в ответ.

Галя стояла у стены и держала журнал обеими руками, как щит. Лицо у неё было белое, губы сухие. Она не плакала - в ней уже не было места для этого.

- Я видела, куда он ушёл. - сказала она, когда Павел подошёл. - Его утащило не в лес. Его утащило в воду, прямо здесь, в школе. В туалете.

Павел хотел сказать, что в школе нет болота. Что это невозможно. Но в голове встал унитаз с чёрной водой, и почему-то сразу представились пальцы, похожие на корни. Невозможность стала просто словом.

- Вера здесь? - спросил он.

- Я звонила. - сказала Галя. - Она уже идёт.

*****

Вера пришла без торопливости, но мокрая по локти, как всегда. Будто шла не по улице, а по кромке. Она увидела толпу и не сказала ни слова. Только провела взглядом по лицам и сразу нашла тех, кто уже начал слушать тишину.

Илья был рядом, с сумкой и усталыми глазами. В кармане у него лежало око Нави, завёрнутое в бумагу. Он держал руку на кармане, как на пульсе.

Вера наклонилась к Павлу.

- Сначала рот. - сказала она тихо. - Потом ноги.

Павел понял без уточнений. Он поднял ладонь выше.

- Не звать. - сказал он громче. - Не кричать имя. Всем.

Кто-то хотел возразить, но из туалета снова пришёл мокрый шорох, и спорить стало труднее.

Вера кивнула Илье.

- Покажи.

Они прошли к служебному коридору. Там было темнее, и лампы моргали, как на старой фотографии. Галя пошла за ними, но держалась на шаг сзади, будто боялась наступить на чужой след.

У двери туалета пахло хлоркой и болотом одновременно. Вера не вошла первой. Илья вошёл.

Кроссовок лежал на месте. Двойной узел держался, как обещание. Чёрная вода в чаше не колыхалась.

Илья достал око Нави и посмотрел в дырку на секунду.

Плитка стала темнее, а мокрая полоска - ярче. Она продолжалась дальше, за дверь, по коридору, к чёрному ходу. Там, где полоски не должно было быть, она была. Тонкая, уверенная, как нитка.

Илья убрал око и выдохнул. Во рту у него появился металл.

Вера коснулась его запястья двумя пальцами.

- Не смотри долго. - сказала она.

Павел видел, как Илья вздрогнул. Он видел это уже не первый раз: после некоторых вещей тело дрожит, даже если голова пытается держать порядок.

- Через задний выход. - сказал Павел. - Пока люди не сорвали себе язык.

*****

За школой туман лежал ниже, чем утром. Не плотный, но липкий. В канаве вода стояла чёрная, и в ней не отражалось небо. Илья бросил в неё щепотку соли. Белое легло на поверхность и сразу посерело. Кристаллы поплыли к одному краю, будто вода сама выбрала направление.

Вера пошла первой. Павел шагал рядом и слушал, как меняется звук. В двух шагах от школы слышно было, как кто-то говорит за окнами. Ещё через десять шагов голоса стали глухими, как через стену.

У первой чёрной берёзы туман стоял плотнее. Вера приложила клык к коре. Кость стала холодной, и у Павла в пальцах на секунду свело суставы.

Вера убрала клык.

- Порог. - сказала она.

Слово прозвучало просто, но Павел почувствовал, что дальше начинается другое.

Они вошли в туман. Звук стал тоньше. Лес был рядом, но птиц не было. И мошка исчезла, хотя час назад жрала лицо.

Справа, из тумана, прозвучало:

- Павел.

Голос был ровный и чужой. Не страшный сам по себе, страшный тем, что попал в имя.

Павел не ответил.

Вера бросила горсть соли под ноги и провела линию. Воздух над солью дрогнул, и голос оборвался, будто его перерезали.

Они пошли дальше, и туман стал плотнее. Лес стоял рядом, но деревья будто отодвинулись, оставив между стволами лишнее расстояние.

Впереди загорелись огоньки. Несколько точек на уровне колен. Тёплые, спокойные. Они мигнули и замерли, словно ждали ответа.

Павел сделал вдох, и огоньки мигнули вместе с ним.

Илья остановился. Он вспомнил опушку и то, как туман учится дыханию. Он сжал зубы и попытался дышать тише, ровнее. Огоньки замедлились, как если бы слушали.

Вера подняла руку, и все замерли.

Огоньки поплыли в сторону, показывая сухую полосу. Она выглядела удобной, гладкой, как дорога. Галя дёрнулась вперёд, потому что ноги сами тянутся туда, где сухо.

Вера бросила соль на полосу. Кристаллы потемнели и ушли в мох, как в воду. Сухая дорожка смазалась и пропала.

Огоньки мигнули чаще и отступили. Илья услышал тихий смешок, не голосом, а воздухом. Он не понял, что смеётся, но понял: их проверили.

Снизу пришёл другой звук. Не шорох и не плеск. Скребок, ровный, будто кто-то проводил тупым ножом по дереву. Скребок шёл под ногами и уходил в сторону, выбирая место, где мягче.

Вера достала клык и поставила его в мох, как метку. Кость сразу стала холоднее. Она обсыпала вокруг щепотку соли, и воздух над линией дрогнул.

Скребок остановился. На секунду стало слышно, как вдалеке кричат у школы, и от этого Павлу захотелось вернуться. Желание было чужое, липкое.

Вера выдернула клык.

- Идём. - сказала она. - Не слушаем, что хочется.

*****

В трясине земля стала мягкой. Не мокрой, а живой. Под подошвой она отдавалась назад и возвращалась, как пружина. Корни выпирали из мха и цепляли штанины, не больно, но настойчиво, как пальцы.

Галя шла рядом с Ильёй. Она держала руки прижатыми к себе, чтобы не тянуться вперёд. Илья держал её за локоть.

Мох под ботинком Павла дрогнул. Сначала едва, потом сильнее. Из земли полезли тонкие нити и потянулись к подошве.

Вера не сказала "корневик" вслух. Она просто воткнула берёзовый шип рядом с ногой Павла.

Земля на миг стала жёстче. Нити отпустили. Вера выдернула шип и стиснула пальцы. Кисть дрогнула, будто по ней ударили холодом.

Она не пожаловалась. Только сжала руку в кулак и разжала.

Илья оглянулся и не увидел следов. Мох за ними был целый. Будто они не проходили.

Павел хотел спросить, как они вернутся, но увидел, что Вера идёт ровно, без оглядки, и понял: назад в этих местах всегда хуже, чем вперёд.

*****

На ветке чёрной берёзы сидела птица. Перья мокрые, но вода с них не капала. Она смотрела прямо и не моргала.

- Чернушка. - сказала Вера.

Павел поднял голову.

- Покажешь? - спросил он, и сам услышал, что это звучит как просьба.

Вера не ответила. Она достала сухой хлебец и положила на кочку.

Птица слетела, клюнула и каркнула коротко. Потом перелетела дальше и снова каркнула, уже впереди.

Павел открыл рот, чтобы сказать "идём", и почувствовал, что горло не слушается. Вместо голоса вышел тонкий хрип, не его. Он сжал шею ладонью и посмотрел на Веру.

Вера смотрела на него спокойно, без жалости.

- Теперь молчи. - сказала она.

Павел попытался кашлянуть, чтобы вернуть себе звук. Кашель вышел сухой, и от него стало больно в груди. Он вдохнул глубже и почувствовал вкус железа, как после крови.

Галя посмотрела на него и сразу отвела взгляд. Ей было проще смотреть в туман, чем на чужой голос, который стоит в горле у живого человека.

Чернушка каркнула ещё раз и перелетела дальше. Павел хотел спросить, долго ли это будет, но понял, что вопрос сейчас тоже плата.

Чернушка перелетала вперед, от берёзы к берёзе. Они шли за её карканьем, как за ниткой.

*****

Тропы не было. Было место, где мох стал слишком ровным. Без кочек и корней. Гладкая зелёная поверхность, как настил.

Галя шагнула было вперёд, и Илья дернул её назад.

- Не надо. - сказал он.

Вера присела и бросила соль на край ровного. Кристаллы посерели и остались лежать, как на стекле.

Вера поднялась и пошла в обход, не объясняя. Павел понял по одному: туда не ступают.

Илья посмотрел на гладкий мох дольше, чем надо. Ему показалось, что под зелёным ходит тёмная волна, медленная, тяжёлая. Не вода, а что-то, что двигает воду.

Галя шепнула:

- Там кто-то есть.

Вера не остановилась. Она только махнула рукой, чтобы Галя не тянула шею и не слушала. В тумане слушают не ушами, а всем телом, и тело всегда ошибается первым.

Они обошли по кочкам. Там было неудобно и медленно, и в какой-то момент показалось, что они идут уже полчаса. Потом ещё. Солнце стало ниже слишком быстро, и воздух изменился, как перед вечерней грозой, хотя небо было тем же.

Павел не мог это доказать. Он просто почувствовал: здесь время делает шаги не вместе с людьми.

*****

Заводь встретила их тишиной воды. Чёрная поверхность стояла ровно, без блика. У кромки торчали бледные стебли, как сухие кости.

Вера срезала один и сунула Илье. Стебель был холодный на ощупь.

Илья пошёл первым. Он держал стебель низко, у самой земли. Там, где под кочкой была вода, стебель темнел и мокнул. Там, где было твёрдо, оставался сухим.

На дальнем куске суши стоял мальчик. По щиколотку в воде. Штанины сухие. Лицо пустое. Он смотрел вниз, будто слушал что-то в глубине.

На второй ноге кроссовка не было. Носок был серый, мокрый только по краю, как от росы. На шее темнели точки, похожие на уколы, и от них пахло сыростью сильнее, чем от воды.

Рот у мальчика был приоткрыт. Между губами блестела тонкая нитка, почти прозрачная. Она тянулась вниз и исчезала в чёрном, будто кто-то держит его за дыхание.

Галя сделала шаг, и в этом шаге было имя, хотя она его не произнесла.

Илья удержал её за локоть.

- Тише. - сказал он.

Из воды поднялись лица. Потом руки. Они не выходили на сушу. Они держались за кромку и тянулись пальцами, как корни.

Одна открыла рот и сказала ровным учительским голосом:

- Галина, обернись.

Галя зажмурилась. Губы её дрогнули, но звук не вышел.

Вера рассыпала соль дугой у кромки. Белое легло на мокрый мох. Лица в воде отодвинулись на полладони, но не исчезли.

Павел привязал верёвку к корню. Узел вышел кривой, потому что пальцы у него были влажные, хотя дождя не было. Он дёрнул верёвку, проверяя, и почувствовал тяжесть, которая не была тяжестью человека.

Илья сделал петлю и пошёл вперёд. Он шагал медленно, как по минному полю. Вода рядом не плескала, но тянула воздух вниз.

Мальчик поднял голову и прошептал:

- Я здесь.

Фраза была не детская. Ровная, чужая. Но глаза моргнули по-детски.

Илья не ответил. Он накинул петлю мальчику на грудь. Со второго раза верёвка легла правильно.

Под водой что-то шевельнулось. Верёвка дёрнулась вниз. Холод пробежал по ладони Павла.

Вера сказала тихо, так, что слышно было только рядом:

- Ровно.

Павел потянул. Без голоса, всем телом. Илья потянул вместе с ним.

Мальчик сопротивлялся не руками и не ногами. Он висел, как мокрая одежда. Тяжесть шла снизу, из воды, и тянула не к земле, а в пустоту под водой.

Мальчик вышел рывком. За ним потянулась мокрая нитка, тонкая, липкая, и лопнула с тихим звуком, будто оборвали мокрую ткань.

Мальчик упал на мох и задышал часто. На секунду он посмотрел на Галю и узнал. Потом взгляд снова ушёл вниз.

Под водой у кромки шевельнулось что-то крупнее рук. Вера не посмотрела. Она бросила соль ближе к воде, и соль тут же потемнела.

- Назад. - сказала она.

*****

Назад шли быстро, но без бега. Мальчика держали на верёвке, как на страховке. Илья нёс его на руках, чтобы ноги не касались мха. Галя шла рядом и держала ладонь мальчика, будто боялась, что он снова уйдёт сквозь пальцы.

В трясине корни снова проверили их ноги. Мох дрогнул под пяткой, и Павел почувствовал, что его тянут. Он упёрся, и верёвка на плече натянулась, как струна. Вера воткнула шип, и мох отпустил.

Когда они вышли к порогу, туман стал тоньше. Звук вернулся рывком. Вдалеке снова было слышно, как кричат у школы.

Из тумана сзади прилетело слово. Не громкое. Почти ласковое. Павел услышал свой голос, хотя рот у него был закрыт.

- Павел. - сказал туман.

Он не обернулся. Он только сильнее сжал ремень сумки, чтобы пальцы помнили, что он живой.

Вера провела солью линию на земле и прошла первой. Остальные шагнули следом. Павел не оглянулся. Он знал: оглядываться здесь - значит оставлять часть себя.

*****

У школы толпа увидела мальчика на руках и замолчала. Потом кто-то не выдержал и выкрикнул имя. Слово вылетело в воздух и повисло, как крючок.

- Тимур!

Из дальнего края двора ответил мокрый шорох. Тот же, что в коридоре. Люди отпрянули, и несколько человек закрыли рот ладонью.

И сразу за шорохом, уже ближе, чем должен был быть, прозвучало:

- Я здесь.

Никто не понял, кто сказал. Мужчина, который крикнул имя, стоял с открытым ртом, и губы его шевельнулись, но звук не вышел.

Павел хотел приказать разойтись, но голос у него был чужой. Он поднял руки и показал назад. Этого хватило.

*****

В медкабинете свет бил в глаза. Воздух был сухой, и от этого казался ненастоящим. Илья положил мальчика на кушетку и проверил пульс. Сердце было. Дыхание было. Но кожа оставалась холодной, и под ногтями темнела земля, которая не хотела смываться.

На лодыжке был тёмный круг, ровный, сухой. Как отметка.

Галя села у стены и смотрела, не моргая.

- Он меня слышит? - спросила она.

Илья не ответил сразу. Он смотрел на рот мальчика, на губы, на то, как они дрожат, пытаясь сказать слово.

Мальчик открыл глаза.

- Там... - прошептал он и замолчал.

Потом добавил, совсем тихо, будто не своим голосом:

- Карта.

Его правая рука была сжата. Илья разжал пальцы осторожно.

В ладони лежал мокрый обрывок бумаги. Тонкий, как лист из тетради. На нём были линии карандашом и точка. Бумага была мокрая, но линии не расплывались.

Вера взяла обрывок двумя пальцами и посмотрела, не торопясь.

Павел смотрел тоже. Горло у него было чужое, и он не мог сказать вслух, но внутри поднялось то самое холодное чувство, которое бывает перед плохим решением.

Илья поднёс бумагу к лампе. Свет прошёл насквозь, и на секунду показалось, что внутри листа лежит тонкая тёмная плёнка. Как грязь, которую не отмыть.

Вера провела ногтем по краю. Бумага не рвалась. Она держалась крепче, чем должна.

Павел вспомнил школьные тетради и мокрые пальцы детей. Там всё расползалось от одной капли. Здесь вода держалась и не уходила, будто лист не хотел отпускать то, что принёс.

Мальчик моргнул и произнёс тихо, чужим тембром:

- Карта есть. Места нет.

Слова прозвучали в комнате чужими, но все услышали их одинаково. Вера не спросила, что он видел. Она просто положила обрывок на стол рядом с солью, и по краю листа медленно выступила тёмная влага, как чернила.

Снаружи, в школьном коридоре, кто-то снова засмеялся по-детски. Смех оборвался на первом вдохе, и вместо него в тишине прозвучало то самое, ровное:

- Я здесь.

Я фанатка фильмов ужасов, и в своё время, лет так 10 назад была коллекция этих самых фильмов на различных носителях. Олды помнят CD-диски и DVD-диски. Буквально вчера полезла посмотреть что-то из новых фильмов и поняла, что все списки похожие друг на друга. Ниже я предлагаю к ознакомлению и конечно же просмотру, свой список фильмов-хорроров в промежутке с 2017 до 2024 гг. Страшного просмотра, дорогие Пирожочки.

1. «Разговор» / Speak No Evil (2022, 2024) — Леденящий душу психологический ужас о токсичной вежливости и социальном насилии. Финал один из самых беспросветных в истории жанра.

2. «Коматозники» / The Sadness (2021) — Апокалиптический сплаттер-панк, доводящий концепцию зомби до крайне сексуализированного и жестокого насилия. Чрезвычайно графичен.

3. «Улыбка» / Smile (2022) — Неожиданно эффективный фильм о психической заразе, где ужас прорастает из повседневных травм и социальных взаимодействий.

4. «Колледж-Вэлли» / The College Valley (эпизод из «Страшных историй на ночь» / The Mortuary Collection (2019)) — Всего один сегмент этого антологии-фильма, но, возможно, самый отвратительный и клинически пугающий body horror о беременности за последние годы.

5. «Клетка» / The Cell (2024, турецкий) — Жесткий социальный хоррор о домашнем насилии, превращающий квартиру в клаустрофобический ад. Давление не ослабевает ни на секунду.

6. «Призраки дома на холме» / The Haunting of Hill House (2018) — Сериал, но обязателен к включению. Глубокий, трагичный и невероятно атмосферный ужас, где призраки — это метафоры неразрешённой травмы.

7. «Мать!» / Mother! (2017) — Аллегорический кошмар Даррена Аронофски, где зритель превращается в жертву домашнего террора, массового вторжения и экзистенциальной паники.

8. «Наследие» / Hereditary (2018) — Классика современного ужаса. Медленное погружение в безумие и скорбь, кульминацией которого становятся шокирующие образы и ощущение роковой предопределённости.

9. «Ведьма из Блэр: Новые главы» / The Blair Witch (2016) — Только вторая половина фильма. Если досмотреть до конца, вас ждёт один из самых клаустрофобических и безнадёжных финалов в истории лесного хоррора.

10. «Клоун» / Terrifier 2 (2022) — Праздник немотивированной жестокости и практических спецэффектов. Арт-клоун — воплощение бескорыстного зла, а сцены насилия доведены до гротескного, почти мультяшного, но от этого не менее омерзительного максимума.

11. «Ночной дом» / The Night House (2020) — Гениальная игра с пространством и тишиной. Ужас здесь рождается из архитектуры, теней и чувства, что тебя буквально «вычитали» из реальности.

12. «Кожа живая» / Pieles (2017) — Не чистый хоррор, а чёрная сюрреалистическая драма о физических отклонениях. Вызывает мощное чувство омерзения и сострадания одновременно, буквально заставляя смотреть на людей как на биологические объекты.

13. «Затмение» / The Eclipse (сериал, 2024) — Фолк-хоррор из Исландии. Ужас здесь тотальный, экзистенциальный, вплетённый в природу и быт. Нет безопасного места ни на ферме, ни в душе.

14. «Кэндимэн» / Candyman (2021) — Умный сиквел-ребут, где городская легенда становится инструментом социальной мести. Визуальный ряд (особенно сцены с силуэтами) болезненно поэтичен и пугающ.

15. «Призраки» / Ghosts (британский сериал, 2019-2023) — Это комедия. Но добавлен в список для контраста и «перебивки вкуса». После предыдущих фильмов его тёплый, человечный и смешной взгляд на смерть и призраков может быть лечебным. Смотреть после чего-то вроде «Разговора» или «Коматозников».
-------------------------------------------------------------------
И не большой бонус от меня, не совсем в тематике, но также рекомендую:

1. «Под кожей» / Under the Skin (2013) — Старше рамки, но обязателен. Инопланетный ужас, холодный, отстранённый и невероятно пугающий своей биологической и экзистенциальной чужеродностью.

2. «Платформа» / The Platform (2019) — Не хоррор в чистом виде, а сатирический триллер-антиутопия. Но сцены каннибализма, отчаяния и социального дна сняты с пугающей физиологичностью.

3. «Пустошь» / The Wasteland (2022) — Испанский фолк-хоррор в духе «Ведьмы». Мощная атмосфера изоляции, паранойи и суеверного страха перед необъяснимым чудовищем.

4. «Дом, который построил Джек» / The House That Jack Built (2018) — Взгляд на мир глазами серийного убийцы-перфекциониста. Ужасно не столько насилие (хотя его много), сколько ледяная, педантичная логика безумия.

5. «Когда загорится свет» / Lights Out (короткометражка 2013, а не полный метр) — Всего за 3 минуты демонстрирует идеальную, простую и потому невероятно эффективную пугающую концепцию.

Приятного, или скорее, тяжёлого просмотра.

Не было в мире места безлюднее и печальнее, чем маяк на утёсе Кричащих Камней. Стоял он чёрным зубом, вонзившимся в пульсирующее тело моря, а я, Авель Уоррен, был его новым смотрителем. Предшественник мой, старик Эзра, исчез, оставив лишь дневник, испещрённый безумными каракулями, и холодную плиту на кухне, от которой веяло запахом низкого прилива.

Первые недели были томными, убаюканными рёвом волн и плачем ветра в щелях. Но затем море изменилось. Оно не штормило, нет. Оно затихало до стеклянной глади, и в этой тишине начинало… пульсировать. Медленно, ритмично, как спящее чудовище под тонкой пеленой. Вода темнела, пока не становилась цвета венозной крови, а в лунные ночи на её поверхности проступали жирные, маслянистые разводы, словно гигантские стрии на коже планеты.

Бессонница грызла моё сознание, и в ней я начал видеть. Не сны — явы. Сквозь стёкла фонаря я замечал в багровых глубинах движение. Не рыб, не тюленей. Это были тени, слишком крупные, слишком извивающиеся, чтобы принадлежать чему-то земному. Они тянулись к основанию утёса, и с каждым днём их контуры становились чётче. Я различал намёки на щупальцевидные придатки, на бугристости цилиндрических тел, на множества лишённых век глаз, взиравших вверх, на свет, на меня.

А потом пришли «приливы». Не воды, а плоть.

В первую ночь я проснулся от звука — влажного, чавкающего шума, доносящегося снаружи. Осветив прожектором скалы у подножия, я застыл. Камни были усеяны чем-то студенистым, полупрозрачным. Это была органика, но не знакомая. Кусочки ткани, похожие на печень, но с прожилками фосфоресцирующего жёлтого. Лоскуты, напоминающие лёгкое, но дышащие самостоятельно, сжимаясь и разжимаясь. Всё это источало сладковато-гнилостный запах, от которого кружилась голова. И кровь. Её было море. Она не текла из этих кусков — они, казалось, были ею сотканы, сочились ею, алая и чёрная, смешиваясь с морской водой, окрашивая всю бухту в кошмарный багрянец.

С ужасом я понял: это не было убийством. Это было линькой. Что-то колоссальное, живущее в пучине под утёсом, сбрасывало старые слои своей бесконечной, чудовищной плоти. И эти обрывки сознания, эти клочья забытых форм, были ещё живы. Они шевелились, слипались, пытались приползти друг к другу.

На вторую ночь «прилив» был сильнее. Сгустки покрыли скалы полностью, забрались по стенам маяка почти до половины высоты. Сквозь рев волн (море снова стало неистовым, будто очищаясь после осквернения) я слышал их. Не звуки, а вибрации в самом центре утёса, в металле башни. Они складывались в подобие мысли, тяжёлой, как свинец, и древней, как сами звёзды:

«П р о с н у л с я… И з г о н я е т с т а р у ю ш к у р у… Н а ш а к р о в ь — к л е й… Н а ш а п л о т ь — п о р о г…»

Кровь текла ручьями. Она струилась по желобкам в камне, собиралась в тёмные зеркальные лужицы, в которых отражались не звёзды, а те самые движущиеся тени из глубин. Воздух стал густым от её запаха — медного, солёного, с примесью того же сладкого тления. Я задыхался. Моя собственная кровь в жилах стыла и бешено пульсировала, будто откликаясь на гигантский, мерзкий ритм из бездны.

В ночь апогея луна стала багровой. Море отступило, обнажив дно — но не песок и не гальку. Оно обнажило Её. Тварь не имела формы, которую мог бы удержать человеческий разум. Это была гора дёргающейся, переливающейся плоти, усыпанная глазами, ртами и не то щупальцами, не то венами. Она покрывала всё дно залива, уходя в чёрную даль. Её тело было испещрено зияющими ранами, из которых сочились реки той самой чёрной и алой крови, смешанной с лимфой звёздного цвета. Это не было ужасом, созданным человеком. Это было преображение. Сбрасывание реальности, как змея сбрасывает кожу.

И из каждой раны, из каждого сочащегося разлома в её теле, вытягивались новые, чудовищные члены, прощупывали воду, а глаза — все до одного — уставились на маяк. На меня.

Башня содрогалась. По стенам поползли трещины, и из них сочилась не вода, а тёплая, солёная жидкость. Кровь. Маяк истекал ею, будто живой организм, пронизанный общей с чудовищем системой артерий. Фонарь погас, погрузив всё во тьму, нарушаемую лишь фосфоресценцией твари и кровавым свечением небес.

Я упал на колени в луже того, что сочилось из стен. Мои руки были по локоть в алом. Дыхание стало хриплым, горло пересохло. Я чувствовал, как эта посторонняя кровь впитывается через поры, как её древняя память, её безумная космическая тоска просачивается в моё существо.

Я не кричал. Крик — это звук для имеющих уши. То, что я чувствовал, было тише крика и ужаснее его. Это было понимание. Понимание того, что кровь — не жизнь. Это всего лишь чернила, которыми написана книга плоти. А та, что подо мной, переписывала саму реальность. И я, Авель Уоррен, последний смотритель маяка на утёсе Кричащих Камней, был всего лишь кляксой, случайной буквой на полях её бесконечной, кошмарной страницы.

А на рассвете, когда солнце взошло тусклым и медным над кровавым морем, первый луч упал на башню. И стены её, некогда серые, навсегда остались окрашенными в тонкий, невыводимый оттенок запёкшейся крови.