Лилька
5. Москвич
В сентябре начались занятия в техникуме от Электровыпрямителя, куда Лилька пошла не осваивать профессию, а потому что не знала куда себя деть, ведь никакого конкретного плана на жизнь у неё к семнадцати годам так и не образовалось. А на Покров сыграли свадьбу.
Странная это была свадьба — иные поминки по веселью дали бы ей фору. Московские родители, когда новоиспеченный жених поведал им о своём намерении, отказались благословить этот союз, высказав, не выбирая выражений, что они думают об этом неравном браке вообще и о "невесте" в частности, и на роспись не приехали. Лилькина же многочисленная родня сплотилась вокруг скорбящей Марьи, молчаливо, но твердо бойкотируя Лильку, впрочем, делая это так, чтобы не навлечь на себя ненароком гнев девки. Молчаливое бдение за пустым столом с пузатой мутной бутылью меж тарелок с салатами, нарушили два события.
У калитки, разметав палую листву, остановился, сверкнув красно-белым лаком, огромный, едва ли не во всю длину участка, похожий на гостя из иного мира, ЗИМ. Из машины выбрался поседевший, представительный в своём сером двубортном костюме, важный до невозможности, дядя Костя. Вручил Лильке букет и долго тряс руку смущенного жениха. Выпив самогона, простецки закусил солёным огурчиком и пустился в пространные рассуждения.
—Вам, молодому поколению, — гудел дядя Костя, — Несказанно повезло с временем. Все дороги перед вами открыты, все пути. Учись, работай, дерзай! Хочешь целину осваивай, хочешь, открытия совершай. Вот в наше время... Эх! — дядя Костя махнул рукой и потянулся за бутылью. — Горько, что ли?
Молодые послушно целовались, дядя Костя с папкой пьянели. Папка кивал головой, слушая как брат вспоминает военные годы, а жених потел, чувствуя себя не в своей тарелке.
—Я ж что забыл, дурья башка! — дядя Костя хлопнул себя по лбу и полез искать по карманам, нашел какую-то бумажку, не разворачивая налил самогона, встал и торжественно продолжил: — Это от нас с Шуренкой (так и только так звал он свою тихую и незаметную супругу) подарок молодым. Путевка в санаторий. В Ялту. Море хоть посмотрите. Мы не жили, пусть хоть дети поживут. Правильно я говорю, Тимофей? — обратился он к брату, и тот опять кивал, соглашаясь, мол, да, не жили, пусть хоть дети.
Лилька бросилась целовать дядю, одновременно радуясь и думая, что сама Шуренка, прийти поздравить молодых и не подумала. Забоялась или супротив Марьи идти не захотела? Да и шут с ней.
Застолье прервал звук хлопнувшей двери. На пороге стояла постаревшая, до глаз закутанная в чёрный платок Марья. Обведя взглядом стол, Тимофея, Костю со стаканом в руке, побледневшего жениха, глаза Марьи добрались до Лильки.
—Торжествуешь, тварь? Празднуешь? — голос Марьи был тихим и безжизненным. — Убила мою доченьку, и празднуешь? Думаешь счастливый билет вытянула? Не бывать этому. Проклята ты, до рождения, матерью родной чертям отдана. При мне Сонька тебя чертям сосватала, родовых мук убоялась. Не будет тебе ни счастья, ни покоя. И этого не удержишь, и сама не удержишься. Гореть тебе в адском пламени, убийца! — Марья плюнула на белую скатерть, повернулась и вышла за порог.
—О чем она, папка? Что она такое говорит? — Лилька, как в детстве, бросилась искать защиты у отца, а он как раньше обнял её, гладя по непослушным волосам.
—Не бери в голову, доченька. Глупости это. Все будет хорошо.
—Ты, Лиля, на Марью обиды не держи, — говорил дядя Костя, когда молодые провожали его до машины. — Ей горе разум помутило. А что тебя винит, так это дело понятное. — Он коротко взглянул на жениха. — Больно рано у вас сладилось. Не по-людски. Могли бы и выждать. Вот бабы и судачат. Им ведь, бабам, рты не позатыкаешь — такой народ эти бабы. — Дядя Костя вздохнул, попрощался и уехал. А Лилька осталась стоять на обочине, глядя в след. Рядом переминался с ноги на ногу вконец растерянный жених.
Лильке открылся новый мир. Дальше, чем на картошку, в подшефный школе колхоз она не выбиралась. А тут целых три дня на поезде, и страна, такая огромная необъятная страна! Лилька и представить себе не могла эдаких размеров. И в поезде ехать ей тоже очень понравилось, все понравилось — ровный перестук колёс, мягкие сидения и вкусный чай в стаканах с латунными подстаканниками. А за окнами бескрайние поля перемежались дремучими лесами, через широкие, ленивые реки бежали резные мосты, и все это напоминало волшебный сон. Всю дорогу Лилька просидела у окна, вбирая глазами эту красоту, впервые за много месяцев ненадолго оторвавшись от своего москвича.
В море она влюбилась сразу и навсегда. Море было холодным, но прекрасным. Ранним утром убегала Лилька на пустынный пляж и гуляла, гуляла до изнеможения, вдыхая солёный ветер и слушая плачь чаек. По вечерам они с москвичом пили местное сладкое вино и ложились в прохладную, слегка влажную кровать. В номере было две узких кровати, но одна из них так и осталась нетронутой.
После всего, обессиленные и счастливые, они лежали в темноте, слушая шум моря и разговаривали, засыпая, когда серые рассветные сумерки робко вползали сквозь щели штор. Москвич читал стихи, каких не было в школьных учебниках и исступленно целовал её влажные солёные груди, пальцем обводил очертания родимого пятна, а она прижимала к себе его голову и гладила по шелковистым завиткам на шее. "Мой воробушек" называл он Лильку, а Лилька задыхалась от острой нежности и тихонько смеялась от переполнявшего её счастья, зажимая рот узкой ладошкой.
Вернулась домой Лилька другим человеком. В спокойной улыбке, плавных неторопливых движениях округлившегося, женского уже тела, трудно было рассмотреть прежнюю девчонку. Все у неё спорилось. Учеба давалась легко, на заводской практике Лильку хвалили и ставили в пример. К собственному удивлению, Лилька оказалась и хорошей хозяйкой. Счастье продлилось до зимы.
Новый год встретили в общежитии, в компании новых друзей. Весело встретили, с танцами, песнями под гитару и бенгальскими огнями. А на следующий день пришла из Москвы телеграмма с вызовом. Скоропостижно скончался дед москвича, заслуженный педагог и даже автор каких-то серьезных книг. Лилька проводила мужа до вокзала, посадила на поезд, заботливо вручив сверток с бутербродами и вареными яйцами. Назад, к Лильке, москвич не вернулся.
Напрасно ждала она, глядя невидящими глазами на падающие за окном хлопья снега. Напрасно молила, неумело, да и непонятно к кому обращаясь. Напрасно выла сквозь стиснутые зубы, катаясь по дощатому полу, прикрытому вытертой дорожкой. Похудела Лилька, почернела с лица, а когда стало ясно, что ждать без толку, скинула своего первенца, долго болела, не вставая, так, что пришлось уйти из техникума.
Думать Лилька ни о чем не могла. Голос пропал. Стоило ей попытаться что-то сказать, горький ком поднимался из груди, запечатывал глотку, душил рыданиями. В эти дни папка ходил за ней как за маленькой, кормил с ложки, мыл, выносил ведро. Чёрное, невыносимое горе навалилось на Лильку, и не жить бы москвичу, если бы не памятные те ночи с жадными губами, шарящими по её маленькой груди, и не ощущение шёлковых волос на кончиках пальцев. Не могла Лилька допустить, чтобы смолк голос, шептавший "мой воробушек", а посему страдала сама.
Любящая женщина всегда оправдает того, кого любит, и Лилька не была исключением. Не мог он её предать, бросить вот так мучиться, не мог. Это не он. А если не он, то кто? Тётка Марья. Марья виновница её страданий. Так тому и быть.
Продолжение следует
