Я только вышел из столовой, попутно переваривая обед и полученную информацию, когда мимо, почти сбивая с ног, пробежала группа людей в синих комбинезонах техников-энергетиков. Их лица были бледны, разговоры отрывисты и полны технического жаргона, в котором я успел лишь уловить «неконтролируемый дрейф в 1-м торе», «касание стенки» и «нестабильность жгута».
Свет над головой на секунду дрогнул и погас, погрузив коридор в густую, давящую темноту. Через мгновение аварийные светильники залили все зеленоватым мерцанием, а затем основное освещение вернулось, но как-то неровно, с едва заметным мерцанием.
Из динамиков, вмонтированных в стены, раздался ровный, но со слышимым напряжением голос:
- Внимание. Всем специалистам по физике плазмы, инженерам-энергетикам, сотрудникам реакторного контроля и членам Совета Безопасности немедленно прибыть в центральный диспетчерский зал. Уровень тревоги «Омега». Повторяю: всем причастным — немедленно прибыть в зал.
Я застыл на месте, ощущая, как по спине пробежал холодок. Что-то случилось и похоже из ряда вон выходящее.
Мимо стремительно прошел мужчина в том же синем комбинезоне, с планшетом в руках, на экране которого мелькали графики с аномальными пиками.
- Извините, - окликнул я, догоняя его. - Я… новенький из инкубатора. Информационные системы. Можно и мне поприсутствовать?
Он на секунду остановился, оценивающе глянул на меня. В его глазах читалась усталость и нечто похожее на обреченность.
- Александр, да? Слышал. Хочешь увидеть, на какой иголке висит наша вечная жизнь - иди. Только не мешай, а так — всем места хватит.
Мы почти бежали по длинным коридорам.
- Так в чем дело? - спросил я, едва переводя дух.
- Токамаки, - коротко бросил он. - Два термоядерных реактора Т-15М. Сердце Убежища. Работали безотказно сотню с лишним лет. Пока не начались подвижки породы.
- Гора, малец. Мы не в пузыре. Геология. За полтора века из-за изменения гидрологического режима порода вокруг комплекса начала потихоньку «дышать». Микросмещения. Ничего критичного для конструкций, но…
- Но для магнитных ловушек, удерживающих плазму с температурой в сто пятьдесят миллионов градусов, нужна идеальная стабильность. Сдвиг на микроны - и равновесие нарушается. На первом реакторе сегодня произошел срыв режима. Плазма коснулась стенки камеры. Автоматика справилась, но пришлось перевести его на минимальную мощность, так что второй реактор теперь работает на 140% от номинала, компенсируя нагрузку. Он перегревается. Системы охлаждения работают на пределе. Если мы не снизим общее энергопотребление на 40% в течение пары месяцев или не сможем стабилизировать магнитное поле первого тора, мы получим очень серьезные проблемы и на втором реакторе, а тогда вся энергосистема рухнет. У нас есть аварийные дизель-генераторы, но их топлива хватит максимум на полгода и только на жилой сектор. Потом все.
Его слова повисли в воздухе тяжелее свинца. «Вечная машина» дала первую, и, возможно, последнюю трещину.
Диспетчерский зал напоминал центр управления полетами, который я видел в исторических хрониках. Многоярусные ряды пультов, гигантские экраны, на которых вились спирали магнитных полей и пылали графики температур. Воздух был густ от напряжения и тихого гудения оборудования.
Народу собралось человек пятьдесят. Я узнал некоторых - начальник службы безопасности, главный инженер - женщина с седыми висками и острым взглядом, военные в камуфляже и десятки тех самых энергетиков, чьи лица сейчас были сосредоточенными масками.
На центральном экране отображалась схема Убежища. Два огромных цилиндра — реакторы, пульсировали тревожным оранжевым цветом. Рядом краснела цифра: «Критическая перегрузка: 142%».
- Коллеги, данные на экране, - начала главный инженер, её голос был хриплым от недосыпа, - Кратко: геологическая нестабильность привела к недопустимой конфигурации сверхпроводящих магнитных систем. Мы теряем первый реактор. Второй — на пределе. Резервные накопители СМЕС-40 разряжены на 65% после попытки стабилизации. У нас есть 60-70 часов до принятия решения об необходимых мерах.
- Почему нельзя починить реактор? - спросил кто-то из зала.
- Из-за долговременного смещения породы долгие годы реактор постепенно заваливался на бок, на доли микрона, но в конце концов наклон стал таким, что гравитация начала действовать против нас — ИИ уже не может компенсировать ее воздействие. Для анализа обстановки нужно остановить реактор, разгерметизировать камеру и провести работы в условиях высокорадиоактивной зоны. У нас просто нет времени, да и процесс деградации стенок камеры может быть необратим. Мы проектировались на стабильную платформу, а не на плавающий остров.
- Что предлагаете? - спросил начальник безопасности.
- Есть единственный вариант, не требующий чудес, - ответила инженер, — В течении месяца нам нужно начать сокращение энергопотребления. В течении ближайших трех месяцев оно должно быть сокращено на 40%, как минимум. После этого мы сможем вывести первый реактор в безопасный режим и начать подготовку к его остановке для длительного ремонта. Но для этого нужно отключить жизнеобеспечение половины Убежища.
В зале повисла мёртвая тишина.
- Инкубатор, - тихо сказал кто-то.
- Инкубатор, - подтвердила главный инженер. - На его поддержку, включая виртуальную матрицу, системы жизнеобеспечения и микроклимат, уходит 55% всей вырабатываемой энергии. Остальное - свет, вентиляция, жизнеобеспечение нашего сектора, заводы, склады.
- Вы предлагаете… убить сорок тысяч человек? - раздался леденящий душу вопрос.
- Я предлагаю спасти всех, кто может быть спасен в реальности, - парировала она, ее голос стал жестким - аварийный протокол «Рассвет» предусматривает такую возможность. Мы можем начать массовый вывод из гибернации. Поэтапно. Это снизит нагрузку на системы, а затем, когда люди перейдут на автономное жизнеобеспечение в нашем секторе, мы сможем отключить инкубатор целиком. В принципе должны успеть, но системы нашего сектора не рассчитаны на такое количество человек.
- Значит, план «Рассвет» не подходит, - заключил начальник безопасности. - Нужно что-то более радикальное. Что-то, что даст нам и энергию и время.
Все взгляды невольно устремились на потолок. На поверхность.
- Протокол «Росток», - сказала главный инженер. - Мы активируем его не через полгода, как планировали, а сегодня. Первый этап: вывод на поверхность сенсорных мачт и запуск дронов. Если данные покажут хоть какую-то возможность существования там… вторым этапом мы попытаемся добраться до внешних генераторов и запустить их. Возможно геотермальные скважины еще живы. Их турбины могут дать нам 20-30% от текущей потребности. Этого хватит, чтобы стабилизировать реактор и начать плановый вывод людей по протоколу «Рассвет».
Третий этап: анализ возможности создания ограниченной спутниковой группировки, для чего необходимо будет развернуть станцию слежения за космическими объектами. Синдром Кесслера никто не отменял и на орбите сейчас скорее всего жуткая помойка. Вполне вероятно, что при нашей жизни новых спутников на орбите Земли так и не появится и нам придется обходиться стратосферными зондами.
Четвертый этап: посылка разведгрупп на поверхность.
- Это безумие! - вскрикнул пожилой биолог, - Мы не знаем, что там! Патогены, радиация…
- Мы знаем, что если ничего не делать, через месяц или два мы получим неработающий реактор и смерть инкубатора - холодно отрезал начальник безопасности, - Рискнуть неизвестным будущим или гарантированно погибнуть в настоящем? Выбор, коллеги, все равно отсутствует. Без людского резерва мы точно будем обречены.
Обсуждение было жёстким, но коротким. Страх перед медленной и мучительной смертью внутри знакомых стен перевесил страх перед неизвестным миром снаружи.
Было принято решение: Немедленная активация протокола «Росток». Обеспечение полной готовности к выходу на поверхность в течение 30 суток с момента начала процедур.
Я слушал, завороженный. Мир инкубатора, казавшийся вечным и незыблемым, рушился за считанные минуты под давлением безжалостной физики. И единственный путь вперёд лежал через абсолютную неизвестность поверхности.
Взгляд главного инженера скользнул по залу и на секунду задержался на мне, случайном свидетеле.
- Александр, - позвала она. - Я думаю, тебе будет полезно. Иди в аналитический отдел. Будешь помогать обрабатывать первые данные со сканеров. Увидишь наш новый мир одним из первых.
Аналитический отдел Убежища-01 представлял собой длинную комнату, заставленную столами с рядами мониторов. С тыльной стороны комнаты вдоль стены располагались серверные стойки. Воздух пах озоном и пылью. Здесь было тихо, если не считать ровного гула вентиляции и нервного постукивания персонала по клавиатурам. Я стоял у свободного терминала, куда меня направила главный инженер.
На главном экране висела схема. Протокол «Росток», Этап 1: Диагностика окружающей среды. Зелёным светились пункты:
> Запуск буровой установки УБ-7М... ВЫПОЛНЕНО
> Процесс бурения вертикальной скважины: В ПРОЦЕССЕ 1%
Спустя 15 минут в логе появилась следующая запись:
> Процесс бурения вертикальной скважины: ВЫПОЛНЕНО
> Подготовка к выдвижению сенсорной мачты... ВЫПОЛНЕНО
Мачта, со скрытыми внутри антеннами и сенсорами, как тонкая игла, пробилась сквозь многометровый слой грунта и скальной породы наружу. Сейчас она разворачивалась в рабочую конфигурацию и скоро должна была сделать первый «вдох» и передать его нам.
> Сенсорная мачта в штатном положении
> Калибровка датчиков... В ПРОЦЕССЕ
- Данные начинают поступать, - сказала молодая женщина-оператор у центрального пульта. Её звали Ирина. - Сначала физика…
На мониторе передо мной поплыли цифры и графики.
- Температура у грунта: +26.4°C
- Температура на высоте 50 м: +26.4°C
- Относительная влажность: 99.8%
- Атмосферное давление: 1012 гПа
- Скорость ветра: 0.2 м/с
Я смотрел на цифры. Никакого леденящего мороза, никакой выжженной пустыни. Просто… невыносимо душно. Как в парной. Влажность в 99.8% означала, что на поверхности стоял почти что туман. Дышать таким воздухом будет очень тяжело.
- Гамма-фон? - спросил кто-то через общую связь.
- Невероятно, - отозвался техник, - 0.12-0.15 мкЗв/ч. На уровне естественного геологического фона. Никаких следов долгоживущих изотопов в опасной концентрации. Радиационная угроза отсутствует.
В зале пронесся выдох облегчения. Самое страшное похоже мы миновали. Потянулись часы наблюдений. Люди сидели за мониторами, кто-то пил кофе, кто-то курил. Вдруг громкий голос прервал тихие монотонные разговоры:
- Климатические данные… Это ошибка, - проговорила Ирина, и в её голосе зазвучало недоумение, граничащее с паникой. - Перекалибруйте датчики.
- Что не так?, ответил кто-то.
- Температурный градиент. За 12 часов наблюдения колебания температуры у поверхности - менее одного градуса. Нет суточных циклов. По данным барометра и гигрометра - атмосфера стабильна, как в стеклянной банке. Модели 2030-х ничего подобного не предсказывали даже в худших сценариях на ближайшие 200 лет. Точнее предсказывали они совершенно другую картину.
Наступила тягостная пауза. Старый климат умер, уступив место чему-то новому, чему-то стабильному и чужому.
— Так, ладно. Отставить. Не будем терять время. Включаем пассивный сканер радиоэфира, — скомандовала Ирина вернув себе прежнюю уверенность.
На экране появилась диаграмма, отображающая спектр радиоволн от длинных до сантиметровых. Все ожидали услышать либо гробовую тишину после краха цивилизации, либо, в лучшем случае, редкие аварийные маяки. Но не это.
Эфир не был пуст. Он не был и хаотичным. Он был.
Спектрограмму прочерчивали редкие, но исключительно стабильные линии. Узкополосные передачи. Цифровые пакеты. Аккуратные, как по учебнику, частотные сетки. Это не был крик о помощи. Это была рутинная работа.
- Пеленг? - спросил начальник отдела, подошедший к нам.
- Даю… - Ирина заставила антенны работать. - Источников немного. Устойчивые передачи в диапазонах КВ и УКВ. Расстояние… от 50 до 1200 километров. Большинство - в пределах 300-500 км. Сигналы слабые, но структурированные.
Она выделила одну частоту. 44.675 МГц. AM-модуляция. Из динамика полился ровный, спокойный мужской голос, слегка искажённый помехами:
«…повторяю для всех постов Восточного сектора. Карта прогноза осадков на завтра обновлена. Зона «Жёлтый-3» смещается к координатам 58-14. Ожидаемое увеличение интенсивности на 15%. Рекомендую «Кузнице» и «Химзаводу» проверить дренажные стоки. Следующее общее оповещение в 08:00 по сетевому времени. «Тайга-1», конец связи».
Голос замолк. В зале стояла гробовая тишина. Мы слышали не просьбы о помощи, мы слышали сводку погоды. Для кого-то, где-то там, в этом душном, сумрачном аду, существовали «посты», «сектора», «координаты» и «сетевое время». Существовали «Кузница» и «Химзавод».
- Что это? - прошептал я.
- Это… организация, - так же тихо ответила Ирина. Она быстро перебрала другие частоты.
На 121.5 МГц — международная аварийная: тишина.
На 27.185 МГц (Си-Би, 12-й канал): обрывок разговора: «…партию меди подготовили, ждем караван у перевала «Волчья Пасть»…»
На 36.450 МГц (военный УКВ-диапазон): цифровой шифрованный трафик, короткие пакеты. Чёткий ритм, как пульс.
На 70.450 МГц: голосовой обмен с позывным «Ястреб-5»: доклад о завершении патрулирования периметра, «нарушений нет».
Каждый сигнал был как удар молотка по крышке гроба, в который мы собирались себя запереть. Мир снаружи был не только жив. Он восстанавливался. У него была иерархия, логистика, патрули и прогнозы погоды.
- «Тайга-1», - пробормотал начальник отдела, вглядываясь в пеленг. - Основной источник координации. Мощный передатчик, расположенный… ориентировочно в трёхстах километрах к северо-западу. Именно оттуда идёт большинство управляющих сигналов.
- Дружественные? Враждебные? - спросил я.
- Нейтрально-технические, - пожала плечами Ирина. - Они не ведут открытых передач. Не ищут контакта. Они просто работают, как муравейник.
Главный инженер вошла в отдел, её лицо было бледным, но собранным.
- Населен, - коротко доложил начальник отдела, - Организованно населен. Один крупный узел, обозначаемый «Тайга-1», и несколько подчиненных. Технологический уровень - предположительно, конец XX, начало XXI века. Стабильные радиосети. Никаких следов враждебной активности в нашем направлении. Они нас не ищут и, скорее всего, не знают о нашем пробуждении.
- Аномально стабильный. Тепличный. Радиация в норме. Биологическую угрозу сенсоры не детектируют.
Главный инженер закрыла глаза на секунду, словно взвешивая что-то.
- Значит, геотермальные скважины запускать можно. У нас есть окно. Но…
- Но теперь мы знаем, что мы не одни, - закончил за неё начальник отдела. - И они сумели выжить и не стать дикарями.
- Переходим к следующему этапу. Запуск роя разведывательных дронов. Нужна визуальная картина. Нужно понять, во что мы собираемся выходить. И нужно понять, кто эти люди с «Тайги». Сохраняем полное радиомолчание. Мы наблюдатели, пока что.
Я смотрел на экран, где замерли строки перехваченных сообщений. «Партию стального лома… караван… патрулирование… прогноз осадков…»
Это был не хаос. Это был порядок. Чужой, незнакомый, выросший на руинах нашего мира. И нам предстояло решить - стать его частью, остаться в тени или попытаться напомнить ему, кто здесь был первым.
Следующий этап начался с тихого жужжания: десятки дронов покидали убежище через недавно пробуренную скважину. В липкую, неподвижную темноту внешнего мира выпорхнул первый рой.
На больших экранах аналитического отдела ожили карты. Сначала — просто топографическая сетка с отметкой нашего местоположения. Затем на ней появились десятки медленно расползающихся зеленых точек. Каждая точка — автономный разведывательный дрон серии «Стрекоза-М9». Летательные аппараты на электрохимических топливных элементах, с лидаром, спектрометрами, камерами видимого и инфракрасного диапазона, пробоотборниками. Их задача — составить панораму в радиусе пятидесяти километров.
Первые изображения начали поступать почти сразу. Они были… зелёными. Не просто зелёными. Они были монолитно, глухо, подавляюще зелёными. Экран разделился на несколько окон. В одном - вид с высоты тридцати метров. Наша гора, точнее тот холм, в который было оборудовано Убежище, тонул в море растительности. Не в тайге из стройных сосен и елей, которую я подсознательно ожидал увидеть где-нибудь на Урале. Нет. Это были раскидистые, мощные кроны широколиственных деревьев с кожистыми, блестящими от влаги листьями. Дуб? Липа? Но какого размера… Стволы, теряющиеся в полумраке под пологом листвы, были совершенно необъятной толщины. Их кора была живым ковром из мхов, папоротников и лиан, которые свисали с ветвей густой, мокрой бахромой.
В другом окне - вид с нижнего яруса. Полутьма. Воздух, дрожащий от влаги, пронизанный редкими слабыми лучами света, пробивающимися сквозь плотную завесу листвы и вечную облачность. Под дроном - не земля, а толстый, пружинящий ковер из бурой, полуперегнившей листвы, ярких пятен грибов размером с тарелку и сплошного покрова мха. Ни травинки. Только гниль и вездесущие грибы.
- Биомасса… - прошептал биолог, прильнувший к соседнему монитору. Фитомасса на порядок выше, чем в довоенных лиственных лесах средней полосы. И это… это не сезонный пик. Это стабильное состояние. Деревья вечнозелёные.
- Температурный градиент подтверждается, - добавил климатолог. - Нет перепадов. Кроны +26, у почвы +25.8. Одна огромная теплица.
Третий дрон вышел к водному потоку. На экране возникло изображение широкого, медленного, мутноватого ручья, окаймленного не тростником, а частоколом гигантских, древовидных папоротников и зонтиками чудовищного борщевика, достигавшего в высоту десятка метров. Над водой висела плотная пелена пара.
- Водоём, - констатировала Ирина. - Температура воды +24. Высокое содержание органики. Забор проб на патогены… Ждем.
Но самым шокирующим был не пейзаж. Его можно было как-то принять, экстраполировать. Шокировало то, чего не было.
- Где животные? - спросил я вслух, глядя на лидарные карты. Сканирование показывало сложнейшую структуру леса, стволы, кроны, но… почти никаких теплых пятен крупнее крысы. Ни оленей, ни косуль, ни кабанов в поле зрения дронов. За первые полчаса полёта камеры зафиксировали лишь мелькнувшую в листве белку, несколько птиц и несметные полчища насекомых, видимых в ИК-диапазоне как роящиеся тучи у любой прогалины.
- Фауна измельчала или сменила режим, - предположил биолог, - При такой влажности и температуре крупным млекопитающим сложно с терморегуляцией. Энергетически невыгодно. Возможно, доминируют рептилии, амфибии, членистоногие. Смотрите:
Он вывел увеличенное изображение с одного из дронов, зависшего над огромным, полусгнившим пнем. По его скользкой поверхности сновали десятки крупных, ярких многоножек, ползали слизни размером с яблоко. Мимо пролетела огромная стрекоза. Это был их мир.
Внезапно на одном из экранов, отвечающем за радиоэфир, замигал красный индикатор.
- Сильный оцифрованный сигнал, - сказала Ирина. - Не наш. Пеленг… тот же сектор, что и «Тайга-1», но другой источник. Ближе. Километров восемьдесят.
Она вывела данные. Узкополосная передача, протокол напоминал оцифрованный голос с низким битрейтом.
- Пытаюсь декодировать… Это…
Из динамиков, после лёгкого шипения, раздался новый голос. Молодой, усталый, с легким акцентом, которого я не мог определить:
«…передаю журнал добытого за смену. Узел «Восход-7». Каменный уголь: 3 тонны. Отказ ленточного конвейера, устранён силами ремонтной бригады. Запрос на поставку двух подшипников 206-й серии. Персонал в норме. «Кузница-3», конец связи».
Вслед за этим, почти сразу, с «Тайги-1» пришёл ответ. Тот же ровный, диспетчерский голос:
««Кузнице-3». Принято. Подшипники будут в следующем караване. Учтите в плане увеличение нормы выдачи антигистаминов в связи с сезонным ростом спор плесени в штольнях. «Тайга-1», ответ кончен».
В зале снова воцарилась тишина, на этот раз иного качества. Это был не просто прогноз погоды. Это была экономика. Добыча сырья. Ремонт оборудования. Логистика караванов. Медицинские нормы. У них были шахты, ремонтные бригады и планы.
- Они не просто выжили, - наконец проговорил начальник отдела, снимая очки и потирая переносицу. - Они восстановили производственный цикл. Пусть примитивный. Но они добывают сырьё, обрабатывают его, чинят технику и координируют это по радио.
В этот момент один из дронов, двигавшийся по ущелью, передал предупреждение. На дисплее чётко вырисовывались два крупных объекта на земле, в сотне метров от маршрута. Не животные. Их формы были слишком геометричными.
- Приближаю, - скомандовала Ирина, взяв управление на себя.
Камера медленно навелась. Из зеленого мрака проступили очертания двух грузовиков. Старых, советских или ранних российских моделей, «Уралов» или «Камазов». Они стояли, вернее, тонули в зелени. Колёса наполовину ушли в мох, кабины и кузова были плотно оплетены лианами, покрыты толстым слоем мха и грибов. Но самое главное - они не выглядели брошенными. Рядом были следы недавней активности: срезанные лианы, несколько отвалов грунта, а возле кузова одного из грузовиков лежали какие-то мешки. Из кузова другого шёл толстый изолированный кабель, терявшийся в зарослях.
- Лагерь, - констатировал кто-то, - Временная база. Или аварийная стоянка.
- Пеленгую слабые электромагнитные помехи… - Ирина поработала с настройками. - В том направлении, метров на триста. Есть источник. Низкочастотный гул. Возможно, генератор или насос.
Дрон, повинуясь команде, поплыл дальше, обходя грузовики. И тут камера зафиксировала ещё одну деталь. На одном из деревьев рядом с машинами была прибита аккуратная металлическая табличка. На ней, несмотря на ржавчину, угадывались выбитые буквы и цифры: «ТК-47. ПЗР. До Т-1: 250 км».
- «Тайга-1», - медленно проговорил начальник отдела, - Пункт запасного размещения. До центра 250 километров. Они маркируют свою территорию, как дорожные службы.
Главный инженер, молча наблюдавшая за всем, наконец заговорила, обращаясь ко всем присутствующим:
- Протокол «Росток», Этап 1 завершён. Выводы следующие: внешняя среда биологически и климатически стабильна, радиационной угрозы нет. Наличие организованного человеческого сообщества «Тайга-1» с признаками восстановленной промышленности и логистики подтверждено. Угрозы с их стороны не зафиксировано.
Она сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым.
- Это меняет всё. Мы не просто выходим в дикий мир. Мы выходим на уже поделённую территорию. Со своими правилами, границами и хозяевами. И нам нужно решить: кто мы для них? Союзники из прошлого? Конкуренты за ресурсы? Угроза? Или… просто призраки, о которых они, возможно, слышали в легендах.
- Что будем делать? - спросил начальник безопасности, появившийся в дверях.
- Надо немного отдохнуть, мы уже двадцать часов на ногах, - ответила Ирина.
Всех это предложение вполне устроило. Кто-то расположился прямо возле рабочего места, на раскладушках. Кто-то пошел в столовую. Я последовал примеру последних: после такого обилия информации, свалившейся на нас с поверхности, требовалось основательно перекусить.
