Демьян взвыл, попытался отползти, но его удержали невесть откуда взявшиеся мужики, среди которых он признал и Павла. Рубаху на его груди разорвали, а через миг он запрокинул голову к потолку и забился, завыл. Грудь обдало испепеляющим, разъедающим, казалось, самую душу жаром.
Остатки сознания обмякли, померкли и поплыли в дальнюю даль, где он, Демьян, был еще не богат, но очень счастлив. Привиделась вотчина, куда он однажды привел свою ненаглядную Клашу.
Она, юная и пышная, стараясь угодить мужику, гоноши́лась у печи, затеяв студень, и по горнице плыл аппетитный дух опалённых свиных ножек. За оконцем в сизых сумерках падал пушистый снег. Первенец Андрейка с соседскими робятами, утопая по колени в сугробах, лепил на дворе снежную бабу...
Клаша, похохатывая, рассказывала что-то забавное и кидала на Демьяна кокетливые взгляды. Он же, бестолково улыбаясь и поворачивая к ней голову то одним ухом, то другим, изо всех сил напрягал слух, пытаясь разобрать, что же такое курьёзное она бает, но видел только её извивающиеся, смеющиеся губы, а поверх, заглушая её, грохотали вороньим граем чьи-то чужие, совершенно неуместные, незнакомые и невесть откуда звучащие голоса:
«Не жрал, поди, несколько дней, вот и сдулся, как свиной пузырь...»
«Клавдия Сергеевна, куда его?...»
«В святилище тащите! Ночь идёт! Ежели сегодня не успеем...»
«Андрейка сказал, что у Митрофановых бабы воют. Кузьма преставился...»
А потом перед глазами сплошной вереницей поплыли деревянные истуканы. Только такие, какими они были, наверное, тысячелетия назад, только что высеченные древними мастерами из молодых лиственничных стволов и щедро сдобренные о́хрой. Суровые, хмурые лица со сдвинутыми бровями; в вытянутых руках – предупреждающие таблицы: «Ста́ни! А́ште не хо́щеши кле́ты быти оберни ся!»
Безымянные умельцы постарались на славу, и, узри Демьян истуканов в первоначальном их виде, несомненно, убоялся бы, присмирел и, памятуя о душе своей, отступил, поворотил назад...
Но к его приходу краска вымылась, статуи почернели, деревянные дощечки с письменами сгнили, оставив лишь курьезную память об ушедшей дремучей эпохе язычества и мракобесия...
Пришёл в себя Демьян от боли, когда его ненароком уронили, волоча по крутым ступеням вниз.
Он глухо застонал и, хватаясь за изуродованную грудь, сел, признавая Склеп.
Селяне постарались на славу, очистив и облагородив его мрачную внутренность. Стены и пол были отмыты от не́были и паутины, и, кажется, даже выскоблены песком. Густая настенная роспись бугрилась объемными тенями. Не об этих ли тенях они говорили?
- Не зашибся, Демьян-батюшка? - с легкой насмешкой поинтересовался кто-то, и обзор купцу загородила Игнатова русая борода, - Давай, Батька, тягай любой и кидай его в дырку.
В лопатки ему, не давая завалиться назад, упёрлись чьи-то острые коленки. Борода пропала, сменившись знакомым каменным чаном с голышами.
- Ну, же... возьми камень и верни Первым Ма́тям, - велел Игнат, указывая пальцем в темнеющее отверстие.
Факелы на стенах потрескивали и чадили. Над отверстием просматривалась вырезанная на камне картинка – волнистые, вытянутые, отдаленно напоминающие человеческие, фигурки, тянущие руки вверх. Их нарочитая волнистая зыбкость явно намекала на сверхъестественную суть.
Первые Мати? Первые люди? Первые бесы? Первые боги?
- А если не стану? – прохрипел он с вызовом.
Перед лицом снова появилась борода и, в довесок, гневно трепещущие ноздри.
- Обожди, Игнат, - тревожно произнёс из-за спины знакомый голос. Рядом с Демьяном появился Павел и присел. Во взгляде его читалось простое человеческое сочувствие.
- Демьяш, - произнес он, - Ну, чего ерепенишься? Раз дважды вернулся, значит, некуда тебе боле податься. Но воротиться мало, знаешь ли... нужно присуседиться. Для этого возьми камень и отдай. У тебя семья большая. Авось пронесёт.
- Пшли к чёрту. Дайте просто уйти, - пробормотал он, пытаясь остановить головокружение. Душу, воняющую паленым волосом, жгло и тянуло.
- Ты уже не сможешь, - Павел указал ему на грудь, где под опаленной рубахой вспучился страшный ожог, - Уговор заключил. Но послезавтрева утром уже свободен будешь, если...
- Да, что ты его уговариваешь, как девку на сеновале?! – угрожающе прервал Павла чей-то зычный бас, - Либо верта́ет камушек, либо его, як дизентира, тут же за Святилищем и тюкнем!
- Нет! – послышался строгий окрик, в котором Демьян признал Клавдин голос, - Не сметь!
Он попытался найти взглядом жену, но сгрудившиеся над ним силуэты расплывались перед залитыми потом глазами, сливаясь в единую серую массу.
Сдаваясь, он достал из чана первый попавшийся камень с выгравированным на гладком боку знаком, отдаленно напоминающим букву «Ять». Руки тут же заледенели, словно он держал снежный ком.
- Если я сделаю это, вы оставите меня в покое?
- Обещаем! Отдай камень и будешь свободен..., - уговаривал Павел, - Ну, то есть в пределах Поля, конечно... Но за старые наши избы не заходи, пока не расплатимся. Сгинешь!
Купец взглянул на дыру в стене. Что-то ему нашёптывало, что лучше уж быть «тюкнутым» за склепом или сгинуть, чем получить сомнительную свободу в этом жутком месте. Может, принявши мученическую смерть, он прямиком попадет в райские кущи и сбережет свою душу?
Но... как же хотелось жить!
Он сунул камень в отверстие, и, помедлив, отпустил. Тот канул, не издав ни звука, словно был брошен в бездонную пропасть. А ведь он помнил, как в начале своих изысканий, кидал туда булыжники, проверяя глубину. И камни тогда долго грохотали и отскакивали от стенок, отмеряя бесчисленные метры... Впрочем, то были простые камни. Эти же он тогда тратить не решался, смутно надеясь, что они представляют археологическую ценность... Его бережливость теперь явно выйдет ему боком...
Колени, подпирающие его спину, в ту же секунду пропали, и он безвольно повалился на спину. Мимо зашаркали ноги. Паша не соврал, его-таки оставили в покое, но купцу вдруг это стало совершенно безразлично. В груди воцарилась пустота, словно он не голыш, а душу свою вынул и выбросил древним бесам на потеху...
Когда все звуки стихли, он приподнялся и вздрогнул, вдруг встретившись глазами с Клавдией. Та застыла в глубокой тени, напоминая статую плакальщицы, и держала большую, исходящую паром посудину.
Демьян смачно харкнул, демонстрируя своё к ней отношение. По каменному полу расплескалась бурая слюна.
- Не плюй в Святилище, - женщина приблизилась и, склонившись, подала ему кружку, от которой несло горячим вином и лимоном, - На, вот. Здесь холодно.
- Это лихорадка. От клейма. К утру пройдет.
Демьян, обжигаясь, жадно выпил вино и вернул ей кружку.
- Объяснишь, наконец?! – прохрипел он, откидываясь обратно на спину.
- Я бы объяснила еще давно, если бы ты не блажил, - спокойно и даже умиротворенно ответила она, снимая свой полушубок и заботливо подсовывая под него.
- Что я только что сделал? Признавайся, бесовка! Душу свою в тартарары отправил, так ведь? За твои бирюльки!
- Душу свою ты продал, когда бросил нас здесь, на этом поле... А мы должны были как-то выживать..
- Выживать?! – воскликнул купец и затрясся в праведном гневе, - Барствовать в такой роскоши, чтобы золото и каменья выбрасывать на двор, как помои?! Это я выживал! Я!
Он затыкал себя грязным пальцем в грудь, от ярости даже не чувствуя боли, и зарычал:
- У тебя были и деньги, и драгоценности! Целый хутор тебе возвел! Скотины пригнал! Лошадей! Мужики, бабы, ребята! Если вы за два года не смогли новь вспахать и засеять, то на что вы вообще годитесь?! Только с бесами, видать, якшаться! Если такая неумеха, почему не собрала ребят и не вернулась в город?!
- Это не бесы... это Первые Ма́ти. Страстотерпицы дохристовые, - произнесла она, словно и не слышала его гневных вопросов, подошла к дальней стене и поводила по ней факелом, - Видишь эти строки? Только матерям доступно их прочесть и понять.
Демьян сел и сощурился, будто и в самом деле собирался там что-то разобрать.
- Один ребенок в год. Твоя плоть и кровь, - веско произнесла женщина, - Но он даст тебе и кровным родственникам все, что пожелаешь. Любой каприз, любую когда-либо виданную заморскую чудо́вину, всё, что придёт на ум! Тебе теперь это тоже доступно! Попробуй!
- Что попробовать?! – взревел Демьян и вдруг осёкся, обнаружив на полу меж собственных раскинутых ног давешнего поросёнка. Пятак еще хранил следы печёного яблока...
- Я не... что за... Это не..., - замотал головой мужчина и зажмурился. Распахнул глаза, но поросёнок никуда не делся.
- Приберёшь потом за собой. Здесь не выгребная яма...
- Погоди! – Демьян подался вперед, осенённый страшной догадкой, - Так ты что?! Яшку бесам продала?! И через него чулками да пирогами разжилась?!
- Да, - коротко ответила Клавдия.
- Ах, ты, вражи́на чумная! Собственными руками! – захрипел он и завозился, пытаясь подняться. А когда вновь посмотрел на жену, она уже наставила на него невесть откуда взявшуюся двустволку.
- Смирно сиди и слушай. И благодари, что поступаю по совести, хоть ты этого и не заслуживаешь. Но ещё хоть слово...
Демьян осел обратно на камни. Два черных дула, глядящих ему в лицо, очень напоминали круглые, парные отверстия в дольменах.
- Да ты совесть свою..., - промямлил он беспомощно и умолк.
- Твои работники устроили бунт через три месяца после твоего ухода. Перерезали весь скот, обобрали нас до нитки и сбежали. Остались только Паша с Игнатом, горсточка верных нам мужиков, да бабы с ребятишками. Не могли мы уйти пешком. Все, что у нас оставалось –еда и чудом уцелевшая лошадёнка. Пробираться по зимней тайге с ребятами – гиблое дело. Да и, не зная, что с тобой сталось, мы понятия не имели, что нас в городе ждет. То ли помер, то ли промотался, то ли в острог загремел, то ли все вместе. А здесь у нас было жилье и какие-никакие припасы. Мужики еще приспособились в тайге ловушки ставить. Тем и пробавлялись. Дичь в котел, а шкурки на выделку. Тяжкая это была зима, но мы её пережили. А как морозы сошли, снарядили мы Павла до города. Отдали лошадь и нагрузили всем, что скоробчить умудрились. От беличьих шкурок до бабского плетенья и деревянных ложек.
Долго его не было. Мы уж уверились, что он тоже нас бросил, но Павел вернулся как раз к посевной. Привез два мешка семян и вести из города о том, что судьба твоя никому не ведома, деньги со счетов потрачены, а в нашей усадьбе уже живут посторонние люди. Стало ясно, что возвращаться нам с детьми некуда.
Разодрали мы с одного боку целину под огороды, засеяли, но ни единого проклёвыша так и не дождались. Ничего здесь не растет. Трава сорная дурни́ной прёт, но и та сухая на корню. А вспаханная земля через месяц снова дерном затянулась, словно и не горбатились мы на ней с за́ступами!
Тогда-то мы и решили рискнуть и испытать Луг, как завещали Первые Мати. За тенями мы следить начали давно, еще до бунта, когда только разгадали письмена в Святилище. Поначалу мужики забирались на высокую сосну, а потом построили целую наблюдательную вышку на западной окраине Луга. И, конечно, видели, что тени эти ведут себя... странно. Неужто не видал башню нашу?
- Я с восточной стороны пришел... О каких тенях речь?
- Да от сараек этих, что на поле натыканы. Иногда они вовсе не отбрасывали теней. И речь не о белом дне, когда солнце над Полем, а вечерами, когда каждая былинка собственную длинную тень выпускает. А иногда иначе. Солнце в зените, а на Поле тени ползают, словно живые. Жирные, черные. Мужики их зарисовывали и мне носили, но в Святилище я никаких разъяснений по этому поводу не нашла, кроме того, что ждать надо, когда они в круг сольются и остановятся, отмеряя – правильное время для... жертвы. И слились они как раз на исходе сентября.
Клавдия, устав держать ружьё, пытливо посмотрела в глаза мужу и, поколебавшись, опустила дуло в пол.
- Некоторые сразу ушли, отговариваясь тем, что не верят в дремучие байки и не хотят провести здесь еще одну голодную зиму. Набожные же не желали попусту пачкать души языческими ритуалами. Хотя вся соль тут в словечке «попусту», и это ещё больший грех, нежели тот, что готовились совершить мы, ведомые отчаяньем и искренней верой. Ведь знай они наверняка, что наговор сработает, то остались бы и не вспомнили про свои жалкие душонки.
Остальные же требовали выбрать первопроходца и сперва на нём проверить действие ритуала. Ясно ведь было, что речь шла о материнском проклятии – а древнее оно или новое не имеет значения.
Демьян отвел от жены глаза и задумался. И то верно! Матерям всегда приходилось в узде держать и мысли, и язык, чтобы чего ненароком не ляпнуть в адрес своего ребятенка, не забра́нить его. Ведь материнское проклятие – самое сильное и разрушительное из возможных! И вовсе не обязательно для этого бесовские ритуалы вершить, достаточно, порой, воскликнуть в сердцах: «Что б тебя черти взяли!», чтобы вся жизнь дитяти кувырком пошла. А порой и говорить-то ничего не нужно, хватает просто подумать.
Что далеко ходить. Ёщё в деревне жили, была у Клавы девка в помощницах. Так она своего сына Ваську каждый божий день кляла, на чём свет стоит. И бестолковый он, и криворукий, и силёнок, как у девицы. Ну, прям, барышня кисейная! Дак мальчонка подрос и... словили его на мужеложстве. Пока суд да дело, повесился в роще. Как тут не вспомнить было материнские наговоры!
- Все поголовно верили в силу материнского проклятия, - продолжала между тем Клавдия, - И не хотели забра́нить своих детей... без каких-либо гарантий практической пользы.
Добровольцем вызвалась Варвара. Муж её и старшие сыновья с бунтовщиками сбежали, бросив её с двумя парами близнецов и не оставив даже горшка полбы, чтобы их кормить. Младшим по три годка было, старшим – по десять. Вот и решилась. Сделала всё, как предписано. Как только тени встали, повыла, отнесла одного из младших близнецов – дочку - в Святилище и спела. После Игнат заклеймил её и старших её детей. Это вроде подписания уговора с Первыми Матями. Живите в свое удовольствие, пользуйтесь чудесами, но только в пределах Луга. А коли вздумаете удрать – мгновенная смерть.
На следующее утро дочка захворала. Это была какая-то прежде невиданная хворь. Дуня была бойкой девчушкой. Такой горластой непоседы во всем селенье было поискать. А тут затихла, присмирела. Забьётся под лавку, сосёт палец и зыркает на всех полными слёз глазёнками. Словно узнала или увидела что-то такое, что начисто ей мозги отшибло. И с каждым днем всё больше отдалялась от семьи, будто сама понимала, что нет у нее боле ни с матерью, ни с братовьями-сестрами, ни с соседями ничего общего...
Варька, конечно же, перепугалась сильно. От зари до зари образа́м поклоны била, вымаливая прощения, требовала попа привезти на отчитку, и Паша уже засобирался лошадь запрягать, как вдруг Варвара прямо под божничкой обнаружила куль капусты, четверть говяжьей туши и мешок с мукой...
Всем хутором тогда пировали. Объелись парной телятины так, что животами три дня маялись. Допытывались, как и что, а она только руками разводила. Дескать, ничего такого не требовала и не просила, все мысли о Господе были и прощении. А оно вона, оказывается, какая - душа человечья. Снаружи-то Господь и покаянье, а копни чуть глубже – мясо да капуста.
Но это у неё с непривычки да неопытности поначалу ерунда получалась. То вместо соли, отрез шёлка в десяток локтей, то вместо тёплых и́чигов для ребят – шляпа со стеклярусом. А потом ничего, приспособилась правильно желания свои желать.
А еще через день слышит спозаранку гомон, выскочила и остолбенела. Поле наше было все то же – бурьян да сухостой с торчащими тут и там каменными крышками, но с одного краю вдруг поднялся дивный терем на два этажа, с флигельками! Как раз на месте той сарайки, где её тавро найдено было, и которым её семейство, значит, клеймили.
Тогда ещё с десяток селян молча собрались и покинули Луг, а мы, оставшиеся, зажили единой общиной в Варькиных барских хоромах и её же милостями. Варька не отказывала нам в наших желаниях, но и мы не наглели, памятуя, что желания наши её дщерь забра́ненная исполняет. Просили только самое необходимое.
Мы ведь просто стремились выжить...
Но постепенно бабы забыли о выживании и, умаявшись с готовкой на целую толпу, надоумили Варьку попробовать пищу не тушами и кулями, а сразу готовыми блюдами желать. И получилось! Правда, Варька до этого слаще репы в жизни ничего и не еда́ла, поэтому и питались мы в основном кашами да похлебками.
Лариса как-то попыталась ей подробно описать фаршированного ананасами осетра, которого пробовала когда-то на крестинах у своих графьёв, но у Варьки, которая ни осетра, ни ананас в глаза не видела, получилась такая пакость, что мы решили, что безопаснее будет пережить этот год пусть на скромных, но проверенных харчах. И каждая из нас, конечно, в тайне мечтала о том, какой себе закатит пир, когда придет её собственный час...
А дочка её, Дунька, между тем, быстро менялась. Повзрослела лет на семь за первый месяц, и по стольку же за каждый из последующих. Но не это пугало до икоты, а то, как вела она себя.
Одёжу признавать перестала. Мать в благодарность ей такие платья и дохи воображала, что и королевны аглицкие бы позавидовали. А Дунька скинет всё, включая исподнее, и бродит нагая по полю, грудями трясёт. Ни морозы, ни дожди со снегом ей нипочем, хоть Варька до самого Рождества бегала за ней, всё одеть пыталась.
Или вдруг отойдет в лес и землю голыми руками роет. Выкопает ямку, ляжет в неё и с молитвами истошными нагребает на себя землицу, будто одеялом укрывается. Словно... вымаливала себе смерть и погребение христианские....
Варваре, заклеймённой, туда ходу уже не было, а мы ходили за Дунькой, доглядывали, чтобы не задо́хлась девка под земляным «одеялом» своим, но вмешиваться остерегались. Впрочем, земля её сама не принимала. Я пару раз была тому свидетелем и до-олго потом от кошмаров ночных вскакивала. Видала, как земля вокруг сама собой складками собиралась, будто морщась, и сплёвывала девчонку, как тухлятину. И ползала Дуня потом, грязная, голая и косматая, и Бога молила о смерти, и землю эту целовала, и прощения просила за грехи, не ей совершённые.
Дальше хлеще. Постепенно она словно связь не только с людьми, но и вообще с мирскими законами порвала. Пропадать стала на ровном месте, а потом появляться сразу в нескольких местах одновременно. Одна Дунька, к примеру, сидит на завалинке, семечки лузгает и заливается хохотом, глядя, как вторая такая же ей из соседнего окошка рожи корчит.
Или пару раз видели, как она бродит над полем по воздуху, едва касаясь пятками травных наверший. В другой раз, обнаружили её, плывущую в густом тумане, как в реке.
А однажды мальчишки нашли её в одной из этих каменных сараек. Уже весна на порог ступила, поле раскисло, а Дуня по виду, седьмой десяток разменяла. А сарайки – сам знаешь – там не то, что старуха, а собачонка едва поместится. Но ведь поместилась! Как забралась туда, ни Богу, ни Дьяволу неведомо, разве что через эти круглые дырки просочилась, подобно дыму или воде... Мельтешила там, в темноте, то лицом, то местами срамными к дыркам этим прижимаясь, и хихикала. Совсем бесноватой стала.
Варя же к тому времени совсем умаялась и, кажется, даже умом немного повредилась. Дни считала, когда все, наконец, закончится. И всё сложнее было её заставить что-то пожелать полезное для общины, ведь все её желания свелись к смерти своей и Дуниной. Но такие вещи Превые Мати не исполняют...
Но больше всего Варвара опасалась за второго близнеца – Ефима. Когда он в поле зрения Дуньки оказывался, та словно обратно в ум приходила. И видно было, как она ненавидит брата. За то, что тот, в отличие от неё, по-прежнему беззаботный малыш и всё еще ходит пешком под стол, в то время, как сама она...
И столько было в ней этой тихой ярости, что мы собрали совет и решили, что безопасней будет её на остаток срока... ну, посадить на цепь.
Демьян вспомнил прикованного старца, и внутри у него все сжалось в единый ком.
- Как ты... ну, этого...? – он не мог произнести имя сынишки, никак не желал верить, что дряхлая развалина на чердаке – то, что от него осталось.
- Так Яшка на меня с колуном кидался! – воскликнула Клавдия, - На родную мать! Видел бы ты его с полгода назад! Косая сажень в плечах! Кулак с мою голову!
Демьян попытался представить эту картину, но никак не мог. Перед глазами продолжал появляться тот Яков, которого он оставил здесь два года назад. Карапуза, гоняющего в подворье куриц...
- Что с Дуней-то сталось в оконцове? – спросил он устало, чувствуя, что ему потребуется не один день, чтобы переварить и понять все услышанное.
- Дак, а что с ей сталось..., - Клавдия шмыгнула носом и отвела глаза, - Просидела остаток жизни на цепи, да и...
- И как? Не испарилась с цепи? С её-то уменьями?
- Не, ни она, и ни кто другой из ребят потом с цепи не пропадал..., - Клавдия пожала плечами, - Они даже успокаивались, прикованные-то, и больше... ну, на людей что ли походить начинали... Словно цепи эти обратно их на землю возвращали... Я имею в виду... на знакомую нам землю...
Женщина помолчала, потом закончила:
- Как тени начали в круг сливаться, мы Пашу в город снарядили за оркестром. А как тени остановились, так и Дунька померла. Тихо, во сне отмаялась... Обвыли ее, как полагается, да и спустили в Святилище... с музыкой...
- С музыкой! Почему вместо церковника балаганных лицеев приглашаете? Где видано, чтобы без отпевания...? Еще бы цыган привели, нехристи! – Купец начал гневно, но быстро сник, понимая, как глупо в сложившейся ситуации звучат его нравоучения.
- Дунька не просто померла, а ушла к Первым Ма́тям, - терпеливо пояснила Клавдия и кивнула на бугристую от густых письмён стену, - А мы лишь следуем их предписаниям...
Демьян поднялся и, пошатываясь, подошел к стене. Изучая когда-то росписи, он едва ли пытался вникнуть в их истинный смысл. Нет, он искал только тот, что интересовал только его самого, а именно: как добраться до сокровищ? Теперь же, блуждая взглядом по стене, он видел историю, заключенную в крошечные квадратики. По два действа на квадрат. Какие-то кровавые баталии высоких, волнистых и с виду беззащитных фигур и толстеньких коротышек, вооруженных топорами и це́пами.
- Завершить цикл мы можем только под музыку духовых инструментов. А из наших... разве что я на рояле немного музицирую, да Мартын – на губной гармошке. Вот и весь оркестр... Поэтому Пашу и снарядили в город за музыкантами... Видишь?
Клавдия отвела его к другой стене, где среди густой наскальной росписи купец нашел финал баталии. Сваленные в глубокую яму тела Высоких, и Коротышки, беснующиеся над братской могилой с какими-то дудками в лапах.
- Тут что, была война..? – спросил он, разглядывая рисунки. Там дальше было что-то, ожёгшее грудь сильнее, чем Игнатово тавро... Появились фигуры еще более Длинные и Волнистые. Они стояли на коленях на дне глубокой ямы, среди мертвых тел своих менее рослых сородичей и в мольбе тянули руки вверх, а скачущие наверху Коротышки забрасывали их камнями.
- И все-таки кто они, эти Первые Мати?
- Нам об этом ничего не известно, - жена зябко повела плечами, - Но эти стены говорят, что когда-то здесь жил особый народ. Женщины с детьми. Они умели творить чудеса, создавая всё из ничего просто по собственному хотению. А потом на них напали людские племена. Они попытались силой заставить их выдать свои секреты, а когда не получилось, убили детей на глазах матерей, а самих матерей согнали в ту же яму и забили камнями до полусмерти. А потом замуровали живьем, воткнув в землю трубу, чтобы те не задохнулись. Люди рассчитывали, что женщины, побыв во тьме наедине с телами своих дитятей, станут сговорчивее, но когда, через пару дней вернулись, цветущая долина пропала, сменившись нехоженым, заросшим бурьяном мёртвым полем. Словно и не жил тут никогда чудесный народец...
А многие столетия спустя Первые Мати все же поделились с человечеством своим мастерством...
- И теперь люди в оплату за это мастерство... приводят им собственных детей на убой... –зачарованно закончил за нее Демьян.
Рассказанная женой старая легенда удивительно гладко вписывалась в существующие реалии... Убиенные на глазах матерей дети, камни, труба... Как будто там, глубоко под землей, Первые матери так и не упокоились. Вместо этого, долгие столетия то, что осталось от их душ и тел, варилось на медленном огне собственной ярости, горя, ненависти и жажды мести человечеству, пока этот чудовищный студень не стал осязаемым, материальным и настолько богомерзким, что Земля не могла боле нести его в себе и срыгнула на поверхность, как... ныне отхаркивала забранненных детей...
Он вдруг встрепенулся и уставился отверстие.
- Труба! Так это, получается, она и есть! И там, на ее конце, глубоко в недрах... сидят эти старые демоницы и...?!
- Вот заладил, - отмахнулась Клавдия, - Нет тут никаких демонов. А Старицы, действительно, все еще там. Завтра ты сам в этом убедишься.
- Ты сказала... Что если уйти в тайгу, то...
- Умрёшь. Клейменым нет хода за границы, пока все условия по договору не будут исполнены, - Она взглянула на него и вдруг очень мягко позвала, - Пойдем домой, Демьян Петрович. Завтра нас всех ожидает тяжелый день и беспокойная ночь...
Мужчина отрицательно повертел головой. Клавдия немного помедлила, потом накинула на голову шаль и кивнула на поросёнка.
- Ну, как знаешь. И прибрать за собой не забудь.
«Что она имела в виду, когда сказала, что они еще там? Они что? Выползут завтра из этой трубы и сожрут нас? Или, скорее... наших детей?!», - соображал Демьян, пока Клавдины шаги еще были слышны, а когда они стихли, он засуетился и поспешил следом. Оставаться одному в дьявольском святилище ему совершенно не хотелось.
Чувствуя себя сказочным вурдалаком, он выполз из склепа и огляделся, соображая, куда податься. Дома подмигивали ему уютными оконцами, да еще где-то на северной границе завывали бабы.
Твёрдо решив, что в Клавин терем он больше ни ногой, он вспомнил про брошенный хутор и заковылял туда, бережно запахивая на покалеченной груди пальто. Ночь выдалась студёная.
Добравшись до своей старой избы, он вошел в её затхлую сырость, кумекая в потёмках, как добыть огонь, и вдруг подпрыгнул от неожиданности, когда печь сама собой жарко вспыхнула, а на столе загорелись свечи.
Он перекрестился на передний угол, где по-прежнему стояли на божничке заросшие паутиной образа, но они, без горящей подле лампадки, выглядели мёртвыми и бездушными.
Все, пережитое за последний день, убило в нём остатки веры. Если это место богопротивно, то почему Господь до сих пор его терпит? И если сам Всевышний бездействует, то что делать ему, Демьяну? Благочестиво отвергнуть предложенные волшебные дары и околеть, как пёс, от холода и голода?
Он приоткрыл заслонку, протянул к огню руки и прикрыл слезящиеся глаза. Только сейчас он в полной мере понял, насколько выжат. Как физически, так и морально. Припомнился тяжкий путь аж от самого Новгорода, где на перекладных, где пешком. Как в дороге его несколько раз били и грабили, а один раз чуть не отправили на тот свет. Как с проломленной башкой, ничего не соображая, загремел он в некоем безымянном городке в безымянную богадельню и провел там – для всех и себя самого тоже безымянный – несколько месяцев, пока добрые монашки кормили его дрянью, больше всего напоминающей похлебку из крысиных хвостов и тины...
Но все пережитые ужасы меркли перед кошмаром этого – последнего – дня, когда он, казалось бы, наконец, достиг вожделенной тихой гавани!
Давно пустующий желудок жалобно взвыл, и тут же за спиной что-то забряцало. Купец испуганно оглянулся, готовясь к новым испытаниям, и... обомлел. Еще минуту назад на столе не было ничего кроме нескольких свечей, а теперь тот ломился от снеди. Откуда?! Он ведь даже не помышлял сейчас? Или, правду говорят, что сами мы не ведаем, о чем думаем и чего хотим?
С боязливым, стыдливым сладострастием Демьян приблизился к столу и оглядел дарованные ему богатые яства. Бараний бок с кашей, разносолы, кулебяка, вареные раки! И кувшин с пивом! Его взгляд, похотливо блуждающий по царским харчам, запнулся вдруг за знакомого поросёнка. Наполовину обглоданный скелетик торжественно пристроился между осетровой икрой в хрустальной миске и целой головой сыра, словно тут ему самое место ...
- Преследуешь ты меня, что ли...? – с кислой миной пробормотал Демьян, давясь голодной слюной. Подцепил поросёнка за рёберную кость и, распахнув окошко, вышвырнул на двор. А потом, игнорируя столовые приборы, схватил грязными руками мясо и вгрызся в него. Сок и жир брызнули в разные стороны, потекли по бороде, но он едва ли это заметил, сметая со стола всё подряд и пихая в рот, не заботясь о том, что не успел прожевать и проглотить предыдущий кусок.
