Здесь Россия видна (1984)
Здравствуйте, дорогие друзья.
Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.
Сегодня я хочу вспомнить подвиг горожан Старой Руссы. Именно сюда дедушка с матерью и отчимом, Савченковым Михаилом Семеновичем, после гибели отца, Луника Сергеевича переехали из поселка Лесного (сейчас часть г. Умбы). И Старая Русса стала для него второй Родиной.
Данный очерк был опубликован в феврале 1984 года в Известиях №49. Но это не значит, что в преддверии праздника Великой Победы над фашисткой Германией нельзя вспомнить как Старой Руссе присвоили орден Отечественной войны I степени и Подвиг его горожан.
Промерзлая земля, сугробы снега вперемешку со шлаком, звуки маленьких маневровых паровозов. И вокруг — справа, слева, впереди, позади — ни одного дома: только развалины, груды битого кирпича, щебня, стекла.
Оказалось, здесь живут. В подвалах, землянках, сараях.
Я не назвал вам развалины — Старая Русса. Здесь сошел я на станции — малолетним пассажиром в послевоенном году.
Представьте другую картину: эти развалины в 1944 году освобождают советские войска, и вдоль дымящихся руин на черных деревьях и на уцелевших телеграфных столбах висят трупы — женщины, старики, дети.
До войны в Старой Руссе жило больше 40 тысяч человек. Гитлеровцы были в городе 950 дней. 10.720 угнали в Германию, 9.400 расстреляли и повесили, 900 отправили в концлагеря.
Город пережил клиническую смерть.
Помню первые признаки жизни. Первый автобус — старая, дряхлая коробка, дверь была привязана веревкой. Первый кинотеатр — в разрушенной церкви на соборной стороне. В городе появился маленький духовой оркестр. Человек рождался, женился, умирал, и всюду сопровождали его эти несколько трубачей. Старая духовая музыка — именины сердца.
Одно то, что город выжил, только это одно достойно славы.
Старая Русса возникла благодаря соляному промыслу, царское правительство избрало ее местом ссылок. Здесь отбывали наказание ссыльнопоселенцы, и здесь же, словно по иронии судьбы, набирал силу курорт с его целебными водами и грязями. Лечились Добролюбов, Горький. Приехал Достоевский. Болезнь помешала ему воспользоваться целебными источниками, Федор Михайлович купил дом — деревянный, на берегу реки и поселился здесь под негласным надзором старорусского уездного исправника. Здесь писал он романы «Братья Карамазовы», «Подросток».
Федора Михайловича старорусцы чтят чрезвычайно: как же — свой.
А вообще, городок, как городок — тихий, незатейливый, таких на Руси было тысячи. Он и примостился скромно, как бы в тени Господина Великого Новгорода. Жаль, сегодня никто из новгородских гостей — а тут туристов множество — никто не догадается проехать на юг: полтора часа автобусом, дорога обогнет живописное озеро Ильмень, тут неподалеку и откроется как раз Старая Русса — церквушки, река, лес рядом.
Поезжайте, здесь Россия видна.
Летом можно пароходом: пересечь Ильмень, а дальше по реке, мимо песчаных откосов, заливных лугов и лесов.
Еще из Москвы идет скорый поезд на Таллин. В Старой Руссе он останавливается ненадолго. На ночной перрон сойдут обычно несколько пассажиров, из местных — и все.
А ведь я ошибся тогда, в послевоенном году. Оказалось, на огромном пепелище два дома все-таки уцелели. В одном из них и посчастливилось мне поселиться. Чудо, а не дом — он бы первым должен был погибнуть, нет, уцелел, среди мощных кирпичных развалин стоял одиноко — легкий, деревянный, двухэтажный. На берегу реки.
Вы не поверите, это был дом Достоевского.
Сегодня прогуляться по Старой Руссе одно удовольствие, городок уютный, светлый, чистый, даже дворы заасфальтированы. Музыкальная школа, стадион, музеи, спортивная школа, курортный парк — за один раз все не обойдешь. Еще и заводы — химического машиностроения, медикоинструментальный, приборостроительный… Предприятий достаточно, они поставляют продукцию в десятки стран, среди них — Куба, Бангладеш, Вьетнам, Индия…
Тут напрашивается назвать цифры, показатели, но зачем вам это, читатель. Есть города и покрупнее, и цифры там повнушительнее. Но мы ведь любим город не за то, что он велик, а за то, что он — свой. И нам особенно дорого то, что дорого досталось.
Бои здесь были жестокие. Под Старой Руссой сражалась знаменитая латышская стрелковая дивизия. Здесь воевал Алексей Маресьев. Здесь летчик Тимур Фрунзе, сын легендарного полководца, в паре с лейтенантом Шутовым завязал бой с немецкими бомбардировщиками и истребителями. Бомбардировщиков было тридцать (!), а истребителей восемь (!). Советские летчики заставили врага сбросить груз на немецкие войска. Первым сбили Шутова, и Тимур продолжал сражаться один. Посмертно ему, Тимуру Фрунзе, присвоили звание Героя.
Старая Русса переходила из рук в руки несколько раз.
Шла первая военная зима, фашисты, наконец, захватили город, уже праздновали победу. И вдруг в Старую Руссу ворвался 114-й лыжный разведывательный батальон. Они дошли до самого центра и здесь, у водонапорной башни, приняли бой. Их оттеснили, и где-то возле курортного парка 29 мужчин и одна девушка оказались в руках фашистов.
Трещали деревья на лютом морозе. Фашисты были в платках поверх пилоток, в плюшевых жакетах поверх шинелей, в валенках, отобранных у бойцов. Разведчики ступали босыми ногами по ледяной дороге.
Куда увели их?
Со стороны льнозавода окрестные жители слышали «Интернационал».
Уже освободили город. Уже минула зима, шло к закату лето. 16 августа 1944 года работницы льнозавода разбирали бензохранилище. Стены и двери были зацементированы накрепко, ни кирка, ни лом не брали. Залезли на крышу, и, когда она рухнула, люди увидели мертвых людей. Тридцать человек.
Из акта городской комиссии: «Диким по своей жестокости, напоминающим средневековые пытки, представляется факт замурования 29 мужчин и одной женщины в здании бензохранилища. Дверь этого здания оказалась замурованной в два ряда кирпича на цементе… Только у 13 обнаружены огнестрельные повреждения черепа, у остальных 17 повреждений нет. Этим устанавливается — живые были замурованы вместе с расстрелянными для более жестоких мучений заключенных».
В 1966 году комсомольцы ремонтно-строительного управления взяли шефство над могилой разведчиков. Решили узнать, кто похоронен здесь. В присутствии комиссии из горсовета и военкомата стали раскапывать братскую могилу.
Секретарь горкома комсомола Аля Григорьева рассказывала тогда по свежим следам:
— Это было пятого мая. Весь город ждал. Городское радио прерывало передачи и сообщало о ходе раскопок. Ничего утешительного. К вечеру начался сильный ливень. Все, кто был, ушли. Мы, несколько человек комсомольцев, остались. Спины не разгибали, каждый кусочек земли в ладонях перетирали. Сначала еще ничего было, а потом глина пошла, потом одна вода. Мы под проливным дождем каждую косточку доставали, протирали, складывали — три гроба тут же стояли, их Алеша Желтых вечерами после работы делал, сам и покрасил. Нашли пуговицы, карман с деньгами, потом пистолет… Каждый кусочек земли вот так вот в ладонях… Уже ночью, около часу, нашли два амулета. Обнялись, заплакали. Там написано было: «Малафеевский Сергей Федорович… политрук роты». «Ивашко Федор Власович… командир роты».
Позже стало известно имя девушки — Шура Кузнецова, бывшая медсестра Городищенской больницы Вологодской области.
Такие потрясения бывали в послевоенной Старой Руссе не однажды. Строители рыли котлован под фундамент будущего гаража. На лопаты стали падать обрывки одежды, обувь, кости. На глубине полутора метров открылось — расстрелянные женщины, из них две беременные, семь детей, которым не исполнилось и десяти, старики, юноши.
Из земли доставали брошки, кольца, сумочки, серьги, нашли остатки пухового платка, сантиметр, детские игрушечные часы. По ним старорусцы двадцать с лишним лет спустя узнавали своих родных, друзей, знакомых.
Это один из немногих городов в стране, который дал целое партизанское соединение. О том, как сражались здесь партизаны, рассказывал мне командир разведки 4-й старорусской партизанской бригады Владимир Иванович Кухарев. Не столько о боях, сколько о людях:
— У нас повторили подвиг Зои Космодемьянской. На глазах у подруг повесили школьницу Нину Козлову. Она не созналась, что связана с нами.
О самом Кухареве разговор особый, тут войны можно и не касаться.
Сколько я ни приезжал в Старую Руссу, ни разу дома его не застал: то помогает соседу крышу чинить, то на другом конце улицы дрова пилит и колет, то ворота кому-то ставит.
Был Владимир Иванович уже в годах, пошаливало здоровье. Пригласили его в горвоенкомат, сняться с военного учета. Полковник долго жал ему руку, благодарил за все, что он сделал для Родины. Владимир Иванович пошел к дому, на середине пути остановился и… вернулся. Встал в дверях, сутулый, седой.
— Давайте погодим, — сказал полковнику, — время такое неспокойное… Может, я еще пригожусь.
С учета он еще долго не снимался. Снова пришел в военкомат, лишь когда сын его, Виктор, закончил военную академию.
Когда-то я писал о Кухареве. Это было очень давно. Владимира Ивановича уже нет на свете. А снова вспомнились и соседи его на улице Мира, и военком, потому что есть поступки, которые надо знать и помнить всю жизнь. Как таблицу умножения. Человек уходит, а поступки остаются.
Виктор, сын, служит в Советской Армии. Подполковник. Мне с ним тоже спокойно.
То время навсегда ушло от нас и навсегда осталось с нами. Сегодня снова звучит вечная музыка духового оркестра: на знамени Старой Руссы — боевой орден.
Что пожелать сегодня городу? Что нужно ему сегодня для славы его, для блага его, для его счастья?
Чтобы дети любили свой город так, как любили его их матери и отцы.
1984 г.
