Как из живого, богохульного, матерного Пушкина получился восковой автор «Онегина» — пустого романа про пустого человека?
Ответ короткий и жёсткий: он не скатился. Его скатили. И он сам помог. Смотри.
«Гавриилиада» — 1821. Ему 22. Он в Кишинёве, в ссылке, злой, голодный, живой. Пишет поэму, за которую его могут отправить на каторгу. Ему плевать. Он не строит памятник. Он дышит. И это самое сильное, что он сделал, потому что там нет ни грамма воска. Там чистый Пушкин — кощунник, циник, мальчишка с горячей кровью.
Потом — 1825. Восстание декабристов. Пятерых повесили. Друзья — на каторге, в Сибири. Пушкин не был на Сенатской, но он мог там быть. И он видит: государство убивает живых. И он начинает осторожничать. Не потому что трус. А потому что понял: за «Гавриилиаду» — каторга. За живую строчку — смерть. И он выбирает форму. Безопасную. Красивую. Восковую.
1831 — женитьба. Гончарова. Долги. Женился, по ходу, тоже на отъебись. Не на первой попавшейся конечно, но и не на той самой. И здесь, по-моему, ключ. Это стягивало удавку ещё и ревностью. Он входит в свет, в салоны, ко двору. Царь даёт ему чин камер-юнкера — унизительный для него. Он теперь придворный. И зависимый. Он должен быть приличным. Он не может писать «Гавриилиаду». Он должен писать «Онегина» — про аристократа, который скучает. Потому что теперь он сам такой. Скучающий аристократ с долгами.
1836 — «Памятник». «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Это уже воск. Он сам себя заливает. Он знает, что умирает, что задыхается в свете, в долгах, в ревности. И вместо того чтобы взорваться, он пишет памятник. Красивый. Идеальный. Мёртвый.
А через год — дуэль. И смерть. Вот и вся траектория: живой — осторожный — придворный — воск — смерть. Его молодой разврат — это когда живое ещё прорывается, но уже через силу. А «Онегин» — когда живое уже не прорывается, а только описывается. Пушкин не скатился в разврат как Гюго или сифилитик Мопасан. Он скатился в респектабельность. А респектабельность — это и есть воск.
Он промедлил с выстрелом, а это равносильно самоубийству.
Когда они уже подъехали к заветному торговому центру, настроение мужчины уже заметно улучшилось. Впрочем, не стоило обольщаться раньше времени. При каждой встрече с друзьями, особенно с Серегой, настроение Ильи резко подскакивало вверх, но стоило им разойтись, как буквально через минуту всё кардинально менялось. Он вновь возвращался к своему уже привычному состоянию апатии и меланхолии. Впрочем, так было давно, но только в последнее время это стало настолько явным и заметным, что даже сам мужчина не понимал из-за чего. То ли он просто на просто надевал маску в присутствии посторонних, то ли встречи с друзьями – было единственным светлым пятном в жизни, заставляющим его радоваться жизни.
— По «меге» или обычную возьмёшь? — поинтересовался Сергей, переключая рычаг коробки передач в позицию «Р», заканчивая тем самым процесс парковки.
— Я буду «мегу». Не ел уже часов шесть, наверное.
Мужчины покинули автомобиль и направились в сторону лавки. Илье даже казалось, что чувство голода, в связи с ожиданием самого вкусного блюда уличной кухни на земле, обострилось раз в сто, как минимум. Как будто он не ел уже несколько дней и первую же возможность теперь тратит на внеземной по вкусу, но такой вредный фастфуд. Внутри самой забегаловки всё было по-старому, даже персонал всё тот же. Даже запах внутри, несмотря на разнообразие блюд, которое тут продавали, был абсолютно тем же самым, как и в последних их визит, который был уже довольно давно. Кассир встретил своих постоянных, но в последнее время редко появляющихся, клиентов с лучезарной колоритной улыбкой и ломаным русским.
— Здравствуйте, друзья! Давно вы не заходили. Вам как обычно? — спросил мужчина лет пятидесяти со смуглой кожей, короткими чёрными волосами и в потрепанной тёмно-синей футболке какого-то, уже тяжело узнаваемого, спортивного бренда.
— Здравствуйте, здравствуйте! — поздоровались Сергей и Илья в один голос, а потом водитель взял бремя переговоров на себя. — Да, нам как обычно.
Следующие две-три минуты закадычные друзья провели около места выдачи заказа, продолжая обсуждать дела насущные, которые не успели обсудили в машине. Правда, недописатель слушал товарища в пол уха и иногда кивал или улыбался, когда этого требовала ситуация. Его, как будто, больше интересовала техника приготовления шаурмы, пусть и нынешний повар был чуть хуже предыдущего, пусть и не критично. И не то, чтобы Илье было плевать на то, что ему рассказывает Сергей. Это было ещё одним эффектом нынешнего состояния мужчины, при котором он начинал залипать на какую-нибудь рутину, переставая замечать, что происходит вокруг него.
Когда же они, наконец, получили свой заказ, а именно две большие шаурмы в поджаренном лаваше, мужчины прошли в небольшой закуток со столиками и расположились там, чтобы спокойно и в каком-никаком комфорте поесть. Включив режим «когда я ем – я глух и нем», что, впрочем, не всегда происходило, они вкушали еду, равноценных аналогов которой не существовало в мире. Конечно же, по их субъективному мнению. Единственное, чем прерывалось практически гробовое молчание, так это охами и ахами о том, как же это вкусно.
— Каждый раз, как в первый раз! — восторженно с набитым ртом каждый раз говорил Илья, особенно после долгого перерыва в поедании этого чуда уличной кулинарии.
А в остальном трапеза проходила в тишине, исключениями были лишь заходящими посетителями и перекриками персонала по поводу заказов. В этот момент даже голова мужчины, обычно пустая от всяких мыслей, была наполнена только восторгом от неземного вкуса употребляемой им пищи. Радости жизни, но они были настолько редки и настолько мимолетны, что надолго не задерживались в памяти и не могли составить хоть мало мальскую конкуренцию его общему эмоциональному состоянию. Да и в принципе, сложно было представить хоть что-нибудь, что могло бы переменить его настроение. Как будто его прокляла какая-то ведьма, оставив с чувством гнетущего одиночества и лишив каких-либо чувств.
Закончив трапезу, Сергей аккуратно взял тонкую салфетку, коих давали целую стопку, и вытер рот и руки, после чего аккуратно и методично сложил в несколько раз и положил в пакет, в который была завернута шаурма. Переведя дух после плотного обеда, гордый автолюбитель посмотрел на Илью и менторским тоном заговорил:
— Слушай. Я, конечно, понимаю твои чувства. Я не спорю, она та ещё сука, но… у нас на носу важный государственный проект. И ты нужен нам в полной боевой готовности, понимаешь?
— Я же не один у нас в отделе то работаю, Серег.
— Конечно, не один, но ты важное звено в нашей цепи. И я на тебя рассчитываю. Ты мне нужен в хорошем расположении духа и с работающей головой. Желательно на все двести двадцать процентов!
— Хорошо, Сергей Антонович, я Вас предельно понял. — со слабой улыбкой и отстраненным взглядом сказал Илья. — Никаких розовых соплей и отвлекающих факторов. Полная концентрация на работе!
— Я рассчитываю на Вас, Илья Игнатьевич! — с улыбкой сказал Сергей, по-дружески хлопнув приятеля по плечу.
У меня проблемы с головой. Диагностированное биполярное аффективное расстройство. Ради борьбы с ним, я решила, что заведу себе хобби выкладывать вам всякие свои творческие штуки. Обычно эти произведения написаны в состоянии мании (гипомании). Лично для меня они имеют глубокий смысл, хотя обычным людям они покажутся просто проходными рассказами. Однако, в депрессивной фазе моего заболевания хочется почитать немного слов поддержки. Да, я хочу, чтобы мне написали всякого хорошего под моими рассказами :) а кто не хочет?
Свою маниакальную фазу я стараюсь перерабатывать в творчество, но не всегда, увы, получается. А депрессивную просто терплю. Пью таблеточки, но не могу сказать, что они сильно помогают. Точнее помогают, конечно, но полностью не гасят мои фазы. Ищу разные решения и решила попробовать поделиться с вами моим творчеством. Может поможет, а может и нет, а может пошел ты (с).
Если вам интересно, то могу рассказать про жизнь с БАР (хотя, думаю, таких рассказов вагон).
Как Сергей Диковинный придумал жанр для тех, у кого нет времени
Проблема, о которой все молчат
Мы перестали читать.
Не потому, что разучились. Не потому, что книги стали хуже. А потому, что исчезло окно. Тридцать-сорок минут, когда можно сесть и не отвлекаться. Между работой и ужином. В метро. В очереди. На подоконнике с чашкой чая.
Большие романы требуют усадьбы. Им нужен вечер. Нужна тишина. Нужно вложение. А у современного человека — двадцать минут и телефон. И вот тут начинается главное.
Короткая новелла, которая когда-то была нормой, из нашей жизни ушла. Её вытеснили или «серьёзные» тома — или совсем уж короткие форматы, которые ничего не оставляют после себя. Пространство между ними опустело.
Это заметил один человек. И придумал форму, которой до него не было.
Сергей Диковинный: человек, который придумал «новеллу-перекус»
Сергей Диковинный — писатель, автор цикла «Кот-мореход». Именно он ввёл в современную русскую литературу новый жанр — новеллу-перекус. Не «адаптацию классики», не «короткий рассказ по старинке», не «мини-книга на 5 минут». А самостоятельную форму, со своими правилами, ритмом и задачей.
Идея проста настолько, что кажется очевидной — и именно поэтому её не сформулировал никто до него.
Новелла-перекус — это короткая законченная история, которую можно прочитать за один присест: за поездку в метро, за чашку кофе, за перерыв между парами. Не «отрывок». Не «глава». Не «начало серии». Целая вещь. 8–15 тысяч знаков. Тридцать–сорок минут чтения.
Название Диковинный выбрал точно. Это не обед и не ужин — это перекус. Лёгкий, но сытный. Быстрый, но не пустой. Такой, после которого не тяжело, а хорошо. И — что важно — хочется ещё.
Три правила, которые автор вывел сам
Диковинный не просто назвал форму — он сформулировал её правила. Их три.
Первое. Одна тема. Не «много всего интересного», а одна мысль, которая проходит через всю историю. В «Пяти километрах до завтрака» — дисциплина. В «Бивне» — память. В «Проверке» — что бывает, когда литература сталкивается с жизнью. Одна новелла — одна тема. Никакой размытости.
Второе. Законченность. Новелла не обрывается на полуслове. Она ставит точку. Можно не читать следующую — и это нормально. Мир останется целым. Именно это отличает «перекус» от «сериала»: каждый выпуск — самостоятельное блюдо.
Третье. Дверь. Даже законченная история оставляет одну открытую дверь — деталь, которая тянет дальше. Браслет на руке. Бивень на стене. Будильник у хана. Ты закрыл книгу — но что-то осталось.
И четвёртое — то, чего нет ни у кого
А ещё в каждой новелле-перекусе — много иллюстраций.
Это не «картинка на обложку». Это картинки внутри. В каждой из пяти глав новеллы — одна-две иллюстрации. Они не просто украшают текст — они дышат вместе с ним. Показывают тот самый миг, который слова только что описали: вот кот в тулупе на подоконнике; вот бивень мамонта, застывший над шкафом в московской квартире; вот Аменхотеп II на утренней пробежке; вот рука Алисы, рисующая угольком мамонта на стене пещеры.
И вот тут форма делает шаг навстречу совсем другому читателю.
Давайте честно: новелла-перекус стоит на полпути между прозой и комиксом. Она уважает ритм современного глаза — того глаза, который привык к визуальному. Того глаза, который умеет читать картинками. Для такого читателя текст без изображений — как еда без запаха: сытно, но не живо.
Новелла-перекус это исправляет. Она даёт и то, и другое: плотный короткий текст — и плотный короткий образ к нему. Не «иллюстрация к книге», а визуальный партнёр текста.
Это и есть четвёртое правило Диковинного, которое он не сформулировал вслух, но применил на деле: новелла-перекус — это проза, у которой есть глаза.
Цикл «Кот-мореход»: где форма показывает себя
Свою форму Диковинный применил в цикле про пятерых студентов — Алису, Лёху, Соню, Макса и Егора. У них есть старый будильник с одной кнопкой, которая выбрасывает их в разные эпохи. И есть кот-мореход — белый, полосатый, в тельняшке, который появляется всегда вовремя, говорит одну фразу и уходит.
Вот как одна и та же форма — придуманная автором — работает в разных новеллах цикла.
«Пять километров до завтрака» — про дисциплину
Ребята попадают в Древний Египет. Не к мумиям. Не к пирамидам. А к тренировке. Потому что фараон Аменхотеп II — не просто правитель. Он атлет. С детства. Каждый день. Пять километров до завтрака.
Старик Тутмос задаёт ребятам вопрос, который бьёт точнее любого меча:
— А ваш президент бегает? Молчание. — А министры бегают? Молчание.
Это не анекдот. Это диагноз. И новелла — про тело как сосуд для ума.
И тут же — иллюстрация: фараон на рассвете, ребята на песке, кот в стороне. Кадр, который держит весь эпизод.
«Бивень» — про память
Ледниковый период. Снежная степь. Неандертальцы, которые не удивляются гостям, а принимают их. Женщина молча шьёт коту тулуп. Алиса берёт уголёк и рисует на стене пещеры первого мамонта — и весь род смотрит на её руку как на чудо.
А потом — прощание. И дар: бивень. Сто килограмм. Из другого мира. Который не помещается ни в угол, ни в коридор, ни на балкон. И всё-таки оказывается дома — на шкафу.
— Повесьте на стену. — Зачем? — Чтобы помнили.
А в финале — та самая иллюстрация: бивень над шкафом, пятеро на диване, кот в тулупе на подоконнике. Один кадр — и вся новелла сказана.
«Проверка» — про жизнь, которая не по сценарию
Спор после фильма: настоящие ли были богатыри? Ребята хотят проверить. И попадают в конец XII века. Не к былинным героям — а в настоящую степь. С настоящим пленом. С настоящими половцами.
А будильник остался у хана. И если хан случайно нажмёт на кнопку — обратно уже не вернуться.
Новелла о том, что бывает, когда проверяешь историю на прочность — а она проверяет тебя.
Иллюстрации здесь особенно важны: хан с будильником в руке — образ, который страшнее целой страницы текста.
«Кот-мореход. Начало» — про корень
Девять новелл кот молчал. Девять новелл был просто котом. А тут — впервые — заговорил. Словами. И сказал:
— Я ходил под одним капитаном. Один раз. Одно плавание. И хватило на всю жизнь.
Капитан — Фрэнсис Дрейк. Корсар. Второй человек в истории, обогнувший землю. Кот был на его корабле. Был его любимцем. А потом — ушёл.
Эта новелла — корень всего цикла. Она объясняет, откуда взялся кот, откуда право путешествовать, откуда — тихая мудрость существа, которое видело слишком много.
И палуба «Золотой лани» — снова в картинках. Ветер. Соль. Сто пиратов. Кот — на самом носу, как фигура на носу корабля.
Почему форма Диковинного работает
Четыре причины — и все четыре заложены автором.
Первая — ритм современной жизни. Новелла-перекус уважает читателя. Она не требует вечера. Она требует двадцать минут. И отдаёт всё — без остатка.
Вторая — плотность. В коротком тексте нет места «воде». Каждая сцена работает. Каждая фраза важна. Диковинный выжимает максимум смысла из минимума знаков — и это осознанный приём.
Третья — послевкусие. Хороший перекус заканчивается не сытостью, а желанием. «А что там дальше?» Новелла закрывает историю — и открывает дверь. Читатель уходит с вопросом.
Четвёртая — глаза. Новелла-перекус умеет показывать, а не только рассказывать. Иллюстрации — не украшение. Это вторая половина языка. Текст плюс образ — и получается форма, которая говорит с читателем сразу двумя способами: словом и картинкой. Проза с глазами. История, у которой есть лицо.
Что можно сделать из новеллы-перекуса
Диковинный показал гибкость формы на своём же цикле:
цикл — про одних и тех же героев в разных эпохах;
разные эпохи с одной сквозной темой;
разные темы с одними героями;
большой роман, собранный из десяти-двенадцати перекусов — как из кирпичиков.
Читатель может начать с любой новеллы. Она закончится. И захочется ещё.
Кому это нужно
Тем, кто разучился читать — и хочет вернуться. Тем, у кого нет времени — и есть двадцать минут. Тем, кто устал от «многосерийных» историй. Тем, кто любит мысль, а не объём. И тем, кто давно вырос из комиксов — но не разучился смотреть.
Новелла-перекус — это не «лёгкое чтиво». Это лёгкая форма для серьёзного содержания. Каждая новелла — с иллюстрациями, как маленький рассказ в картинках. Диковинный придумал её первым — сформулировал правила, назвал жанр и показал, как это работает.
Она не заменяет ужин. Она напоминает, что есть — тоже удовольствие. И делает его доступным каждый день.
Сергей Диковинный — автор цикла «Кот-мореход», создатель формата «новелла-перекус». Первый в современной русской литературе, кто вывел короткую новеллу в самостоятельный жанр — с собственными правилами, ритмом и задачей. И первый, кто дал этому жанру глаза: в каждой новелле-перекусе — текст и картинки, идущие рука об руку.
Сергей Диковинный пишет для тех, у кого нет времени
Как я её любил! Весь мир содрогался от моей любви! Эрекция держалась сутками лишь от одной мысли о ней - о приятной и сладкой близости.
Правда, тогда я ещё был в мире... - это сейчас мир уже находится во мне, потому что я впитал его в себя.
А тогда всё было иначе. Я страдал и радовался одновременно - лез на рожон везде и всюду и был лёгкой добычей для всякой нечисти.
Но как безумно я был влюблён! Кровь играла в жилах от наивности и невежества, от самоуверенности и невинности - я созрел для ревности и страсти! Меня уже можно было приносить в жертву,что и произошло.
А кто она? Разве это так важно? На её месте могла оказаться любая другая, как и на моём, кстати. Я просто созрел - как фрукт, как овощ - как животное, готовое делать детей и получать причитающееся ему удовольствие - сдавая свою энергию в никуда и становясь почётным донором.
Вот, и в Генделя тогда я проник - в эти звуки и вибрации - прочувствовал глубину, которой не было на самом деле. Какая глубина может быть в ритуале?
Какой-то "левый" концерт для двух виолончелей без оркестра на шипящей и запиленной пластинке - рок'н'ролл вперемежку с джазом. Но главное, это был р и т м - ритм барабанов с железом...
И воющий, пилящий, дребезжащий звук - дух того времени завладевал так пространством этого мира!
Я тоже был тогда в этом мире - до того момента, когда мне вдруг удалось наконец-то вывернуться наизнанку!
Герой использует все уловки и защиты — остроумие, ум, агрессию — чтоб только контролировать ее — но не подпустить. А мысль о восстании является аппендиксом и попыткой выплеснуть свое отчаяние на окружающих.
Паланик не может заглянуть в себя — он сам до конца ещё не понимает, кто он.
Тренер стал вторым для меня отцом. Он был очень мудрым и опытным человеком — всегда беседовал со мной на любые темы. И вот как-то из ряда вон выходящая вещь — я захожу в зал, мы беседуем и он вдруг начинает надо мной подшучивать. Я пытаюсь вспомнить и перебрать, что я сделал не так, но потом понял, что в тот момент в зал вошёл тренер по другой дисциплине.
Эгоцентрики не видят людей вокруг, тогда как спорт изначальное место для таких.
