Брежнев, пуговицы и "накиш". Часть 2
Тут были различия в правилах у разных дворов. По «строгим» правилам играть с жеребьёвки до самого концы нужно было одни и тем же битком. Замена допускалась только если он ломался. А по другим договорённостям биток можно было менять в любой момент. Некоторые этим пользовались. И для жеребьёвочного удара использовали большой, - часто даже больше диаметра котла, - летучий, из тонкого «плекса», биток, который уже летел не по баллистической траектории, а даже немного планировал, подключая аэродинамику. И улетал очень далеко. Играть на котёл таким битком было невозможно, а в жеребьёвке можно было получить преимущество. Но у нас во дворе играли «строго» и таких хитрованских кульбитов не допускали.
Битки были примерно такими. Естественно, в те времена цветного плекса я не видел. Он был невообразимой редкостью и его использовали для цветных прожекторов цветомузыки на дискотеках.
Итак, стекляшки в котле, очерёдность ударов разыграна, у всех соперников лёгкий предстартовый мандраж. Поехали!
Бьёт первый игрок без особого прицела по котлу – не в этом сейчас основная задача! Важно пристреляться, понять отскок битка, найти высоту, силу и место удара. Да и в самом начале игры лучше убрать биток куда подальше, чтобы «накишей» не нахватать. Следом бьёт второй игрок, третий бьёт - его биток, пролетев немного по воздуху, плюхается плашмя на землю, скользит в сторону котла и .. Пластмассовый кружок останавливается совсем рядом с битком кого-либо из соперников! Оба бросаются на поле и начинается замер. Если бьющий игрок сможет растопыренными пальцами одной руки дотянуться от своего битка до соседнего, то тогда – получи дружок «накиш»! Игрок, которому сделали «накиш», должен положить в котёл стекляшку номиналом в первоначальную ставку. Если биток бьющего коснулся другого битка, то это уже «двойной накиш» - клади удвоенную ставку! А уж если совсем лёг на кругляш соперника, тогда плачь – «накиш» тройной! Ставь три единицы! Нет стекляшек – занимай на месте у кого-нибудь и клади в котёл, либо выходи из игры.
При замере нужно было держать ухо востро. Хитрые игроки в пылу измерений могли немного и подтолкнуть битки друг к другу. Замеряли все по-разному, каждый в зависимости от индивидуальной анатомии. У кого-то наибольшим расстоянием было «большой-средний», у кого «большой-безымянный», а уникум Кореш максимума достигал на комбинации «большой-мизинец». Так больше ни у кого не было.
Так что на первоначальном этапе игры основной задачей было пополнить котёл за счёт накишей. Когда банк достигал приличной величины игроки уже начинали прицельная бить по лунке, не забывая при удобном случае сделать сопернику накиш. «Пятерки» постепенно заменялись на «двадцатки», стоимость котла росла и если он был очень трудным (далеко и маленький), то игра могла затянуться очень надолго. Когда лунка в земле полностью заполнялась пуговицами, их доставали, совместно пересчитывали и отдавали на сохранение кому-нибудь из наблюдателей с авторитетом. Оставляли в котле только несколько «пятёрок» для размена. Когда игра сильно затягивалась, то некоторые игроки банкротились, им не хватало стекляшек, чтобы проставить очередной накиш. По правилам давалось какое-то небольшое время, чтобы игрок достал игровую валюту: занял наличные стекляшки на месте или быстро сбегал домой. «Котёл долг не варит!» - серьёзно заявляли другие игроки, подчёркивая, что на «воздух» не играют. В котле должна быть только наличка. Если игрок за какое-то приемлемое время не мог раздобыть нужное количество пуговиц, чтобы оплатить очередной накиш, то он должен был покинуть игру. Какие тут драмы разыгрывались – Шекспир в восторге замирает! Были и слёзы, и ругань, и обиды смертные, и ссоры кентов закадычных, и даже до драк бывало доходило.
Но до исключения из игры доходило редко. Чаще всего друзья-болельщики помогали банкроту и субсидировали его стекляшками для продолжение борьбы.
А если кто-то думает, что, мол, - что ж тут такого, - мол, пуговицы и пуговицы - тьмы их, то я тут скажу, что - «Нет, нет»! Не так всё просто было. В простом бытовом обиходе такие пуговицы были достаточной редкостью. После того, как ты опустошал от нужных пуговиц домашнюю мамину шкатулку с иголками, нитками, замками-молниями, клубками шерсти и вязальными спицами. После того, как прореживал через одну пуговицы на бабушкиной кофте или тётином платье - «Не знаю я, куда они делись! Оторвались и потерялись, наверно! Я не трогал, мам!». После того, как выпрашивал под всяческими предлогами несколько стекляшек у лояльных девчонок в классе. Если, задействовав все эти экономические операции, ты просаживал свой капитал в жарких баталиях, то дальше вставал чисто гамлетовский вопрос: «Как быть? И где взять ещё?». А больше-то, по серьёзному счёту, взять было и негде. А стекляшки к тому же постепенно теряли свою стоимость и некоторые выходили из оборота: они терлись о песок в котлах, царапались и мутнели, они скалывались на гранях в кисетах и карманах, у них отламывались пришивные ножки. Сломавшуюся пуговицу можно было склеить канцелярским клеем и под шумок закинуть в котёл, но каличные пуговицы постепенно выявлялись и бывало уничтожались кем-либо из уважаемых игроков прямо на месте, путём превращения в стеклянную пыль ударом каблука. Поэтому наличная масса стекляшек постоянно уменьшалась и по всем законам экономики требовалась регулярная эмиссия новых оборотных средств.
Розовенький цветочек, скорее всего "пласмаска", а не "стекляшка".
Конечно, пуговицы продавались в галантерейных магазинах, но стоили они, по-ребячьим меркам, совсем недёшево. Если мне не изменяет память, то целлофановый блистер из шести «двадцатитысячных» стекляшек стоил в районе полутора рублей (не помню уже точно). Учитывая, что проиграть их можно было за один вечер, это было достаточно дорого для обычных дворовых пацанов начала восьмидесятых. Причём раздобыть какие-то деньги это было только частью дела. Дальше возникала ещё одна проблема. Так как в нашем маленьком городке галантерейных отделов было раз-два и обчёлся, продавщицы быстро поняли, что мелкие пацаны с измазанными землёй руками, скупают пуговицы отнюдь не для портновских затей, не для пошива карнавальных костюмов, не для подарков мамам и бабушкам, не для вышивки крестиком и прочего макраме. Быстро прошёл слух, что дети используют их не на уроках труда в школе, а для какой-то дворовой игры, причём игры далеко не пионерской. И, поняв, что деньги на покупку чаще всего добываются не вполне легальными методами, продавщицы всех галантерейных отделов городка объявили бойкот на продажу пуговиц малолеткам с горящими глазами. Для игрового рынка это оказалось шоком и даже привело к некоторым колебаниям курса стекляшек. Некоторые «пятитысячные» стекляшки с пограничными размерами отдельные ухари пытались выдать за полноценные «десятки», что опять приводило к многочисленным спорам и волатильности рынка.
Мне этот волюнтаристский неконституционный запрет был только на руку. Я уже в возрасте двенадцати лет мог писать разными «взрослыми» почерками, разными ручками, на разной бумаге, с разными формулировками, и чисто из альтруистических идеалов писал для проигравшихся, но имевших на руках рублёвую массу, игроков, записки, якобы, от матерей: «День добрый! Продайте, пожалуйста, моему сыну Егору зелёные пуговицы, шесть штук за 1 рубль 47 копеек. Спасибо. Тимофеева Е.В.». А они шли в пуговичные магазины и спокойно отоваривались с этими записками. Ну и себя я обеспечивал по необходимости, хотя играл к тому времени уже очень хорошо и обычно не нуждался в пополнении кисета за наличные полновесные рубли. Не так уж и много я, конечно, написал этих маляв, но как помнится, осечек не было ни разу.
«Теперь позвольте пару слов без протокола. Чему нас учит, так сказать, семья и школа?» - частенько в те времена вопрошал с магнитофонных бобин и компакт-кассет незабвенный Владимир Семёнович Высоцкий.
Про школу сказать особо нечего, потому что игорное поветрие затронуло почему-то только дворы и в учебные заведения не проникло. На переменах играли и в «осла», и в «лянгу», с которой, кстати, школа зачем-то активно боролась, но котлы у школьных стен почему-то не рылись и битки не стучали о стены цитадели знаний. А вот с родителями история была сложнее. Нельзя сказать, игра «в пуговицы» прямо преследовалась или запрещалась, но точно не приветствовалась. Во-первых, пока дети самозабвенно рубились за стекляшки, простаивали кружки и спортивные секции, откладывались «до завтра» домашние дела и уроки. Во-вторых, игра уж больно напоминала азартную, ведь шла «на интерес», с соблюдением некоего кодекса, напоминающего кодекс карточных игроков, что шло в разрез с социалистическими идеями, моральным обликом будущих строителей коммунизма и заветами основоположников советской пионерии. А в-третьих, игра действительно приносила некоторые реальные проблемы и материальные затраты, начиная со срезанных и утащенных из дома пуговиц и заканчивая всевозможными попытками малолетних игроков раздобыть деньги любым способом, для приобретения вожделенной игровой валюты – «стекляшек». Помню, Витёк из четвёртого дома знатно отхватил от отца ремня за то, что вскрыл копилку, вытащил оттуда тридцать рублей, накупил на эти деньги пуговиц и проиграл их все примерно за неделю. Так что все родители смотрели на это баловство скрепя сердце, выражали недовольство, но категорического запрета на игру до поры до времени не было. Видимо, сами вспоминали своё послевоенное детство и свои дворовые, отнюдь не всегда безобидные, игры.
А что Брежнев?! Да помню, помню я, что по завету известного классика, если в первом акте на стене висит Брежнев, то он обязательно должен получить очередную звезду. Есть в начале Брежнев? Есть! Вот так Брежневым я сейчас и закончу.
Когда дорогой Леонид Ильич скончался, мы, одиннадцати-тринадцатилетние пацаны не очень-то огорчились и не особо опечалились. Помню, в школе ещё была непривычная тишина, учителя шикали на учеников, которые громко разговаривали и пытались бегать на переменах. Помню был ещё «пост памяти» в школьном холле и траур по стране объявили. Но во дворе были свои законы и свои правила. Смерть генерального секретаря никак не могла повлиять на мальчишеский азарт и в первый же день траурных мероприятий игра разгорелась с новой силой. По стране и в телевизорах начался траур, а мы во дворе шумели, галдели, спорили, смеялись и не выказывали подобающей скорби. За это и поплатились!
Кому-то из жильцов окружающих домов это не понравилось, они сколотили группу из граждан с активной жизненной позицией, и всей взрослой массой ополчилась на нас за то, что на фоне всесоюзной печали мы «шумим, галдим, играем, смеёмся, не выказываем скорби и … вообще!». В итоге запретили нам играть и стали гонять при малейшем намёке на организацию игры.
Игровое поветрие закончилось со смертью Генерального секретаря ЦК КПСС. Сейчас уже можно пафосно сказать, что игра «в пугвицы» символически канула в лету вместе с «брежневскими временами»! Больше мы в эту игру никогда не играли.
Последующие смерти Андропова Ю.В. и Черненко К.У. на дворовых играх никак не сказались, поэтому так и не запомнились.
P.S. Следопытов-метеорологов прошу не напрягаться. Напоминаю, что дело происходило в солнечном Узбекистане и в начале ноября было достаточно тепло, сухо и комфортно для уличных дворовых игр.
Всё!
