Маде ин Болгария 1867год
Фундамент пристройки 1806года
Контрфорс 14век
Свод, вероятно
Схема с Госархива
Люсьена порода "сноу шу" снежные туфельки
Дом рядом, по слухам монашки жили над школой
Вы хоть почитайте что-нибудь про прусские крестовые походы. Местных массово крестили. Верхушка добровольно переходила в христианство и становилась немецкими феодалами. Некоторых, как ятвягов, после нескольких восстаний переселяли. При подавлении восстаний да, случалась резня. Но так поступали на покоренных землях все, включая наших. Тотального уничтожения при этом никто не устраивал, потому что люди - это главный капитал, они пашут землю и платят подати. Прусские племена просто стали немцами. Как стали бы русскими народы Поволжья, если бы их покорение произошло на триста лет раньше и христианизация продолжалась бы на три века дольше.
Черная Смерть в Кёнигсберге
*«В год от Рождества Христова 1352-й за четыре первых месяца от эпидемии чумы в Кёнигсберге умерли 5 078 человек».*
Так гласит сухая запись орденской хроники. Но за этой цифрой — пять тысяч дыханий, оборвавшихся в мокроте и жару, пять тысяч взглядов, в ужасе устремлённых на проступающие под кожей бубоны. За этой цифрой — страх, поселившийся в каждом доме огромного замка, где даже камень, казалось, сочился смертью.
#### Слухи с кухни: чем дышит народ
Как только стемнело, обитатели замка потянулись к очагам — не только за теплом, но и за вестями. Огромная замковая кухня гудела, как растревоженный улей. Кухарки, истопники, прислуга — все ждали новостей, ибо неизвестность страшнее самого мора.
Старый хромой прусс Матвей, расплескав воду из вёдер, переступил порог и простонал:
— Ох, грехи мои тяжкие... Не гневайтесь, поварихи, сейчас отдышусь и сам вытру лужу.
— Ты лучше расскажи, какие новости! — оборвала его Катрин, мать девятерых детей, забирая вёдра. — Что слышно про заразу?
Матвей тяжело опустился на табурет. Кухня затихла — даже огонь, казалось, приглушил свой треск, чтобы не заглушать человеческий голос.
— Первая весть такова, — начал он, и в голосе его смешались страх и странная гордость обладателя тайного знания. — Господин папа римский Климент VI, потрясённый размахом излившейся на весь свет заразы, издал эдикт. Отныне всякому, кому доведётся умереть от чумы до праздника Пасхи 1352 года, полностью отпускаются все грехи.
Женщины быстро закрестились: «Свят, свят, свят!» Весть была воистину двойственной: с одной стороны — папская милость, с другой — страшно представить масштаб бедствия, если понадобился такой указ.
— Но это ещё не всё, — мрачно продолжил Матвей. — Чума через Польшу перебралась в Пруссию. Это вы знаете. Но вдобавок к такому горю примешалась и другая напасть. Внезапная ненависть евреев к христианским народам! Сказывают, они изготовили отвратительный яд и через дурных людей, подкупленных деньгами, отравили все источники и реки по всей Германии и Польше. Один уличённый поляк под пытками покаялся: дьявольские слова, что нашептали ему в уши евреи, настолько свели его с ума, что он готов был уничтожить весь христианский мир!
По кухне прокатился ропот ужаса. Кто-то помянул нечистого, кто-то сплюнул через левое плечо. Но Матвей ещё не закончил.
— А откуда взялась сама чума, спрашиваете? — он обвёл слушателей тяжёлым взглядом. — Пять лет назад в Индии от сгущения туч, а скорее — из-за попущения Божьего, приключилась ужаснейшая зараза. В первый день шёл дождь из лягушек, во второй с неба сыпались огромные градины, перебившие почти всех людей. На третий с облаков спустился огонь и уничтожил оставшихся, которых некому было хоронить. Смердящий дух той мёртвой земли проник в Испанию, Грецию, Сицилию, Италию, Турцию, заражая несметное множество мужчин, женщин, детей и животных. Подхватившие болезнь умирают уже через два дня, без надежды на исцеление. Многие города опустели...
Тишина на кухне стала такой плотной, что слышно было, как потрескивают дрова в очаге. Каждый думал о своём: о детях, о стариках-родителях, о том, успеет ли покаяться перед смертью.
#### Бич как молитва: самобичевание рыцарей
А утром всем обитателям замка велели собраться во внутреннем дворике. Спустились по крутым винтовым лестницам на вымощенную булыжником площадку кухарки и оруженосцы, капелланы и служки, старики и больные, никогда прежде не покидавшие стен инфирмария. Все ждали в гнетущем молчании.
И вот они вышли — сбросив все одежды до льняного исподнего, покрывающего тело от пояса до пят, выстроившись в круг. Все рыцари замка Кёнигсберг во главе с комтуром. С пением псалма о страстях Господних они начали истово хлестать себя бичами — в каждом узле по четыре колючки. Удары были ритмичными, размеренными, страшными в своей методичности. По спинам, по груди, по шеям струилась кровь, пропитывая грубую ткань исподнего.
Закончив пение, рыцари пали наземь, били себя кулаками в грудь, вслух каялись в грехах и просили небо о прощении. Женщины рыдали, не скрывая слёз. Мужчины угрюмо крестились. Казалось, сам камень замковых стен впитал в себя этот коллективный стон.
И тогда поднялся комтур. Голос его гремел под сводами двора, как колокол, созывающий не на праздник, а на Страшный суд.
— Братья-рыцари! И вы, христиане, населяющие замок! В земли Пруссии пришла великая скорбь. Чума! А почему? Потому что пылкое благочестие охладело в христианском народе. Мужчины стали жить по-женски — это видно даже по безобразному куцему стилю их одежды, в коем не найти ничего, кроме суетности и призыва к похоти. Люди полюбили постыдные деяния, и то, что всегда считалось пороком, стало обычаем. Потому-то Бог, справедливый и многотерпеливый, карает сейчас мир. Божественный гнев идёт к своей мести медленным шагом, и эта медлительность возмещается тяжестью кары. Одного страшусь: чтобы невинным не пришлось искупать грехи виновных!
Он обвёл взглядом собравшихся — измождённые лица женщин, испуганные глаза слуг, суровые профили братьев-рыцарей.
— Посовещавшись на конвенте, мы решили умолять Бога пощадить невинных. А посему наложили на себя добровольный обет. Сегодня мы нарисуем у себя на груди и на спинах красные кресты и начнём ходить пешком из города в город, из деревни в деревню, из церкви в церковь. И трижды в день станем бичевать себя так, как вы сейчас видели. И ещё ночью, преклонив колени, будем бичевать себя до тех пор, пока семь раз не прочтём «Отче наш». Покаяние наше продлится тридцать три с половиной дня — как Господь наш Иисус Христос от своего воплощения до мученичества тридцать три с половиной года страдал в этом мире. Так и мы будем каяться, считая день за год.
Эпидемия чумы. Кёнигсберг, 1352 год
#### Исход кающихся
Провожать скорбную процессию высыпали все обитатели замка — даже те, кто едва держался на ногах, даже те, кто уже носил в себе заразу и знал об этом. Окровавленные рыцари с красными крестами на спинах медленно вышли за ворота и растворились в тумане, всё ещё распевая псалмы.
Их шаги ещё долго отдавались в сердцах остававшихся. Пять тысяч жизней унесла чума в Кёнигсберге за четыре месяца. Но в те дни, когда рыцари бичевали себя под серым прусским небом, живые ещё верили, что коллективной мукой можно умилостивить небеса. Верили, что бич в руке человеческой способен отвести бич в руке Божьей.
Не отвела. Но летописи сохранили и этот жест отчаяния, и папский эдикт, и басни о дожде из лягушек. История чумы — это история не только смерти, но и того, как люди пытались осмыслить непостижимое, хватаясь за веру, суеверия и слухи, словно за обломки кораблекрушения.
Маленького домика не было. Ракурс фото с огорода примерно
Это те же дома.
Остатки этой церкви и озеро, у которого возможно, на дороге снята самоходка
Калининградская область — это удивительный край, где переплетаются эпохи, культуры и легенды. Наше путешествие началось с Калининграда — города, в котором немецкое прошлое соседствует с русским настоящим.
Мы прогулялись по острову Канта, где возвышается величественный Кафедральный собор, и заглянули в Рыбную деревню — современный квартал в стиле старого Кёнигсберга. В Музее янтаря узнали, почему этот камень называют «солнечным», а в старинных воротах и фортах почувствовали дыхание истории.
Далее путь лежал к морю. Светлогорск встретил нас уютными улочками, резными домиками и променадом вдоль моря. Здесь можно часами слушать шум волн и наслаждаться видом на Куршский залив.
Зеленоградск, бывший Кранц, поразил своим пляжем с «поющим» кварцевым песком и атмосферой старинного курорта. Мы не упустили возможность сфотографироваться с местными котами — настоящими символами города.
Настоящим открытием стала Куршская коса — узкая полоска суши между Балтийским морем и Куршским заливом. Мы поднялись на высоту Эфа, откуда открывается захватывающий вид на песчаные дюны, и прогулялись по Танцующему лесу, где деревья словно застыли в причудливом танце.
Путешествие по области невозможно без посещения старинных замков. Мы побывали в замке Шаакен и Нессельбек, где каждый камень хранит истории рыцарей и герцогов. Здесь можно не только увидеть средневековую архитектуру, но и попробовать блюда по старинным рецептам.
В завершение поездки мы заглянули на старинную пивоварню, где до сих пор варят пиво по традиционным рецептам. А на Янтарном комбинате в посёлке Янтарный увидели, как из недр земли добывают «балтийское золото», и узнали о секретах обработки этого удивительного камня.
Калининградская область — это место, где каждый найдёт что-то своё: от романтики морских курортов до тайн средневековых замков, от природных чудес до уникальных ремесленных традиций. Это путешествие оставило в душе тёплый след, словно капля янтаря, хранящая солнечный свет Балтики.
В тот июльский день, когда солнце ещё не вошло в полную силу, гарнизон Мемельского замка — сорок рыцарей и двести тридцать пехотинцев — пересёк рубежи Жемайтии. Впереди, насколько хватал глаз, лежала чужая, молчаливая, затаившая дыхание земля. Тяжёлые боевые кони, даже двигаясь медленной рысью и без всадников, начали сдавать раньше походных: храпели, пена клочьями срывалась с удил, а в их налитых кровью глазах стояло то особенное, тревожное предчувствие, которое понятно без слов всякому, кто ходил в набеги. Они уставали даже быстрее вьючных лошадей, гружённых оружием и припасами, будто сама тяжесть предстоящего уже легла им на хребты. Маршал Тевтонского ордена Генрих Плоцке, сухой, с лицом, изрезанным шрамами минувших кампаний, поднял руку и приказал сделать привал. Он знал этот закон: загнанный конь в бою — верная гибель. Но то, чему суждено было случиться дальше, не подчинялось ни законам войны, ни воле маршала.
Двенадцать рыцарей со своими слугами, воспользовавшись сумерками, без трубы и дозволения покинули стан. Они ушли грабить предместья Медников — тогдашней столицы беспокойной Жемайтии, ныне затерянного среди литовских холмов городка Варняй. Никто не остановил их, и никто не вернул.
Рассвет 27 июля стал для отряда маршала воистину кровавым. Едва первые лучи легли на шлемы дозорных, как от кромки леса, словно густая тень, отделилась орда жемайтов. Их было больше, много больше, чем привыкли видеть рыцари; казалось, сам лес исторг из себя этих молчаливых свирепых воинов. Маршал Плоцке, мгновенно оценив угрозу, отдал приказ седлать боевых коней и выстраиваться «клином» — тем самым гладким, без единого разрыва, железным тараном, что столько раз ломал хребты вражеским ратям. Но в острие, где по строгому уставу должны были встать плечом к плечу тридцать пять закованных в сталь рыцарей, зияли бреши — ушедшие грабить так и не вернулись ни к ночи, ни к рассвету. Плоцке, человек железной выдержки, не колебался. Он велел срочно заполнить провалы пехотинцами колонны, теми, кто составлял вторую, менее защищённую часть построения. Иного пути не было.
Как всегда, над строем поплыло суровое, берущее за душу песнопение: *«Christus resurrexit de mortuis, morte mortem calcavit, et entibus in sepulchris vitam donavit»* — «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав». Эти слова, поднимавшие рыцарей в бесчисленных битвах от Акры до Пруссии, звучали и сейчас, отдаваясь глухим эхом в тяжёлых шлемах. «Клин» двинулся вперёд — неумолимо, как сама судьба.
Но когда первые ряды поравнялись с войском жемайтов, пехотинцы, поставленные в остриё, увидели врага вблизи. И не выдержали. Они бежали в ужасе, бросая оружие, спотыкаясь о кочки и собственные щиты. Причиной тому был не страх перед числом — они дрогнули при виде конских сбруй некоторых литовцев. К тем сбруям, в жутком торжестве, были привязаны бороды — длинные, слипшиеся от запёкшейся крови, срезанные с ещё живых лиц вместе с кожей подбородка и нижней губой. То были бороды рыцарей-грабителей, что ушли ночью за добычей и нашли свою смерть в кровавом предместье Медников.
Строй, лишённый монолитной силы острия, потерял ход. Тяжеловооружённый «клин» не смог врезаться вглубь вражеского войска, не пробил его насквозь, а вынужден был развернуться перед ним в линию. Это решило трагический исход сражения — бой мгновенно рассыпался на десяток отдельных поединков. Каждого рыцаря, словно муравьи раненого жука, облепили враги. Тяжёлые боевые кони, обученные и бесстрашные, вставали на дыбы, бросались на вражеских лошадей и воинов передними ногами, подкованными в страшное железо, круша и давя, кусая зубами, дико визжа от боли и ярости. Но их было слишком мало.
---
Когда схлынула горячка боя и стоны раненых стали тише, когда последние из пехотинцев, бросивших строй, полегли под дубинами и топорами в отчаянной попытке спастись бегством, жемайты принялись обходить поле, добивая тех, кто ещё дышал, и собирая дань с мёртвых — дорогое оружие, измятые шлемы, плащи с ненавистным чёрным крестом. Двадцать девять братьев-рыцарей остались лежать на той земле; маршал Генрих Плоцке, сжимавший меч даже мёртвой рукой, был среди них. Хроника земли Прусской гласит об этом с суровой краткостью: *«Там пали маршал и с ним двадцать девять братьев…»*
Но один из рыцарей ещё дышал. Его выволокли из-под груды тел, избили древками копий, сорвали белый плащ с чёрным крестом и швырнули наземь, связав руки сыромятными ремнями. То был комтур Самбийский Герхард Руде, муж знатный и благочестивый, чьё имя знали во всех землях ордена. Жемайты не убили его сразу — они увидели в нём не просто пленника, но дар, угодный их грозным богам. Ибо для язычников пролитие крови столь высокого вождя крестоносцев на жертвенном огне было не казнью, но священнодействием.
Победители соорудили костёр посреди поля, ещё дымящегося от пролитой крови. Брёвна укладывали с тщанием, пересыпая смолистой щепой, чтобы пламя взялось жарко и высоко. Коня Руде, могучего боевого дестриэ, израненного стрелами, но ещё живого, подвели к костру. Животное дрожало, с боков его стекала кровь, перемешанная с потом, но оно стояло — верное создание, разделившее с хозяином тяготы многих походов. Самого комтура привязали к конской спине, жёстко, намертво, чтобы и в огне они остались едины — рыцарь и его боевой товарищ. Правую руку ему отсекли ещё в сече, и культя, кое-как перетянутая обрывком ткани, ещё сочилась.
И тогда, движимые неистовой злобой к самой сути крестоносной веры, жемайты подняли над костром хоругвь Тевтонского ордена. Образ Пресвятой Девы Марии с Богомладенцем Иисусом на руках и чёрный крест на белом поле затрепетали на ветру над тем местом, которому суждено было стать алтарём. Язычники глумились: пусть смотрит обречённый на Ту, Которой молился, и пусть увидит, что Она не спасёт его от справедливого пламени. Они не ведали, что для братьев-тевтонов не победа была высшей наградой, но смерть. Смерть за веру, смерть в муках, повторяющая жертву Того, Кто сам взошёл на крест. Не о спасении молили они — о мученичестве.
Старший жрец, облачённый в волчью шкуру, с посохом, увенчанным медвежьим черепом, воздел руки к небу. Голос его, гортанный и резкий, разнёсся над притихшей толпой: он взывал к Перкунасу, повелителю грома и небесного огня, и к Андаюсу, владыке подземных глубин, принося им в жертву плоть и дух врага их земли.
Пламя вспыхнуло разом с нескольких сторон. Сухой хворост занялся мгновенно, и вскоре костёр уже ревел, выбрасывая в небо столбы чёрного дыма и снопы искр. Огонь лизнул ноги коня, пополз по крупу, охватил бока. Конь закричал — пронзительно и жутко, как кричат только смертельно раненные животные, — и попытался вздыбиться, но верёвки держали крепко. А Герхард Руде, привязанный к нему, не кричал. Губы его, разбитые в кровь ещё в бою, шевелились. Он читал молитву. Сперва тихо, потом всё громче, перекрывая треск костра, над полем битвы понеслись слова, знакомые каждому брату ордена: *«Maria, mater gratiae, dulcis parens clementiae…»* — «Мария, Матерь благодати, сладчайшая родительница милосердия…». Пламя поднималось выше, охватывало бёдра, живот, грудь. Кожа его чернела и лопалась, но голос, сорванный, хриплый, всё звучал — он пел гимн, который братья пели перед битвой и на смертном одре, и этот гимн был не мольбой о пощаде, но свидетельством. И пока дым не заволок его лицо, а огонь не пожрал лёгкие, Герхард Руде не умолкал, словно сам становился живой хоругвью, живым свидетельством веры, которую невозможно сжечь.
Язычники, стоявшие вокруг, замолкли. Их жрец опустил посох. Что-то в этом зрелище — не просто в муках жертвы, но в её непонятном, несломимом упорстве — выбивалось за пределы их понимания. Они пришли увидеть ужас и унижение врага, а увидели зрелище столь торжественное, что даже самые свирепые из них отводили глаза.
Когда костёр прогорел и рухнул, оставив лишь груду дымящихся углей и почерневших костей, хоругвь всё ещё держалась на древке — опалённая по краям, но целая. Лик Девы Марии, тронутый копотью, смотрел на пепелище с той скорбной кротостью, с какой Матерь Божия взирает на муки Своих сынов.
Хроника брата Петра из Дусбурга завершает этот день кратко, как молотом по наковальне, и в этой краткости — вся суть тевтонского понимания подвига:
> *«Там пали маршал и с ним двадцать девять братьев… Знатный же муж Герхард Руде, комтур Самбийский, был взят язычниками живым и, принесённый в жертву богам, со славой мученика отошёл ко Господу».*
Не о воинской победе повествует хроника. Не о захваченных землях и не о разбитых врагах. Но о мученике, отдавшем жизнь. Для Тевтонского ордена именно это и было главным свершением: не разгромить врага, но засвидетельствовать веру самою смертью. Ибо, как учили братьев с первых дней в ордене, смерть принимается здесь, на земле, чтобы стать рождением в жизнь вечную. *«Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною»* — эти слова были написаны на сердце каждого, кто нашивал на плащ чёрный крест. И в тот день, на дымном поле Медников, Герхард Руде исполнил их до конца.
В 1739 году Михаил перебирается в город Фрайбург, где собирался продолжить обучение в университете. На беду, здесь у него не сложились отношения с наставником Иоганном Генкелем. Ломоносов, после того как рассорился с ним окончательно, решил завершить свое иностранное образование и вернуться на родину. На это время приходится одно событие из разряда курьёзных, которое приключилось с ним. Правда, в результате этого события Россия могла потерять одного из своих замечательных сынов.
Домой Ломоносов решил отправиться через Голландию водным путём. Он планировал получить помощь от барона Карла фон Кейзерлинга, курляндского дипломата на русской службе. Встреча должна была состояться в Лейпциге, но там Михаил не застал Кейзерлинга и был вынужден двигаться дальше самостоятельно.
Путь его пролегал через владения прусского короля Фридриха Вильгельма I. Но этот король умер 31 мая 1740 года и на престол взошел его сын, Фридрих II (впоследствии получивший прозвище Великий, противник России в Семилетней войне). Так что начал Михаил Васильевич службу при одном короле, а закончил при другом.
Возле города Дюссельдорфа Ломоносов на постоялом дворе встретил прусских солдат с офицером. Оказалось, что это вербовщики, набиравшие рекрутов для армии короля. Прусская методика сбора новобранцев была примитивной: вербовщикам разрешалось добиваться результата любыми способами. Кстати, подобный подход практиковали и во французской армии, что показал, например, режиссер Кристиан-Жак в замечательном старом фильме «Фанфан-Тюльпан» с Жераром Филипом в главной роли.
Итак, офицеру-вербовщику надо было добиться результата любой ценой. Он пригласил русского студента отужинать, выпить вина. Ломоносов не был «рыцарем без страха и упрека», иногда он не мог отделить принципиальных вопросов от мелких служебных дрязг и конечно любил выпить. Офицер-вербовщик напоил студента до беспамятства, и когда Ломоносов проснулся, то обнаружил, что находится в казарме, в кармане есть даже небольшая сумма прусских денег. Ему поведали, что прошлым вечером он добровольно решил вступить в королевскую армию прусского короля. Ломоносов, еще вчера бывший студентом, стал рейтаром.
Из академической биографии М. Ломоносова:
Утром он увидел, что на нем красный воротник (часть униформы прусской пехоты), в карманах лежат «несколько прусских денег». При этом окружающие именуют его братом. «Как, – отвечал Ломоносов, – я ваш брат? Я россиянин, следовательно, вам и не родня…» – «Как? – закричал ему прусский урядник, – разве ты не совсем выспался или забыл, что вчерась при всех нас вступил в королевскую прусскую службу; бил с г. поручиком по рукам; взял и побратался с нами. Не унывай только и не думай ни о чем, тебе у нас полюбится, детина ты добрый и годишься на лошадь.
Ломоносов быстро сообразил, что побег станет единственным вариантом «демобилизации».
Фридрих II в те времена набирал в свою армию крепких и рослых мужчин, иногда покупая их в других странах, Ломоносов как раз подходил под эти параметры. Ломоносова описывают его как человека огромного роста, могучего телосложения, в конце жизни склонного к тучности. Вчерашний студент стал кавалеристом в прусской армии. Службу новоиспеченный рейтар нес в крепости Вессель.
Времена были суровые, и наказание за дезертирство было серьезным, вплоть до смертной казни. Чтобы не навлекать на себя лишние подозрения, Ломоносов старался быть примерным солдатом. Благоприятный случай представился однажды ночью. Ночью выбрался в окно караульни, перебрался через стену, переплыл ров, преодолел вал, частокол и с гласиса выбрался в поле. Часовые его не заметили. Переплыл через ров и прямо в мокрой одежде пробежал десять километров. Погоня едва не настигла его, еще пять-десять минут — и его бы поймали. Но, к счастью, границу он перебежал успешно, потом развесил на деревьях мокрую одежду, чтобы просохла, лег прямо на мох в лесу, и проспал, говорят, едва ли не целые сутки…….Уже утром перешел границу и очутился в Вестфалии.
Постоянные выходки талантливого, но неуправляемого русского всем порядком надоели. Через Вольфа академия передала Ломоносову вексель на 100 рублей с приказанием немедленно вернуться в Петербург. Денег едва хватило на дорогу и раздачу части долгов, так что почтенному профессору пришлось поручиться за своего ученика, которого он, несмотря на все проказы, искренне полюбил и считал будущим светилом русской науки.
Сразу в Россию переправиться не удалось. Несколько месяцев Ломоносов бродил по Европе, пока в июне 1741 года не прибыл на родину.
Ставьте лайки, подписывайтесь на канал, делитесь ссылками в социальных сетях. Спасибо за внимание!
