Зинатов недорого горевал, утешившись через полчаса парой немецких медалей и зажигалкой.

Закончив боевую задачу, группа разведчиков расположилась на отдых. Бойцы сели на траву около дороги, лениво наблюдая как по ней еле тащится колонна с мотопехотой.

Вскоре, видимо из-за аварии впереди, колонна совсем остановилась.

– Вот и затор, – прокомментировал Бабушкин. – Эх, много всякой техники развелось. Если так дальше пойдёт, то машины больше стоять будут в очередях, чем ездить.

Бойцы из ближайшего к разведчикам грузовика поспрыгивали на дорогу, с удовольствием топая и разминая ноги. К отделению Бабушкина подошел долговязый пехотинец с добродушным лицом. За спиной у солдата торчал приклад от ППШ и топорщился вещмешок

– Что, застряли? – сочувственно спросил Зинатов.

– Ерунда, – отмахнулся боец, – сейчас поедем.

Он почему-то сразу, как будто чувствовал, направился к Сироткину, сидевшему скрестив ноги на небольшом холмике.

– Махнём, не глядя! – с этими словами боец протянул к Сироткину зажатый кулак.

Разведчики с любопытством наблюдали, чем кончится неписаный фронтовой обычай. Сироткину, только что убравшему в вещмешок портсигар, стало всё ясно. Жаль, конечно, трофей, но ударить перед друзьями и незнакомым пехотинцем лицом в грязь?

– Махнём! – после секундного замешательства отозвался Николай, протягивая портсигар долговязому.

Сделка состоялась. Николай смотрел на свою ладонь, на которой лежал железный кругляш размером с медаль, украшенный богатой гравировкой и цифрой 100 посредине.

– Что это? – удивился Сироткин, но закашлявшийся боец его не услышал.

– Вот такие, дела, браток! Как зовут-то?

– Сироткин Николай. Город Молотов.

– А я Иван Счастливый. Севастополь. Вспоминай, Николай, Ваню Счастливого! Ну бывайте, мужики!

Он догнал свою машину, которая уже тронулась и ловко запрыгнул, подхваченный своими товарищами.

– Ай, Колька, продешевил, – протянул Зинатов, – ты бы хоть курево оттуда вытащил.

–Да плевать, – равнодушно отозвался Сироткин, тщетно пытаясь скрыть досаду по портсигару.

Николай посмотрел на медальон. Красивая, но бесполезная вещь. Портсигар лучше. Да и хрен бы с ним!

Группа закончила отдых и перейдя дорогу, углубилась в лес по направлению к своему полку.

Встреча с немцами свалилась на группу неожиданно и для разведчиков, и для самих фрицев. Выйдя на небольшую полянку, бойцы наткнулись на группу врага, не то отставшего от своих, не то заблудившихся. Двое немцев ковырялись в мотоцикле с коляской, а третий клевал носом, приснившись к дереву в десятке метров от них.

Двое у мотоцикла, застигнутые врасплох, на громкое «Хенде хох!» послушно подняли руки, но третий, вроде как спавший, проявил неожиданную прыть. Ударом в челюсть он опрокинул подскочившего к нему Зинатова и, нырнув кусты, побежал в лес, успев на ходу выстрелить в бегущего за ним Сироткина. Николай почувствовал, как его что-то больно ударило слева и он согнулся от удара, вдобавок споткнувшись о корень сосны.

Раздалась длинная автоматная очередь – это стрелял по убегавшему немцу Бабушкин. Наступила тишина. Зинатов уложил двоих пленных лицом в траву. Вскоре подошел Бабушкин.

– Готов фриц, отбегался, – сообщил он. – Коля, ты как?

Сироткин кряхтя полез в карман вытаскивая оттуда медальон с расплющенной пулей посредине

– Повезло, тебе, Колька, – выдохнул Тахир. – Как ту пехоту-то звали?

– Иван Счастливый, – озадаченно протянул Николай.

– Для тебя он точно счастливый, – засмеялся Зинатов.

Группа Бабушкина, забрав с собой пленных, медленно двинулась дальше.

***

– Что, кавалерия, махнём не глядя?

– Махнём, пехтура!

Кавалерист в лихо сдвинутой кубанке с красным верхом протянул долговязому пехотинцу кулак в котором был зажат трофейный эсэсовский перстень с черепом, и теперь рассматривал то, что дал ему боец для обмена. На ладони казака лежал плоский железный медальон, богато украшенной гравировкой и цифрой 101 посредине.

Я отлично помню наш школьный музей воинской славы. Посвящен он был героическому пути воинского соединения с внушительным номером и не менее внушительным списком наград. Наполнялась экспозиция руками самих школьников, которые раз в год ездили во всевозможные поисковые экспедиции, их география поражала, в музее попадались артефакты не только с полей ВОВ, но и с разгрома Квантунской армии и Советско-Финской войны. Конечно, мальчишкам нравилось рассматривать орудия убийства и воинское снаряжение. Я не был исключением, вообще подростковой мечтой было обзавестись каким-нибудь артефактом угрожающего вида, но, увы, к тому времени, когда мое поколение изучало экспозицию школьного музея, всё, что можно было утащить, уже было утащено последними поколениями пионеров и первыми поколениями «детей перестройки». Более того, когда в музее прошла ревизия, выяснилось, что в музее практически не осталось ни одного сколь нибудь ценного экспоната.

Когда автор этих строк подошел к тому возрасту, в котором мог сам отправиться на «Вахту Памяти», эта славная школьная традиция уже лет 10 как сошла на нет, оставшись в некоторых школах, как реликт эпохи, удерживаемый на атлантовых плечах отдельных энтузиастов. Однако появились разные поисковые отряды по линии различных ведомств, городских и региональных администраций, а также «дикие» энтузиасты на общественных началах. Последних не стоит путать с «чёрными» копателями, о них возможно я расскажу позже. «Дикие» энтузиасты занимаются тем же поиском, что и другие официальные отряды, но сводят свое общение с государством к минимуму, и среди них встречается масса по-настоящему увлеченных людей. Как раз среди таких энтузиастов мне встречалось наибольшее количество дипломированных историков и археологов.

Однажды, в старшей школе у меня появилась возможность прибиться к одному из городских поисковых отрядов, которые брали к себе небольшое количество старшеклассников в рамках патриотического воспитания молодежи и поучаствовать в раскопках на территории Калужской и Брянской областей. На майские праздники я получил справку для школы, освобождавшую меня от занятий, собрал рюкзак и отбыл на «Вахту Памяти», или как называли экспедицию между собой копатели — «ушли в поиск».

Археология — это комплексная дисциплина. Помимо собственно истории, следует знать геологию, химию, физическую географию и массу разных смежных и, казалось бы, никак не связанных дисциплин. Я плохо знаком с процессом подготовки классической археологической экспедиции, но все же думаю, что она довольно сильно отличается от того, что я расскажу далее. Из всех дисциплин для нас наиболее важными были медицина и мирно-взрывное дело. Для этих задач в отряде было два доктора, один профессиональный сапёр и несколько подрывников-любителей.

Задача поискового отряда — поиск и перезахоронение останков солдат, погибших в годы войны. Официальным отрядам можно работать в военных архивах, поэтому у них есть доступ к картам, отчетам и документам. Но эта информация в реальности не сильно помогает работе. Советские карты изобилуют неточностями, а самое главное, за прошедшее время изменился ландшафт, по местам боев прошло не одно поколение поисковиков. Также первые десять-двадцать лет после войны большие массы людей выводили в поля для сбора останков, они делали это без всякой системы и без какого-то энтузиазма, просто паковали кости в мешки и закапывали у ближайшего населённого пункта, иногда оставляя небольшую памятную стелу. Возможности судебно-медицинской экспертизы были сильно ограничены, поэтому на таких стелах редко можно увидеть имена, а если имена есть, далеко не всегда они соответствуют действительности, а количество самих останков намного больше, чем указано на табличке. Солдаты проводили разминирование примерно на таком же уровне, я об этом ещё расскажу.

Ресурсы нашего отряда были сильно ограничены, так как он функционировал исключительно на энтузиазме его основателей и действовал сезонно. Хотя доступ к архивам нам предоставлялся, времени и возможностей для системной работы с документами было очень мало, результаты работы были непредсказуемыми, поэтому на первый план вышло общение с людьми. Предварительно, опираясь на данные из архивов, карты местности и другую доступную информацию, определялась перспективная местность. Информацией помогали и другие поисковые отряды. Так для предстоящей экспедиции был определен Думинический район Калужской области. Этот регион выбрали по наводке от другого отряда, который был там раньше и сообщил нам, где могут быть останки советских солдат. Осмотреться на местность и наладить контакты с местными жителями были откомандированы особо коммуникабельные добровольцы.

На территории командированные освоились довольно быстро. Закрытые колхозы и совхозы, отток молодежи, социальные проблемы и все прочие беды села не пощадили и объект разработки. В селах действительно не было работы, а многие жители промышляли раскопками и браконьерством, чередуя и совмещая оба ремесла. Плавили тол из снарядов, собирали цветмет на бывших полях сражений, приторговывали оружием и артефактами, представляющими антикварную ценность. Надо ли говорить, что эта публика лучше всех знала, где можно обнаружить не захороненные останки - основной объект интереса нашей экспедиции. Осложнялось наведение контактов характером ремесла местных жителей, оно очевидно было нелегально и в каждом незнакомце живо интересующимся “копом” (так называли на сленге процесс раскопок и найденные в результате предметы) видели милиционера. Первая разведмиссия завершилась практически ничем, никакой конкретики гонцы не узнали, однако мосты все же были наведены.

Вторая экспедиция, состоявшаяся через месяц оказалась значительно удачнее, несмотря на то, что никакие раскопки вести не представлялось возможным. Послы вернулись с ценной информацией, полезными контактами и артефактами в виде австрийского штыка эпохи Первой мировой (выменяли у одного из жителей деревни) и обломка фюзеляжа немецкого аэроплана с крестом.

Самым ценным контактом оказался «чёрный краевед» Василий. Как мы прозвали его между собой Человек-Велосипед. Василий был крепким мужчиной лет пятидесяти, роста под два метра и огромной физической силы. А «велосипед» назвали потому что по пересеченной местности он передвигался просто с феноменальной скоростью, да еще и взвалив на плече 152-мм снаряд! Прекрасно знающий лес, природу, свободно ориентирующийся по солнцу, звездам, и каким-то только ему известным приметам и особенностям. Безошибочно определяющий время без часов (с точностью до 5 минут, проверено неоднократно) и точное местоположение без карты. Человек с неистощимым запасом интереснейших баек, анекдотов и историй из жизни. При этом, как и все по-настоящему сильные люди, обладающий простым и добродушным характером. Василий был нашим проводником в той экспедиции, я не мог и не могу до сих пор представить себе более подходящего человека для этой миссии.

Первые яркие впечатления о поиске, для меня оставили руины хутора, который во время войны сожгли венгерские каратели. Все жители окрестных сёл утверждали, что в этом районе орудовали венгры и отличались они особой лютостью. В деревне Буды (или Будды) они закидывали трупы расстрелянных в колодцы. Их извлекали уже в наше время в костюмах химзащиты, так как из-за внешних условий (холодная вода, темнота, низкая температура) трупы не скелетировались. Когда колодцы вскрыли и начали доставать останки, зеваки в ужасе разбежались, были те, кто падал в обморок, вокруг стоял жуткий смрад.

Хутор представлял из себя около десятка домов, от которых остались небольшие насыпи, поросшие травой и бурьяном. Поверх холмов выглядывали остатки печных труб. По словам проводника, здешних обитателей каратели сталкивали в погреба и закидывали гранатами, туда же сбрасывали тела расстрелянных. После расправы хутор сожгли, и территорию вокруг заминировали. Причем так, что после войны саперы просто поставили предупреждающие таблички и ничего не трогали. Логика была простая: хутор в 30 километрах от ближайшего села, в лесу, хозяйственной ценности данная территория не представляла, поэтому ограничились предупреждением. Уже в 70-е военные саперы вновь побывали в этом месте, часть мин сняли, но погреба раскапывать не стали, они вроде как тоже были заминированы. Большая братская могила напичканная взрывчаткой, немой памятник человеческим зверствам, он по сей день будоражит воображение редких путников, знающих историю этого хутора.

Для городского жителя пойти глубоко в лес — это соприкосновение с природой. Обычно, горожанин походом в лес называет — выход на загаженную бытовым мусором лесную опушку, чтобы пожарить шашлыки. Попадая в реальную глушь средней полосы, человек, бывает, подолгу стоит «контуженный» лесной какофонией, глядя на играющие в кронах деревьев лучи солнца и блаженно улыбаясь, подставляя лицо легкому ветерку с пьянящим запахом хвои и весенних полевых цветов.

Возвращаясь с первого выхода, минуя сожженный хутор, практически у самого базового лагеря я заметил лисицу, которая шла параллельно отряду, на почтительном расстоянии. В какой-то момент она вырвалась вперед и, минуя опушку леса, взбежала на холм с одинокой сосной. Усевшись там, она провожала нас взглядом, мерцая золотым и медным огнем в лучах закатного солнца. Я указал на лису рукой, идущий позади Семён поднял голову, посмотрел, флегматично кивнул, наблюдая за красивым пейзажем, пока холм не скрылся из виду. Я тоже смотрел на лису, одинокое дерево и невероятную композицию, сотворенную природой. Это был первый раз в жизни, когда я видел живую лисицу.

Эхо войны продолжает напоминать о себе. Снаряды, авиабомбы и мины времен ВОВ находят даже в центре Москвы по сей день, что и говорить об окрестностях и нехоженых лесных чащах. В середине восьмидесятых на одной из юбилейных «Вахт Памяти» официально заявили, что для того чтобы полностью разминировать территорию СССР нужна непрерывная работа всех военных саперов Союза на протяжении десяти лет. Не знаю, насколько это правда, но всерьез разминированием территории занимались только первые двадцать лет после окончания войны. Как писалось выше, приоритет отдавался густонаселенным районам и объектам народного хозяйства (поля, фабрики, дороги и т.д.), приоритет уменьшался по мере удаления и постепенно сходил на нет. В конце концов разминированием занялось само время. С годами часть боеприпасов просто сгнивала и разрушалась, часть использовалась местным населением. Сколько поколений браконьеров использовало и еще будет использовать тол из боеприпасов ВОВ известно только Всевышнему. Противопехотные мины стали безопасны в основном к восьмидесятым годам. Однако стали опасны мины противотанковые. Если раньше они не срабатывали на массу человека, то со временем из-за коррозии и других факторов подрывы людей, скота и автомобилей стали происходить регулярно.

Район, который местные жители называли 25-м кварталом (почему так, не знаю), был одним из тех, до которого руки саперов дошли в последнюю очередь. Узкоколейка вела к немецкому складу боеприпасов, глубоко в лесу. Со временем дорога туда полностью заросла деревьями, и без помощи Василия мы бы сами никогда ее не отыскали. Он точно знал несколько мест с останками советских солдат. На заре наш отряд направился, чтобы извлечь эти кости. Первые саперы приехали в 25-й квартал на разминирование в 45-м году и ничего не вывозили. Просто сняли с уложенных в штабеля снарядов взрыватели (не со всех), поставили предупреждающие знаки и ушли. Второй раз военные сапёры навестили склад уже в шестидесятые, вывозить боеприпасы также не стали, а решили просто все подорвать. До ближайшего населенного пункта было около 30 километров, вокруг холмы и густой лес. Идея выглядела хорошо, однако получилось, как всегда. В результате подрыва часть боеприпасов разлетелась по окрестностям, в радиусе десятка километров, окончательно закрепив за 25-м кварталом репутацию гиблого места. Подрывы случайно забредших грибников, рыбаков, охотников были обычным делом. Единственная проселочная дорога, проходящая рядом с опасной зоной, пользовалась дурной репутацией; сельчане пользовались ей только по крайней необходимости и только по накатанной колее. Останавливаться по нужде или сворачивать — не рекомендуется. Рассказывали случай, произошедший в середине девяностых: однажды вечером поддатый тракторист на «Кировце» поехал в село за самогонкой, как раз по «нехорошей» дороге; негабаритные колеса существенно выходили за рамки колеи, накатанной редкими нивами и уазами, в село, как гласит молва, прикатилось только одно негабаритное колесо. Насколько правдива эта и другие услышанные мной истории, не берусь судить. Однако, похоже на правду: металлоискатели использовать просто бесполезно, звонит вообще все, в том числе деревья (следствие подрыва склада в шестидесятые, осколки застряли в древесине); втыкать лопаты в землю под прямым углом и разводить любой огонь нам запретили категорически. Передвигаться след в след.

Бои в районе 25-го квартала были не самые сильные. В эту экспедицию мы работали на местах настоящей бойни. Однако здесь война не закончилась и продолжала собирать свою жатву, это ощущалось всеми чувствами. Василий был здесь далеко не первый раз и точно знал, куда и как нужно двигаться. В этот выход мы подняли двух солдат, которых, к сожалению, не получилось идентифицировать.

Линия фронта проходила через Думиничиский район дважды. Стороны занимали те же окопы, которые покинули в 41-м. На одном из участков линия фронта пролегала по реке Жиздра. По западному берегу шли немецкие окопы, по восточному — советские. В 41-м советские войска пытались оттеснить немцев в отчаянных контратаках. В 43-44 выбить с советской земли окончательно. Чудовищные потери сопровождали эти атаки. Деревенские старики свидетельствовали, что пространство на западном берегу реки было буквально завалено трупами. Очень долго после войны каждую весну костями были усеяны все окрестные поля. Сразу после освобождения данной территории оставшиеся жители, пленные и солдаты собирали трупы с полей и лесов а затем скидывали их в санитарные захоронения, на сленге — «санитарки». Тела сбрасывали в воронки и засыпали землей, иногда ставили указатели, иногда нет. Также поступали и в ходе боёв, если было время убрать трупы. Немцы на начальном периоде старались хоронить своих погибших в индивидуальных могилах. К 43-му году возможностей продолжать эту практику практически не осталось, и в индивидуальных могилах хоронили только офицеров. Простых же солдат также закапывали в «санитарках». Однако здесь дала знать немецкая организованность. Все (ну или почти все) немецкие захоронения отмечены на немецких картах.

В 90-е годы, когда появилась возможность решить вопросы с эксгумацией и перезахоронением солдат Оси на исторической родине, европейские страны, прежде всего Германия, стала платить некоторым отрядам, конкретно, за поиск и эксгумацию немецких солдат. Сколько таких отрядов мне не известно, слышал, что всего 3-4 и работали они по всему СНГ. Им платили хорошие деньги (говорили, что около 3 тыс. евро на человека), снабжали их техникой, амуницией и, что самое интересное, картами. Карты представляли особый интерес, они старались их не показывать и на этот счет видимо были какие-то договоренности. Германская сторона обоснованно боялась мародеров. На картах были подробно отмечены и санитарные захоронения, индивидуальные могилы и другая интересная информация.

Многие «черные краеведы» не гнушались мародерством и раскапывали могилы, особым «интересом» пользовались немецкие захоронения, так как считалось, что их хоронили со всеми знаками отличия. Сколько «железных крестов» добытых таким путем гуляет по коллекциям? Кто знает. Хотя стоит сказать, что далеко не все черные копатели занимаются мародерством. Большая их часть — это живущие в нужде местные жители, если в результате их поиска они натыкаются на останки, то рассказывают о них первому встречному поисковому отряду. Каждый ищет что-то свое и никаких проблем в обмене такой информацией нет. Периодически правоохранительные органы проводят свои рейды и по проселочным дорогам можно встретить совершенно инородные тела, которые предлагают приобрести железный крест или какой-нибудь пистолет для коллекции. «Моя милиция меня бережет».

По информации, полученной от местного жителя, якобы, недалеко от нашего базового лагеря, который как раз стоял на берегу Жиздры, у покинутого хутора, в лесу, стоит крест, якобы, там, жители деревни похоронили двух советских летчиков, которых сбили над деревней в 41 году. Мы шли долгое время вдоль немецких окопов, которые затейливо то уходили вглубь лесной опушки, то возвращались, выписывая свои замысловатые фортификационные узоры. Я думал, что было бы интересно взглянуть на эти геоглифы войны с высоты. Сейчас я уже смотрю на это иначе, послание индейцев Перу читать интересно, оно уникально и индивидуально, узор окопа банален, как третий повтор слова «Внимание» перед началом важной трансляции.

После долгого пути, бесконечных блужданий вокруг, мы вышли на хутор. Как оказалось, хутор был не таким уж покинутым. Там жило несколько стариков. Они, разобравшись, что мы не мародеры, показали нам разрытую могилу. По их словам, год назад здесь был другой отряд, и они перезахоронили останки из этой могилы. Мы двинулись в обратный путь, чтобы успеть дойти до базового лагеря до захода солнца.

Обратная дорога казалась длиннее, хотя я был абсолютно уверен, что путь тот же, те же сточенные временем углы окопов, грунтовые дороги, белый песок у опушки соснового бора. Закатные лучи на прощание погладили кроны деревьев, наступили сумерки. Мы шли вдоль засыпанных немецких траншей, я бросил взгляд в лес, показалось, что там кто-то ходит, я присмотрелся и стал различать отдельные тени, казалось, что там на старой линии обороны суетятся люди. Меня кинуло в дрожь, вокруг тишина, только наши шаги и дыхание. Я не сбавляя шага двигался вместе с колонной, не отрывая взгляда от опушки, мы шли в лагерь, а параллельно нам, в лесу, в окопах шла какая-то своя потусторонняя жизнь. Я читал еще в детстве, в каком-то псевдонаучном журнале, насыщенном желтыми сенсациями, о том, что на полях кровавых сражений люди иногда видят странности. Мелькают силуэты людей, слышат крики, видят вспышки. Это отмечено и на Сомме, и Вердене, и Геттисберге. Можно воспринимать это как случайность, помутнение рассудка из-за усталости, но я так не считаю.

Базовый лагерь был уже рядом, мы пришли как раз, когда солнце почти село. Кто-то пошел умываться и спать, кто-то уселся у костра и стал открывать консервы, кто-то просто сидел на бревне и думал о своем. Я продолжал смотреть на мелькающие в лесу тени. Сколько времени я так сидел, не помню, но будучи так погружен в созерцание, я не обратил внимание, как в том же направлении смотрят еще двое.

— Тени? — спросил Василий.

— Да.

— Здесь были страшные бои в 41-м году, советская армия непрерывно атаковала через то поле. — Василий махнул рукой в сторону юга. — Переправлялись через Жиздру и бежали через поле. — Он затянулся сигаретой и добавил: — Много людей погибло. Василий рассказал о боях в этой местности, он показывал рукой направление, где у немцев стояла артиллерия и минометы (позже мы проходили по указанным им местам и сами видели эти позиции), откуда шли атаки, вспоминал номера частей и даты сражений. Рассказал, как немцы использовали уловки, например, сдавали заранее пристреленные позиции и накрывали их артиллерией. В очередной раз я поразился познаниями нашего проводника.

— Тут таких мест много, — подытожил рассказ Василий. Помолчав еще немного, он начал рассказывать разные истории из своего поискового опыта. Было видно, что ему нравится рассказывать о деле, которое он любит. В основном его собеседники — такие же местные поисковики, для которых поиск — каждодневная, опасная работа, а не экзотика, как для нас, городских. Они уже слышали эти истории по несколько раз, да и сами могут поведать не меньше. Но для нас это диковинка, всем было очень интересно слушать такие рассказы.

Занимаясь поиском, особенно уходя вглубь леса, дальше и дальше от цивилизации, ты не можешь отделаться от ощущения, что кто-то все время наблюдает за тобой. Возможно, ты всегда чувствуешь этот взгляд на краю сознания, но в изоляции от привычных визуальных и звуковых раздражителей большого города, мы просто не обращаем на это внимание, мало ли, какая видеокамера нас записала? В поисковой работе есть свой мистический подтекст. То, чем мы занимались, я бы назвал ритуальной археологией, задачей поискового отряда стояла не в выяснении каких-то фактов, подготовке монографий или установлении истины, а в поиске и перезахоронении останков погибших солдат. Ты не можешь просто так отмахнуться от этого факта и, принимая его во внимание, все остальные невероятные вещи уже не кажутся такими невероятными. Просто уходя в лес, ты попадаешь в другое пространство, становишься частью мистерии, которая началась до тебя и продолжится после. Порой кажется, что лес сам решает, что показывать, а что скрывать от глаз. Однажды, возвращаясь после очередного выхода ни с чем, мы встретили небольшой отряд «черных» археологов. Перекинувшись парой слов, они показали на карте место, где лежат останки красноармейца. Мы договорились встретиться с ними завтра, на рассвете, однако утром никто к обозначенному месту не явился. Мы прошли мимо их лагеря, но там тоже никого не было и казалось, что последний раз люди там останавливались несколько лет назад. Уже без всякой надежды мы выдвинулись по оставленным координатам. По описанным ориентирам мы нашли место, небольшую воронку со старыми шурфами, если тело покоится здесь, то как они его определили, оставалось решительно не понятно. Несколько шурфов были сделаны не меньше года назад, никаких останков или чего-то хотя бы косвенно свидетельствовавшего о наличии здесь тела не было.

Металлоискатель сразу зазвенел в первой же обследуемой воронке, мы стали аккуратно снимать слой за слоем, опасаясь наткнуться на старый снаряд. Где-то на глубине одного метра появились первые кости. Рядом мы откопали ручку от ложки или вилки с накорябынными инициалами. Да, наводка «выстрелила», мы подняли еще одного красноармейца. А тех поисковиков мы больше не встречали, да и местные здесь никаких отрядов, кроме нашего, тоже не видели.

Василий рассказывал, как в 1944 году, сразу после освобождения, в деревню (кажется, Хотьково) вернулся демобилизованный офицер. Он стал председателем колхоза и, помимо прочего, занимался расчисткой местности после боев. Он составлял карты минных полей, санитарных захоронений. Долгое время, практически до самой своей смерти, он водил по лесам и полям отряды военных саперов и поисковиков, ищущих останки. Своими силами обустраивал места воинских захоронений. В общем, человек занимался подвижничеством. Жаль, что не запомнил его имя.

По словам нашего проводника, до начала 90-х в лесах можно было найти и подбитую технику и неразграбленные склады, рассказывал как вскрывали блиндажи и находили там множество артефактов в отличном состоянии. Однако с открытием коммерческих пунктов приема метала, все, что было в пределах проходимости тягача, было распилено и вывезено, отдельная техника попала в частные коллекции, ходят байки, что у председателя одного из колхозов в амбаре стоит немецкий танк «Тигр», не удивлюсь, если так. Однако, технику в лесу встретить можно, откапали и вывезли еще далеко не все, а лес сам решает, кому открывать свои секреты.

Василий рассказал, как с друзьями, глубоко в лесу, они наткнулись на оставленные советские позиции: небольшая поляна, несколько блиндажей, окопы и брошенная техника, кузов от полуторки и британский гусеничный тягач. По словам проводника, он и его спутники залазили внутрь, все было совершенно реально. Утром группа пошла домой, решив вернуться на поляну через неделю для более детального изучения. Через неделю они не смогли отыскать то самое место, при том, что это очень опытные следопыты и на своей территории они ориентируются лучше, чем кто-либо. Это не такая уж удивительная история. Опытные поисковики сталкиваются с подобным часто. У костра была рассказана история, как на Валдае отряд нашел сохранившийся блиндаж, пошел на встречу за основной группой, но место так и не смогли найти, хотя, казалось бы, ушли не так далеко. Да что там поисковики. Мой дед был заядлым грибником. В сезон он уходил в Подмосковные леса и возвращался с большим запасом грибов и ягод. Однажды он рассказал невероятную историю, как в лесах, неподалеку от подмосковной станции Электроугли, увидел в лесу разбившийся немецкий самолет. Он был в той местности ещё несколько раз, но так и не смог отыскать место падения. Стоит сказать, что история про якобы упавший немецкий самолет в тех местах существует очень давно, якобы даже есть показания очевидцев, но ни разу ни одна экспедиция так и не смогла ничего найти.

Та поисковая экспедиция длилась 17 дней. За это время отряд обнаружил и перезахоронил 19 человек, бойцов Красной Армии, погибших в годы Второй Мировой. На церемонии захоронения было много людей: жители прилегающих деревень, школьники, официальные лица и правильные речи. В общем, все то, без чего подобные мероприятия не обходятся. Прогремел салют последнего пути, оркестр отыграл траурную музыку, землекопы закидывали последние комья земли на могильный холм, а мы уже мысленно возвращались домой, к нашим повседневным заботам: семьям, скучной работе в офисе, экзаменам и нудным парам.

Опыт, полученный здесь, запомнился большинству из нас навсегда. Дети большого города, для которого всё, что начинается за серыми бетонными стенами, уже экзотика. Часто, в самых невероятных местах, я мысленно возвращался к той экспедиции. В других странах, тяжелых испытаниях и праздных беседах. Всегда эти воспоминания выводили меня на какие-то новые, важные для меня умозаключения, главные из которых касались ценности человеческой жизни и мирного неба над головой, ведь именно за это сражались те павшие воины, останки которых мы нашли и похоронили с подобающими им почестями.

8 апреля 2020. Редакция 27 марта 2025.

Это было словно наваждение, от которого я не мог избавиться уже восьмой год. Незнакомка снилась мне каждую ночь и, просыпаясь, я бросался к мольберту и рисовал, рисовал, рисовал. Впрочем иногда, не найдя на месте "благородного" ватмана, я изображал её на кусках газеты, рекламных флаерах и даже на разворотах книг – в общем на всём что попадалось мне под руку. Эта женщина смотрела на меня со стен, с подоконников, с полок книжного шкафа и с десятков полотен просто стоящих на полу. Я чувствовал себя сумасшедшим и... счастливым одновременно. А ведь в самом начале я не придал значения моим снам и видениям, посчитав их просто за глупость и собственную впечатлительность.

Тогда я дослуживал свой очередной контракт на Кавказе в должности помощника командира одной из горных инженерно-саперных бригад. Планировал продлевать службу, так как на гражданке жизни для себя не видел, но буквально за неделю до отпуска попал в засаду горцев. Взрыв фугаса оставил пару углублений в моём бронежилете и подарил лёгкую контузию, после которой всё началось.

На третий день отпуска ОНА начала мне сниться, и сны эти были живыми и реальными. Я просыпался и помнил каждую её чёрточку, каждую ресничку и остаток дня проводил в мучительных воспоминаниях стараясь припомнить, нашу встречу. Но сколько бы я это не делал, результата никакого не добивался.

Пересмотрев все свои фотоальбомы и снимки сделанные во время редких, но запоминающихся пьянок, гулянок и товарищеских сабантуев я не нашёл никого даже отдалённо похожего на эту женщину. Как мог, описал товарищам незнакомку, но они не помнили её и, улыбаясь, советовали мне завести подругу. Призвал на помощь всемогущий интернет и, составив приличное изображение посещавшей меня во снах, запустил супер-пупер навороченную программу распознавания лиц, но тщетно. Она сводила меня с ума, но поначалу я был рад этому. Я даже сбросил двадцать килограммов веса, чего со мной раньше никогда не случалось. Каждое утро я открывал глаза с улыбкой, словно видя перед собой очаровательный овал лица, её тонкие изогнутые тёмные брови, родинку под правым глазом и челку, спадающую со лба.

Я не вернулся в армию и некоторое время, пока не закончились деньги, бездельничал. Все мои мысли были поглощены только ей одной. Неожиданно мне захотелось её нарисовать. Ну может быть для кого-то это пара пустяков, но я рисовать умел исключительно в стиле "точка точка два крючочка" и желание это меня сильно удивило. Поэтому... я отправился к психологу.

Женоподобный, пахнущий дорогими духами мужчинка помог мне понять, что незнакомка из снов мне не чужой человек, а отражение моих фантазий об идеальной женщине и влюблённость в неё дело обычное для людей часто испытывающих стрессовые ситуации. Вдоволь насосался мятных леденцов, послушал расслабляющую музыку и понял, что психологи мне не нравятся.

Хороший преподаватель живописи стоит денег и мне пришлось устроиться на работу. Стезёй своей я выбрал деятельность охранника и по ночам, когда мой напарники дулись в карты и ржали над очередной серией комедийных шоу, я рисовал на мольберте. Это принесло результаты и через пару-тройку лет, таинственная незнакомка на бумаге, стала точь в точь, как в сновидениях. Мой гуру, от мира искусства, попрощался со мной, сказав, что всё равно научить меня больше ничему не сможет.

Когда количество картин перевалило за три сотни, я снова забеспокоился и отправился к врачу. Сдал абсолютно все возможные анализы и несколько раз подверг свой драгоценный мозг облучению рентгеновских лучей. Врач в госпитале оказался мужиком хорошим и пояснил мне, что никаких проблем у меня со здоровьем нет и мои подозрения на рак мозга, опухоль как следствие контузии и застрявший в черепе осколок, беспочвенны. Увидев моё крайнее разочарование, он рассказал, что в бытность свою молодым врачом, во время военных действий в Афганистане, видел человека после контузии заговорившего на двух десятках языках, два из которых были мёртвыми. Понимание его слов пришло значительно позднее, а тогда я лишь покрутил пальцем у виска, вызвав улыбку доктора. Я махнул на всё рукой и стал жить, как жилось. Ночью я видел мою мучительницу, смотревшую на меня сквозь сновидения, а днём продолжал рисовать её везде и повсюду.

С удивлением узнал, что работа художника может приносить очень даже приличные деньги. Бросив охрану, занялся живописью. Изображал сильных мира сего вместе с супругами и чадами, иногда подрабатывал в популярном журнале иллюстрируя фантастические рассказы. Приобрёл даже некоторый авторитет и славу.

Как-то на улице встретил своего однополчанина Виталия, лицо, которого было обезображено почти до неузнаваемости. Он поведал мне, что наша база на Кавказе подверглось нападению горских банд, и домик сапёров к чёртовой матери взлетел от точного попадания РПГ. Никто из находившихся внутри не выжил. В общем, вовремя я из армии уволился.

Спустя год мои сновидения изменились. Я стал видеть не только лицо женщины, но и помещение в котором она находилось. Сквозь её силуэт, растрёпанные в прекрасном беспорядке волосы и накинутый халат безжалостными лучами било в глаза яркое солнце. Разобрать можно было только высокие потолки, белые стены, широкое окно и голубое небо. И вот ещё что – она рисовала.

Я стал завсегдатаем вечеринок и сейшенов писателей, хотя эта публика всегда вызывала у меня смех и лёгкую тошноту. Словно малые дети они стремились поделиться с миром частичкой себя, а сделав это, впадали в истерику от любой критики своего творения. Разве нужно одобрение незнакомого человека тому, кто хочет сделать мир лучше? Делись своим талантом, а есть он у тебя или нет, рассудят только спустя годы и десятилетия.

Незнакомка из моих снов так и не попалась мне на глаза. Хотя я искал её, ох как я её искал. Спустя ещё пару лет я заделался экспертом в области изобразительного искусства и объехал почти весь мир, надеясь встретить её.

Как-то в Голландии меня даже чуть не убили ночью на улице грабители только из-за того, что я поздно возвращался в отель с одной из выставок местного художника. Меня спасла военная подготовка и старая, ещё дореволюционная иконка на груди – остриё ножа ударило именно в середину изображённого на серебряной пластинке Николая Угодника.

Однажды работая над очередной иллюстрацией в журнале фантастики, я рассказал свою историю пожилому коллеге – мужчине рассудительному, степенному. К нему вечно все бегали за советом вот и я сподобился.

– Николай, а ты поищи свою фею из сновидений не среди живых, а среди умерших. Мало ли что.

Тогда этот совет мне показался полной глупостью, но всего через неделю я им воспользовался.

* * *

– Машенка, золото моё, ты опять засиделась допоздна за своими рисунками? Или вообще не спала? Что бы сказал твой Николай, кабы был жив? Вон мешки под глазами, губы бледные и волосы в беспорядке. Спать, спать немедленно, быстрее в кровать, – запричитала тетка, махая руками на Мезенцеву.

– Лариса Афанасьевна ещё пару штрихов и всё будут готово, – сказала женщина, работая кистью. – Мне кажется, он именно такой, каким я его вижу.

Княжна остановилась напротив картины и внимательно взглянула на изображённого там мужчину.

– Странный он какой-то у тебя. Что это у него за одежда такая? Сюртук, не сюртук, брюки не брюки, да и прическа, словно у грузчика.

– Он и правда чудной, но какой есть. Принц из сновидений. Правда раньше он был в военной форме, но она тоже была какая-то необычная.

Прижав племянницу к объёмной груди, Лариса Афанасьевна жалостливо произнесла:

– Если бы не война эта всё сложилось бы по-другому. Жили бы вы с Коленькой счастливо, да детишек наживали. И чего германец этот на нас полез? Чтоб ему пусто было.

Вздохнув и утерев тайком сбегавшую по щеке слезу Мария, отправилась в спальню, напоследок ещё раз взглянув на портрет у окна. В руке женщина крепко сжимала нагрудную иконку своего погибшего мужа, с которой не расставалась ни на секунду.

* * *

Вы даже не представляете, что может сделать желание разгадать мучившую тебя загадку помноженное на n-сумму денег. Старый художник был прав, я очень быстро нашёл загадочную незнакомку среди умерших. Автопортрет её был выставлен в Эрмитаже и выглядела она там точь в точь как в моих сновидениях. Работа была искусная и изображена на ней была Мария Михайловна Мезенцева – аристократка и талантливая художница, погибшая при взятии Севастополя немцами в конце 1941 года. Заплатив кому надо, я уже через неделю знал о ней всё.

Муж Марии – Николай Мезенцев ротмистр 123-пехотного полка пал смертью храбрых в 1916 году во время знаменитого Брусиловского прорыва. Вместе с тёткой и кузинами она бежала от большевиков в Крым, а после падения власти Врангеля планировала покинуть Россию и уехать в Европу. Но не уехала. Почему? Кто знает. Княгиня Воронова Лариса Афанасьевна с дочерьми перебралась в Англию, где благополучно и состарилась, успокоившись под могильной плитой Хайгейтского кладбища, а Мария осталась в Крыму. Работала обыкновенным учителем рисования, и смерть свою встретила от немецкой авиабомбы в окружении учеников, во время эвакуации гражданского населения с полуострова.

Я был уверен, что всё дело было в серебряной иконке, которую я теперь носил. Мне её подарил мой друг Константин Никитин погибший за пару лет до моей контузии. Как-то он рассказал мне, что досталось ему изображение Николая Угодника от отца, освобождавшего Крым от фашистов. По его словам иконка найдена была им где-то на песчаном пляже.

Трагическая судьба Марии Мезенцовой, как и сотни подобных в годы Второй мировой войны стала для меня неожиданно личной. Чёрт, а ведь она не раз спасала меня! Взрыв фугаса, своевременно увольнение со службы, нападение грабителей, я уверен не были случайностью. Было ли здесь дело в моей профессии или в том, что я был тёзка её мужа? Возможно, но присутствие Марии чувствовалось теперь ясно.

Странная история, произошедшая со мной, не удивила, а скорее принесла облегчение. Жизнь сильно изменилась и я покривил бы душой если бы сказал, что мне это не нравилось. Вот только стоя на пляже где погибла женщина из моих снов и сжимая серебряный прямоугольник иконки, я совсем не был уверен стоит ли мне расстаться с ней навсегда, упокоив навеки на дне бухты, или оставить её милый образ с собой до конца жизни.

Появился канал в телеграме там выкладывать рассказы буду рандомно всех приглашаю.

Страничка ВК здесь

Канал на дзене тут

ЖИВИ внук, ЖИВИ сын, ЖИВИ брат...

Появляются видения. В них дед Никодим, который отстаивал Севастополь. В них батька Сергей, который на себя принял ярость хлористого газа. В них Саввушка, Алексашка, Володька, и Клим, которые сгинули в первое время Великой войны.

Они тянут руки - помогают ему. Вот подошел к нему Фриц, а может и Отто, а может и Ганс Хорст Вессель, и взводит курок своего МП. Трясина не дает высвободить руки, немец навел автомат.

Бога нет - так учили. А если бы и был, то все равно не услышал. Ведь средь древних лесов и болот, у него власти нет.

- mach dich bereit für den Tod, kommunistisches Schwein - Понятно все.

Смерть открывает объятия,ведь взведен курок автомата. Зажмурь глаза, но не показывай страха. Не смотри, не смотри!

Призрачные руки хватают немца за лодыжки, и тянут в топь. Они же вытягивают Сережу из нее - ЖИВИ! Ты один из девяти, кто вернется.

Сергей ЖИВ. Он прошел все пекло. Но умер тогда,когда не рассчитывал.

Он винил судьбу,предков,Богов, демонов, кого только можно. Ведь он не выполнил свою задачу - как он думал.

Артобстрел- это ад. Артем сжался в окопе в позе эмбриона. Сука! Как же хочется жить! Чаклуны атакуют позицию, за ними идет пехота - стратегия...

Выдернуть чеку из гранаты - Я не сдамся.

Мягкое прикосновение сзади, обернулся, а там никого!

- Унучак, не баися. Я абараню