Он смотрел на поле не как крестьянин, надеющийся на милость Даждьбога, а как агроном-технолог, видящий химическую катастрофу.

— Андрий! — крикнула от плетня Милада. Она вынесла проветрить тулупы. Лицо у неё было румяным, веселым. — Чего встал как вкопанный? Земля-то дышит! Через неделю пахать можно будет. Нынче год добрый будет, снега много было, влаги богато.

— Влаги богато... — пробормотал он себе под нос. — Это верно. Влаги тут, как в унитазе. Промывной режим.

Он сделал несколько шагов, хлюпая грязью.

Взгляд профессионала работал как сканер, отсеивая лирику.

Что растет там, где ещё не пахали?

Прямо у межи, где снег сошел первым, весело зеленели первые "разведчики".

Андрей присел на корточки.

Хвощ полевой (Equisetum arvense).

Он сорвал стебель, похожий на маленькую елочку. Жесткий, кремнистый. Хвощ — это приговор. Хвощ растет только там, где земля "кислая". Он обожает ионы водорода и алюминия.

Рядом с хвощом, в низине, расстилался ковер зеленого мха.

Мох на пашне? Это не лес. Это знак заболачивания и закисления.

Щавель конский — вон он, пробивается красными розетками листьев. Еще один индикатор кислоты.

— Ph меньше 4.5, — поставил диагноз Андрей. — Это не чернозем, Милада. Это кислый подзол. Мертвая зона для нормальной еды.

Но чтобы быть уверенным, нужен был последний тест. У него не было лакмусовых бумажек. Не было реактивов для титрования.

Оставался самый древний, самый надежный и самый неприятный прибор. Его собственный язык.

Андрей огляделся. Никто не смотрел. Милада ушла в дом. Сосед Рябой (уже смиренный, с криво сросшимся пальцем) ковырялся в своей телеге.

Андрей наклонился, отковырнул пальцем комок влажной земли с глубины штыка (там, где корни должны брать питание) и поднес ко рту.

Зажмурился.

И положил землю на язык.

Вкус был вяжущим. Терпким. Как будто он лизнул старую медную монету или незрелую черемуху. Металлический привкус алюминия. Кислый, щиплющий вкус уксуса. И никакого "сладкого духа" плодородного гумуса.

Он сплюнул черную слюну и прополоскал рот остатками снега.

— Катастрофа, — выдохнул он.

Диагноз подтвердился. Почва была критически кислой.

В такой среде:

1. Полезные бактерии, перерабатывающие органику, дохнут. Гумус не образуется.

2. Фосфор и азот блокируются, становясь недоступными для растений (они "заперты" в нерастворимые соединения с алюминием и железом).

3. А самое страшное — это идеальная среда для грибка.

Андрей подошел к плетню, где Милада выставила корзины с остатками прошлогоднего урожая репы — семенной фонд. Самые крепкие корнеплоды, отобранные на посадку.

Он взял одну репу. Сморщенная, вялая.

Присмотрелся к "хвостику" — высохшему корню.

На нем были бугорки. Мелкие, уродливые наросты, похожие на бородавки.

— Кила... — Андрей почувствовал, как холодок пробежал по спине, несмотря на весеннее солнце. — Plasmodiophora brassicae.

Кила крестоцветных. Грибковое заболевание, бич кислых почв. Она превращает корни капусты, репы, редьки в гнилые узлы. Растение не может пить воду и умирает.

В прошлом году они собрали плохой урожай ("Боги прогневались", говорили местные). Но в этом году...

Если посадить эти зараженные семена в эту кислотную ванну, споры грибка проснутся.

Урожая не будет. Вообще.

Репа взойдет, даст ботву, а потом повянет в середине июля. В земле вместо еды будут гнилые, вонючие корни.

Это означало голод. Настоящий. Зимой дети будут есть кору и умирать от истощения. И его печь их не спасет, потому что печь не греет пустой желудок.

Милада вышла на крыльцо, стряхивая руки.

— Чего такой смурной? — крикнула она. — Смотри, какое солнце! Пахать пора, земля зовет!

Андрей посмотрел на неё. Она улыбалась. Она не знала, что земля, которая "зовет", на самом деле уже приготовила для них могилу.

Он подошел к ней, вытирая грязные руки о штаны.

— Милада, — голос его был серьезным, лишенным весенней легкости. — Скажи мне, у соседей репа такая же? С шишками на корнях?

— Ну да, — удивилась она. — У всех такая. Земля старая, устала. Волхв говорит, жертва малая была. Надо бы петуха зарезать на меже, тогда родит лучше.

"Петуха..." — с тоской подумал Андрей. — "Вы хоть стадо слонов там перережьте, Ph это не изменит. Кровь чуть подкислит почву еще сильнее, вот и все".

— Не надо пахать, — сказал он тихо.

— Что? — она замерла. — Ты очумел, примак? Сроки идут!

— Я говорю — нельзя сеять сейчас. Земля больна. Она кислая, как старое молоко. Если мы бросим туда зерно сейчас — мы выбросим еду. Вымрем зимой.

Милада побледнела. Разговор о голоде был для неё страшнее, чем разговор о войне.

— Типун тебе на язык! Что ты каркешь! Что делать-то? Молиться?

— Нет. Лечить. Землю надо лечить.

Он повернулся в сторону дальнего обрыва у реки, который приметил, когда таскал глину. Там был белый осып.

Мел. Известняк. Карбонат кальция.

Единственное лекарство, способное нейтрализовать эту кислоту.

— Мне нужно поговорить со Старостой, — сказал Андрей. — И мне нужна телега.

— Староста тебя на смех поднимет, — прошептала Милада. — Скажет: деды сажали, отцы сажали, а ты, приблуда, учить вздумал?

— Пусть смеется. Мне нужно разрешение взять людей и копать "белый камень". Много камня. Иначе, Милада, в следующий раз дым из трубы будет идти не от дров, а от погребальных костров.

Он пошел мыть руки в щелочной воде. В его голове уже зрел план Битвы за Урожай. Это будет война не с варварами, а с химией. И первым врагом будет не кислотность, а человеческая тупость.

Милада уже не спала. Она стояла у печи, прислонившись щекой к побелевшей, просохшей окончательно глине. В её позе было что-то молитвенное.

Увидев, что Андрей проснулся, она вздрогнула, словно её застали за чем-то интимным.

— Вода не замерзла, — сообщила она шепотом, кивнув на ушат у двери. Глаза у неё были огромные. — Андрий, вода жидкая. Всю ночь.

Она зачерпнула ковшом.

— Теплая...

Снаружи, за бревенчатыми стенами, выл ветер. Там была суровая реальность V века: слякоть, превратившаяся в ледяную терку, голод, вши и дым.

А здесь, на четырех квадратных метрах пространства, Андрей создал анклав будущего.

— Подкинь пару поленьев, — сказал он, садясь. — Заслонку пока не открывай полностью, пусть тяга проснется.

Милада, которая еще три дня назад обещала разбить его голову ухватом, теперь подчинялась беспрекословно. Она открыла дверцу (пока это была просто заслонка на петлях, выкованных в воображении Андрея, но по факту — плоский камень). Огонь занялся мгновенно. Печь загудела, всасывая воздух.

Вдруг снаружи послышался скрип снега. Много шагов.

Голоса. Женские, высокие, визгливые, перебивающие друг друга.

— …говорю тебе, не жильцы они!

— …тихо там, как в могиле!

— …угорели, поди, сердешные. Я еще вчера говорила — закрыл дыру, значит смерть привадил!

Дверь сотряслась от мощного удара кулаком.

— Милада! Эй, Милада! Живая нет?!

Андрей узнал этот голос. Забава. Местное информагентство и полиция нравов в одном лице. Толстая баба с глазами-буравчиками, которая ненавидела все, что не понимала. А понимала она только то, что можно съесть или с чем можно переспать.

Милада замерла с поленом в руке. На её лице мелькнул старый страх. Инстинкт "быть как все" был силен. Если деревня решила, что ты умер — тебе лучше умереть, чтобы не расстраивать общину.

— Открывай, — спокойно сказал Андрей. Он остался сидеть на лавке, демонстративно закинув ногу на ногу — поза хозяина, которая здесь считалась вызывающей. — Пусть смотрят.

Милада сглотнула, отряхнула передник и отодвинула засов.

Дверь распахнулась.

В проеме стояла Забава, похожая на медведицу в своей огромной шубе мехом наружу. За её спиной толпились еще три бабы — худая, как жердь, жена Рябого и две старухи, вечные плакальщицы.

Они ворвались внутрь клубом морозного пара, готовые визжать, голосить и вытаскивать трупы. Забава уже набрала в грудь воздуха для скорбного вопля: «Ой, да на кого ж ты нас…»

И подавилась этим воздухом.

Пар, который они принесли с собой, не смешался с дымом. Он растаял.

В избе было светло. Утренний свет бил из приоткрытого волокового окна, не встречая преграды.

Но главное — это удар. Тепловой удар.

Забава, привыкшая к тому, что, входя с улицы, ты попадаешь в сырой подвал, остановилась как вкопанная. Тепло ударило её по распаренному морозом лицу сухой ладонью.

Они стояли на пороге, моргая. Картина разрывала шаблон.

Вместо черных от копоти стен — чистые бревна (Милада ночью протерла их, не в силах остановиться).

Вместо задыхающихся в кашле детей — румяные (от тепла!) малыши, играющие на полу в камешки. Без шуб. В одних рубашонках.

Вместо мертвого примака — Андрей, сидящий у гудящей глиняной колонны и насмешливо глядящий на гостей.

— Живые... — каркнула одна из старух, крестясь своим языческим жестом. — Чур меня! Колдовство! Огня не видать, а жарко, как в бане!

Забава первой пришла в себя. Её маленькие глазки забегали по избе, ища подвох. Ища спрятанные угли, или дыру в полу, ведущую в пекло.

— Ишь ты... — протянула она, шагая внутрь и бесцеремонно закрывая дверь задом. Остальные ввалились следом. Инстинкт тепла гнал их внутрь. — Натопила, значит... Дров поди спалила воз?

Она стянула платок, обнажая сальные, сбитые волосы. Ей стало жарко мгновенно. В её собственной избе сейчас, несмотря на топящийся очаг, по углам лежал иней.

Милада выпрямилась. В присутствии этих женщин, которые годами смотрели на неё как на "неудачливую вдову с гнилым забором", она вдруг почувствовала стальной стержень внутри. Она — Хозяйка Тепла.

— Три полена, Забава, — сказала она ровно, с достоинством императрицы. — Утром три кинула. И вчера вечером пять. Вот и всё.

По толпе женщин прошел шелест.

Восемь поленьев? На сутки? Это была ложь. Это должно было быть ложью. В курной печи дрова улетали как в прорву, обогревая небо. Экономия дров была священным Граалем их быта. Меньше рубить — меньше спину гнуть мужикам, меньше дров — меньше опасных походов в зимний лес к волкам.

Андрей молча встал и отошел в сторону, открывая обзор на печь.

— Подходите, — разрешил он. — Потрогайте. Она не кусается. Это глина, не зверь.

Женщины шарахнулись, но любопытство взяло верх.

Жена Рябого, худая Марфа, с вечно синими от холода губами, подошла первой. Она сняла варежку и опасливо коснулась бока печи.

— Ой, мамочки... — выдохнула она.

Глина была горячей. Не обжигающей, а живой, словно бок огромного, доброго животного. Марфа прижалась к печи всем телом, закрыв глаза. Её лицо, изможденное вечным холодом и недоеданием, расслабилось.

— Господи... — прошептала она. — Как же хорошо... Кости... Кости не ноют.

Это был перелом.

Идеология, страх, сплетни — всё это улетучилось перед физиологией. Тело не обманешь. Тело хотело этого тепла больше, чем правды.

Остальные бабы, толкаясь, облепили печь. Они грели руки, спины, зады. Они мычали от удовольствия, как кошки на солнцепеке. Забава, растолкав старух, заняла самое "козырное" место у устья, где жар был сильнее всего.

Она расстегнула шубу. Лицо её раскраснелось. Она забыла, что пришла обличать колдуна. Она забыла, что собиралась гнать Андрея взашей. Сейчас в мире существовали только этот столб тепла и кайф, расходящийся по жилам.

— А дым-то где? — спросила она через пять минут, разморенная и подобревшая. Голос стал ленивым, тягучим. — Вроде гудит, как зверь, а дышать легко. Глаза не режет.

— В трубе, — ответил Андрей. — Дым — слуга. Ему сказано — уходи, он и ушел.

Забава повернула к нему тяжелую голову. Взгляд её изменился. Исчезло презрение. Появился расчет. Голый, циничный бабий расчет.

— А я думаю, чегой-то у меня дым над крышей ваш странный такой, — пробормотала она. — Прямой, как палка. А оно вон что...

Она перевела взгляд на Миладу. В глазах мелькнула зависть. Черная, но конструктивная.

— Повезло тебе, вдовица, — буркнула она. — С дурачком-то. Рукастый оказался. У меня-то Вышата третий год дверь перевесить не может, дует по ногам, спасу нет. А тут...

Она замолчала, переваривая мысль. Признать превосходство "примака" — значит опустить своего мужа. Но тепло...

— Слышь, странный, — она обратилась к Андрею уже как к равному, без прежней издевки "убогий". — А мою избу так сможешь? Глины-то у нас за баней навалом.

Андрей улыбнулся. Это был тот момент, которого он ждал. Момент "Тепловой Дипломатии".

В современном мире это называлось бы "созданием искусственного дефицита" и "агрессивным маркетингом".

— Смочь-то смогу, — лениво протянул он, изучая свои ногти (уже почти чистые). — Да спина болит. Глину месить — труд тяжелый. И руки вон сбил. Отдохнуть мне надо. Денька три. А лучше неделю.

Повисла тишина. Женщины переглянулись.

Они поняли условия игры. Он не отказывается. Но он продает свой навык. И цена не назначена, но она висит в воздухе.

Бесплатно больше ничего не будет.

Забава кряхтя полезла куда-то в глубину своей бездонной пазухи.

— Спина, говоришь... — протянула она. — От спины, оно хорошо салом мазать.

Она выудила на свет кусок сала. Завернутый в тряпицу шмат соленого, с мясными прожилками, сала. Настоящее сокровище. В это время года, перед забоем основной скотины, сало было валютой тверже золота.

Она положила его на стол.

— Пусть полежит. Вдруг полегчает спине-то. Ты, поди, посиди тут, погрейся, а я мужику своему скажу, чтоб он глину накопал. Сами накопают, сами натаскают. Тебе только... наставить. Секрет показать.

Следом за ней зашевелились остальные.

Марфа, смущаясь, достала из кармана два яйца.

— У нас куры несутся плохо... Но вот... Милада, возьми детям.

Старуха положила пучок сушеной зверобоя — "от хвори".

Андрей не притронулся к подношениям. Он кивнул Миладе.

Та подошла к столу и приняла дары. Как королева принимает дань.

В этот момент иерархия деревни пошатнулась. Дом вдовы перестал быть домом изгоев. Он стал Центром. Клубом. Самым желанным местом на земле.

— Хорошо сидим, — сказала Забава, развязывая тесемки на горле. — Милада, а плеснуть-то есть чего? Разговор-то долгий будет. За жизнь потолковать надо. Что там слышно, говорят, с юга купцы идут?

Потекли новости. Женская "лесная почта" заработала на полную мощность. Андрей слушал, сидя в углу.

Пока бабы грелись и судачили, он вылавливал крупицы стратегической информации.

...У Вышаты болит зуб... Староста поругался с женой из-за зерна... Охотники видели следы чужаков за рекой (важно!)... У кузнеца в соседней деревне умерла дочь...

Он сидел и смотрел на огонь в печи.

Теперь они его не выгонят. И другим не дадут. Потому что человек, познавший комфорт, будет грызть глотки тем, кто попытается этот комфорт отнять.

Печь была не просто обогревателем. Она была политическим инструментом. Его первым тотемом, которому принесли в жертву сало и яйца.

Когда гости ушли (через два часа, неохотно натягивая шубы и вздыхая), Милада посмотрела на стол, заваленный "взятками".

— Ну ты и жук, Андрий, — сказала она с восхищением. — Вышата зимой и снега не даст, а ты у его бабы сало выманил.

— Это не я, — Андрей похлопал по теплому боку печи. — Это физика. Люди любят тепло.

На улице вечерело. В избах зажигали лучины. Сизый дым по-прежнему стелился по земле у соседей, душа деревню. А над крышей Милады, на фоне звездного (и чужого Андрею) неба, поднималась прямая, как стрела, белая струя чистого пара. Флаг новой эпохи.

Быт

Следующая неделя прошла в ритме бытовой революции. Успех с печью стал карт-бланшем. Милада перестала смотреть на Андрея с недоверием и дала ему "вольную" на переустройство дома.

Андрей начал с двери.

Засов был никудышный — простая деревянная планка, вкладываемая в скобы. Вор не вор, но сильный ветер ночью мог распахнуть дверь, выстудив избу.

Андрей нашел в дровяном сарае обломок твердого дубового бревна и, вооружившись плохоньким, но заточенным им лично на камне ножом, начал вырезать.

Он не просто сделал засов толще. Он сделал "секрет". Принцип падающего штифта.

— Смотри, — показал он Миладе. — Снаружи толкай не толкай — не откроешь. Нужно поднять шнурок, который продернут вот здесь, незаметно под притолокой. Тогда штырь выйдет из паза.

Милада щелкнула засовом. Дверь встала как влитая.

— Откуда знаешь? — спросила она.

— Инженеры придумали, — уклончиво ответил он.

Потом было крыльцо.

Ступени прогнили. Андрей, проходя по ним, чувствовал, как дерево "играет" под ногой. До травмы оставалось полшага.

— Я разберу, — сказал он утром.

Милада только махнула рукой: "Делай. Все равно ходить страшно".

Он перевернул плахи. Снизу дерево сгнило, но верх был крепким (мореным временем). Андрей поменял их стороной, стесав гниль. Под ступени подложил камни, чтобы дерево не касалось мокрой земли (гидроизоляция на минималках). Сколотил конструкцию нагелями (деревянными гвоздями, раз уж железо в дефиците).

К вечеру крыльцо стояло крепко. Оно больше не скрипело. Это было мелочью, но мелочью, меняющей качество жизни. Когда ты не боишься сломать ногу на выходе из дома — это роскошь.

А потом он взялся за гигиену.

Его пугал общий чан для воды. Все пили из него одним ковшом. Руки мыли редко — воду экономили.

— Бактерии, — бормотал он, глядя, как дети хватают еду грязными пальцами после игры с собакой.

— Что бурчишь? — спросила Милада, шинкуя репу.

— Болезни на руках сидят. Мелкие звери, глазу невидные.

Милада нахмурилась:

— Злые духи, что ли?

— Вроде того. Только они воды с золой боятся.

Он взял старое ведро, пробил дырку в дне гвоздем (жалко, но наука требует жертв) и заткнул деревянной палочкой-чопиком. Повесил конструкцию на улице, у крыльца.

— Рукомойник, — представил он. — Толкаешь палочку вверх — вода льется тонкой струйкой. Расход маленький, а грязь смывает.

Затем он заварил в горшке золу. Крутой раствор щелочи. Получилась скользкая, мылкая жижа.

— Этим мыть, — приказал он детям. — Перед едой. Каждый раз. Кто не помоет — ест на улице с собакой.

Дети сначала фыркали — щелок щипал царапины. Но Андрей превратил это в игру. "Смойте черных жучков". Когда руки стали светлеть, а цыпки (трещины от грязи и холода) заживать, Милада сама стала гонять их к "умывальнику".

В один из вечеров идиллию нарушил грохот в дверь.

— Открывай, курва! — раздался пьяный рев.

Засов (тот самый, с секретом) дернулся, но выдержал. Дверь затряслась.

Милада побелела.

— Рябой, — шепнула она. — Напился опять. Сейчас ломиться будет. Прошлый раз овин поджег, сволочь.

Андрей молча встал. Он отложил нож, которым вырезал ложку.

— Сиди тихо.

Он подошел к двери и откинул засов.

Дверь распахнулась от удара плечом. На пороге стоял сосед Рябой. Пьяный в дым. Глаза мутные, налитые дурной кровью. От него несло перегаром (медовуха или брага на березовом соке, забродившая и крепкая) и агрессией.

— Чего закрылась?! — заорал он, вваливаясь в избу. — Я за солью пришел! Моя баба сказала, у тебя соли много, а ты, жаба, не даешь!

Он шагнул к Миладе, замахиваясь тяжелым кулаком. Удар предназначался не Андрею (которого он в пьяном угаре не сразу заметил), а хозяйке. Здесь бить женщин считалось нормой воспитания.

Милада вжала голову в плечи, готовясь к боли.

Но удара не последовало.

Андрей сделал шаг. Короткий, экономный.

Его рука перехватила запястье Рябого в верхней точке замаха.

— Не в моем доме, — сказал Андрей спокойно.

Рябой оторопел. Его, мужика, держал за руку "примак"?

— Пусти, сучонок! — взревел он, пытаясь вырваться и ударить второй рукой.

Ошибка. Пьяная ошибка. Центр тяжести сместился.

Андрей, используя инерцию тучного тела соседа, просто сделал шаг назад и в сторону, выкручивая захваченную руку на излом. Рычаг кисти.

Хрясь.

Не перелом, но связки затрещали. Рябой взвыл не своим голосом и, послушный вектору боли, пошел вниз.

Андрей добавил подсечку. Легкую, почти нежную. Под опорную ногу.

Громила рухнул на пол, ударившись лицом о тесаные доски. Грохот сотряс избу. Дети на печи пискнули.

Андрей не отпустил руку. Он прижал Рябого коленом к лопаткам, фиксируя его лицом в пол.

— А-а-а! Рука! — выл сосед.

— Еще раз тронешь дверь — сломаю, — прошептал Андрей ему на ухо. Тихо, но так, чтобы дошло до пьяного мозга. — Еще раз повысишь голос на Миладу — вырву язык. Понял?

Рябой захрипел, пуская слюни в пыль. Боль отрезвляет.

— Понял... пусти... демон...

Андрей отпустил захват и встал, отряхивая колено.

— Вставай. Иди домой. Соли нет.

Рябой кое-как поднялся, держась за плечо. В его глазах был страх. Животный ужас перед силой, которую он не понял. Его побили не дракой, а... как ребенка. Быстро и непонятно.

Он попятился к выходу, бормоча проклятия, но уже тихо, под нос. И выскочил за дверь, едва не упав с крыльца.

Милада смотрела на Андрея широко раскрытыми глазами.

Она видела мужчин в драке. Крики, кровь, рваные рубахи, возня в грязи.

Но такого — холодного, техничного насилия — она не видела никогда.

— Ты воин? — спросила она.

— Нет, — Андрей сел обратно за работу. Руки его слегка дрожали (адреналин отходил), но он скрыл это, взяв нож. — Я агроном. Но физику никто не отменял. Рычаг Архимеда работает и на костях.

Он срезал стружку с липовой чурочки.

Милада подошла к двери, закрыла её на новый засов. Потом подошла к Андрею и положила руку ему на плечо.

— Спасибо, — сказала она.

В этот вечер в избе стало еще теплее. И не от печки. От ощущения безопасности. Стены теперь имели не только глину, но и зубы.

Андрей открыл глаза.

В сантиметре от его зрачка дрожал на ветру мох. Зеленый, сочный сфагнум, из которого, как антенны инопланетян, торчали коробочки спорофитов.

Он резко сел. Точнее, попытался сесть. Вестибулярный аппарат дал сбой, желудок скрутило спазмом, и Андрея вырвало желчью прямо в этот девственно чистый мох.

— Твою мать… — прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Какого…

Голова гудела так, словно его засунули внутрь царь-колокола и ударили кувалдой. Но даже сквозь боль мозг начал регистрировать данные.

Холодно. Очень холодно. Озноб пробирал до костей, несмотря на качественную флисовую куртку "Columbia". Джинсы "Levi's" на коленях промокли и стали жесткими от грязи.

Он поднял голову и замер.

Над ним не было потолка. Над ним смыкались кроны. Ели.

Но не те чахлые елки, что росли в подмосковных лесопарках, задыхаясь от выхлопных газов. Это были монстры. Исполины. Их стволы, покрытые сизым лишайником, уходили вверх, казалось, метров на сорок. Они стояли так плотно, что внизу царил вечный зеленый полумрак.

— Это что, Карелия? — спросил он вслух.

Голос прозвучал глухо и сразу увяз в хвое.

— Меня вывезли в лес? Похищение?

Рука метнулась к карману куртки. Пальцы нащупали гладкий, холодный прямоугольник. Смартфон. Айфон последней модели, купленный в кредит три месяца назад. Его связь с миром, с банками, с картами, с жизнью.

Андрей нажал на боковую кнопку.

Черный экран остался черным.

Он нажал и держал. Пять секунд. Десять.

Ни "яблока", ни индикатора разряженной батареи.

Кирпич. Абсолютно мертвый кусок стекла и пластика.

— Не паниковать, — скомандовал он себе. Это была привычка агронома-технолога: когда видишь, что половина посевов сожжена долгоносиком, паниковать поздно, надо спасать остальное. — Анализ ситуации.

Он встал, держась за ствол ближайшего дерева. Кора была грубой, шершавой и пахла смолой так интенсивно, что закружилась голова. Воздух здесь был другим. Слишком чистым. Слишком богатым кислородом. От него начиналась гипероксия — легкое опьянение.

Тишина.

Вот что пугало больше всего. Андрей жил в мире шума. Фоновый гул трассы, жужжание проводов ЛЭП, далекий рокот самолета в небе. Здесь этого не было. Тишина была плотной, тяжелой, осязаемой. Её нарушал только скрип деревьев — глухой стон древесины, трущейся о древесину на ветру.

Андрей посмотрел под ноги.

— Подзол, — пробормотал он машинально. — Дерново-подзолистая, с признаками глеевого процесса. Влажность избыточная.

Мозг зацепился за знакомое. Он огляделся профессиональным взглядом. Никаких следов вырубки. Никакого пластикового мусора — ни бутылки, ни фантика, ни окурка. Даже валежник лежал так, как падал веками, образуя многослойные баррикады из гниющих стволов.

«Заповедник? Тайга? Но откуда, черт возьми, я здесь взялся? Вчера был ноябрь, Москва, ресторан "Прага"».

Вдруг в затылке взорвалась боль.

Это была не головная боль с похмелья. Это было так, словно в черепную коробку загнали раскаленный штырь и провернули. Андрей вскрикнул, схватившись за виски, и снова упал на колени.

Перед глазами поплыли цветные круги. В ушах, сквозь писк, прорвались звуки, которых он слышать не мог.

Шелест мыши в норе за тридцать метров. Хруст сухой ветки, сломанной лосем где-то в километре отсюда. Звуки были такими четкими, что он мог определить направление.

— Что со мной? Инсульт? — прошептал он, стискивая зубы.

...адаптация... нейрогенез... синаптическая перестройка...

Мысли всплывали, но казались чужими. Словно его собственный мозг комментировал происходящее независимым голосом.

Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя странную, звенящую ясность. Андрей посмотрел на свои руки. Вены вздулись, зрение сфокусировалось на царапине. Кровь свернулась неестественно быстро.

«Ладно. Здоровье потом. Скоро стемнеет».

В лесу и так было сумеречно, но теперь тени становились чернильными. Температура падала. Изо рта шел густой пар. Градусов пять, не больше. К ночи будет ноль.

Если он останется лежать на этом мху — к утру умрет от гипотермии.

Он двинулся вперед, инстинктивно выбирая направление вниз по едва заметному уклону. Вода всегда течет вниз. Ручьи впадают в реки, реки ведут к людям.

Ноги скользили. Кеды «Adidas» совершенно не подходили для бурелома.

Каждый шаг давался с трудом. Лес сопротивлялся. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за джинсы. Это был не прогулочный парк. Это был враждебный биом, где человек — лишнее звено пищевой цепи.

Через час он вышел на небольшую прогалину. Небо прояснилось. Ветер разогнал низкие свинцовые тучи, открывая бездну космоса.

Андрей поднял голову и застыл.

Он любил астрономию. В детстве у него был телескоп, и он знал звездное небо северного полушария как свои пять пальцев. Большая Медведица, Кассиопея, Дракон.

Большая Медведица была на месте. Но что-то было не так.

Он нашел взглядом "Ковш". Провел линию от двух крайних звезд (Дубхе и Мерак) вверх, пятикратно отложив расстояние, чтобы найти Полярную Звезду. Точку, вокруг которой вращается небосвод. Главный ориентир Севера.

Он провел линию.

Там было пусто.

Звезда Polaris (Альфа Малой Медведицы) была смещена влево. Сильно смещена. Она не была осью мира. Ось указывала куда-то в темноту, ближе к слабой звезде, кажется, Кохаб.

У Андрея подкосились ноги. Он рухнул на сухую хвою под огромной сосной.

Как человек науки, он знал про прецессию. Земная ось — это юла, которая медленно раскачивается. Цикл занимает 26 000 лет. Полярная звезда не всегда была Полярной.

Но чтобы она сдвинулась так сильно... Это означало только одно.

Это не другое место. Это другое время.

— Не может быть, — прошептал он в ледяное небо. — Прецессия... Это тысячи лет. Тысяча, полторы... Назад?

Внутри все похолодело. Этот холод был страшнее ветра. Это был холод вечности.

— Я умер? Или я сошел с ума?

Хрустнувшая ветка за спиной заставила его подпрыгнуть.

Андрей развернулся, нашаривая рукой увесистый сук.

Из темноты на него смотрели два желтых огня. Они не мигали. Они были расположены низко.

Волк. Или одичавшая собака?

Существо не рычало. Оно оценивало. Животное чувствовало страх, который исходил от человека, как запах пота.

Андрей понял, что джинсы, айфон и знание законов астрономии сейчас не стоят ломаного гроша. Есть только палка в руке и ночь, которая будет длиться вечно.

Он прижался спиной к шершавой коре сосны и выставил перед собой сук.

— Пошел вон! — крикнул он. Голос сорвался на визг.

Глаза моргнули и исчезли в чаще. Хищник решил, что добыча пока слишком активна. Он подождет, пока холод сделает свое дело.

Андрей остался один. Над ним раскинулось чужое небо прошлого, а вокруг смыкался лес, который не знал топора.

Нулевая координата. Отсчет пошел.

Синапсы

Холод был похож на наркоз. Он не причинял боли, он просто уговаривал. Закрой глаза, — шептал он. — Спи. Здесь тихо. Тебе больше не нужно платить ипотеку, сдавать отчеты и стоять в пробках. Спи.

Андрей поймал себя на том, что уже минуту не дышит, прижавшись щекой к колючему стволу сосны. Дрожь, колотившая его первые полчаса, прекратилась. Это был плохой признак. Третья стадия гипотермии. За ней — кома и финал.

Он заставил себя шевельнуть пальцами ног. Ощущение было такое, будто ступни обмотали ватой и стекловатой одновременно.

— Вставай, сука, — прохрипел он сам себе. — Вставай, или станешь удобрением.

Он попытался оттолкнуться от дерева, но в этот момент мир лопнул.

Это не было ударом извне. Это был взрыв внутри черепа. Андрею показалось, что кто-то плеснул кипятком прямо на серое вещество мозга.

Он взвыл, зажимая голову руками, и скатился в корни сосны, извиваясь как червь.

Боль была архитектурной. Казалось, он чувствует, как перестраиваются нейроны, как рвутся старые связи и прорастают новые аксоны, пробивая путь через ткани с грубостью строительного бура.

Перед закрытыми глазами плясали не цветные пятна, а сложнейшие геометрические фракталы. Они вращались, пульсировали, складываясь в схемы, которые Андрей не мог осознать.

...повышение проводимости... калибровка сенсорики... отказ протокола безопасности...

Слова возникали в голове вспышками. Не голос. Это было понимание, лишенное звуковой оболочки.

Внезапно звуковой фильтр отключился.

Раньше лес шумел фоном. Теперь Андрей слышал Всё.

Он услышал, как жук-короед грызет луб под корой в трех метрах от него. Скрип-скрип-скрип. Звук был громким, как скрежет ножа по стеклу.

Он услышал биение крошечного сердца — полевка в норе под корнями. Тук-тук-тук. Триста ударов в минуту. Паника зверька.

Он услышал, как капля росы скользит по хвоинке, срывается и ударяется о сухой лист. Шлеп. Как пушечный выстрел.

— Хватит! — заорал он, закрывая уши ладонями. Но звук шел не снаружи. Мозг переключился в режим сверхчувствительного микрофона и не имел ручки громкости.

Гиперакузия. Сенсорная перегрузка. Его тошнило от обилия информации. Ветер был не просто ветром, он был потоком молекул, несущим запах. И запах этот был омерзителен.

Среди ароматов хвои и прелых листьев прорезалась вонь. Кислая, теплая, звериная вонь немытой шкуры и гнилого мяса, застрявшего в зубах.

Боль немного отступила, оставив после себя гул, как от трансформаторной будки. Андрей тяжело дышал, стоя на четвереньках. Слюна капала на мох.

Он медленно поднял голову.

В десяти шагах, в полосе бледного лунного света, пробивавшегося сквозь кроны, стоял волк.

Это была не дворняга. Это был лесной санитар. Огромный, серый с рыжиной, с широкой грудью и внимательными янтарными глазами.

Он стоял абсолютно неподвижно, опустив голову. В этой позе не было агрессии бешеного пса. Это была профессиональная поза убийцы, оценивающего риски.

Волк видел, что человек ведет себя странно. Кричит, падает, воняет страхом и болезнью. В природе это сигнал: добыча легкая.

Зверь сделал шаг. Беззвучно. Лапа утонула во мху.

Андрей зафиксировал это движение не глазами, а пространством. Он почувствовал смещение воздушной массы.

— Я... — голос Андрея дрожал. — Я невкусный... У меня антибиотики в крови...

Волк оскалился. Верхняя губа поползла вверх, обнажая белые клыки. Длинные, сантиметра три. Таким можно перекусить предплечье, как сухую палку. Низкий рык вибрацией прошел по телу Андрея, отдаваясь в диафрагме.

Инстинкты современного горожанина кричали: «Беги! Лезь на дерево!».

Инстинкты биологического вида Homo Sapiens, зашитые в подкорку, кричали: «Замри!».

Но в голове Андрея включился третий контур. Тот, который сейчас прокладывали через боль.

Объект: Canis lupus. Вес ~55 кг. Уровень угрозы: Критический. Доминант. Способ взаимодействия: Ментальная супрессия.

Андрей не понял, как это произошло.

Он не хотел этого делать. Это была рефлекторная защита, как выбросить руку вперед при падении.

Он перестал дрожать. Холод исчез. Весь ужас, который сковывал мышцы, вдруг сжался в горячий, плотный комок в районе солнечного сплетения.

Андрей посмотрел зверю прямо в зрачки. И мысленно толкнул этот комок вперед.

Это не было телепатией в духе комиксов. Он не передавал слова «Пошел вон».

Он транслировал чистое, дистиллированное ощущение: Я — ВЕРШИНА. ТЫ — ЕДА.

Вместе с импульсом в пространство выплеснулась волна адреналиновой ярости существа, которое миллионы лет убивало всё живое на этой планете камнями, огнем и сталью. Эволюционная память главного хищника Земли.

Волк сбился с шага.

Зверя словно ударило невидимой доской по морде. Янтарные глаза расширились. Уверенность хищника сменилась животным ужасом. Он почуял не запах жертвы. Он почуял запах чего-то неизмеримо более страшного и жестокого, чем он сам. Запах горящих лесов и скотобоен.

Волк взвизгнул — жалобно, по-щенячьи. Шерсть на его загривке опала. Он попятился, прижав уши, не сводя взгляда с фигуры человека, который на секунду показался ему выше сосен.

Хвост поджался к животу.

Еще секунда — и волк развернулся, ломая кусты грудью, и панически бросился прочь, скуля, словно его ожгло огнем.

Тишина сомкнулась обратно.

Андрей стоял на коленях, протянув руку в сторону, куда убежал зверь. Из носа капала кровь, теплая и соленая.

Импульс ушел. Силы кончились.

Его повело в сторону, и он завалился на бок, хватая ртом воздух. Сердце колотилось в горле так, что было больно глотать.

— Что за херня... — прошептал он, слизывая кровь с губы. — Что это было?

В голове снова звенело, но теперь тихо, словно остывал перегретый процессор. Звуки леса притупились до нормы. Мышь под корнями затихла (возможно, сдохла от страха, словив "эхо" его импульса).

Андрей с ужасом посмотрел на свои руки. Он только что прогнал матерого волка взглядом.

Это не нормально. Так не бывает.

«Бывает», — отозвался тихий, холодный голос логики в его голове. — «Теперь — бывает. Ты изменился. Среда агрессивна — организм ответил мутацией. Нейропластичность. Ресурс мозга разблокирован для выживания. Побочный эффект: энергозатраты».

Живот скрутило спазмом дикого, нечеловеческого голода.

Мозг требовал глюкозы. Много. Прямо сейчас.

— Жрать... — Андрей перевернулся и попытался встать. — Мне нужно что-то съесть. И найти тепло. Иначе я сдохну от собственного "апгрейда".

Он поднялся, опираясь на ствол. Зрение в темноте стало острее. Он видел контуры корней, видел, куда можно поставить ногу.

Это больше не был бессмысленный поход сквозь бурелом. Теперь он сканировал лес.

Ель давала защиту от ветра. Внизу, в овраге, скопился туман — значит, там вода. Где-то рядом должна быть калина или рябина, птицы ели её вчера (он увидел помет на ветке, информация всплыла сама).

Шатаясь, как пьяный, но с ясной целью, Андрей побрел вглубь леса. Теперь он не был чужим. Он был опасным вирусом, который только что внедрили в систему. И система подвинулась.

«Полёт Бекаса» – первая книга из цикла «Приключения Бекаса».
Это начало истории о моих авантюрных приключениях и том, как я ветеран КГБ после смерти по чей-то воле оказался в теле молодого человека, живущего в 3158 году. Ирония заключается в том, что он, как и я, тоже секретный агент только уже Российской Империи. Моя основная цель — это разоблачение тайного и очень опасного галактического сообщества под названием: «Комитет 10». Но сперва я должен спасти планету Аурум-4 от уничтожения корпорацией «Херпикс Индастриз», разоблачить предателей, шпионов и убийц, находящихся в моём окружении. Мне нужно выжить и сбежать с этой Богом забытой планеты.

Это очень длинная история...

Доступно на:

Литрес

Литмаркет

Литсовет

— Бить мужик! Одного грохнул, а остальных в слуги себе записал!

— Чокнутый какой-то... — вздрогнул тот, что был выше.

— Псих! — подтвердил второй его опасения, ну тот, что был ниже.

— Нет, я мирный самаритянин! Вступайте в мою секту!

Шаг вперёд.

— Э, слышь, стой на месте! Мы ж тебя чикнем! Слышишь?!

— Остановись!

Шаг. Ещё шаг. Бедные мародёры задрожали.

— СТОЙ! — в один голос взвыли двое из ларца. — Мужики, гасят! ГАСЯТ! СЮДА!

— М-м-м, — довольно промурлыкал я, ощущая как откуда-то из глубины души начинает подниматься странная злоба и лёгкое безумие. — Очередная резня, да? Что-ж, такова Судьба!

Если что, произведение называется "Повелитель: Юный владыка".