«Ну-с, снимайте бурнус», начнём. Дело было не то в вагоне, не то в голове, не то в Москве, которая, как известно, штука многолюдная и тёмная.

Плацкарт. Коммуналка на колёсах. Казанский вокзал — концентрат Москвы: если бы город умел срать, он бы срал именно так. После болтанки по первопрестольной Москва достала. Почему не люблю Москву? У меня нет нужды любить этот город. Она не так плоха: церковь из развалюхи, кафе в Парке Горького, газоны, дешёвое метро. Немецкие друзья восхищались. Я тоже вижу. Но говорить хочется только о грязном, душном, неудобном, пошлом. Мне нехорошо в Москве. Но если бы знать, что навсегда, — может, полюбил бы. От безысходности. Как любят жену, которая пилит, но кормит.

Питер тоже не люблю, но по-другому. Центр создаёт иллюзию открытых дорог, а на деле это прогулки, которые убивают вечер и ничего не оставляют. В центре можно выйти молодым, а вернуться стариком. Он обещает статус: ты петербуржец. И этой ментальной регистрацией человек заменяет поиск смысла. Белые ночи сменят полярные зимы, крыши заточат лезвия, жёлтый цвет домов окажется пятном. Депрессия в Петербурге — страшная вещь. Ночью заблудишься, увидишь бездны подворотен, тьму Невы, мосты, которые шепчут. Вспомнишь Достоевского. Монстры разинут пасти. Захочется покинуть центр, но будет весна, обострение, мосты разведены. Питер — город, где страдание стало профессией, а профессия — страданием.

В поезде проще. Внизу — парень с намечающимися морщинами и кучей беляшей. Безэмоциональный. Пьём чай, он сам предложил. Вкус — давно. Но я изображаю восхищение. Ему приятно, мне не жаль. Спрашиваю, что делает по выходным. Он не может ответить. Живёт с родителями, хотя давно за тридцать. По выходным делает что скажут, а потом тупит в ящик. Бедняга. Всплывает Бьюдженталь: Джордж, тридцать четыре, живёт с родителями, не имел друзей, работал на подсобных. Не отсталый, не больной — социально неразвитый. Был ли он жив? Есть ли у него «Я»? Или только привычка, что кто-то старше решит за него?

Парень раскалывается. Приехал в Москву попробовать устроиться, но пошёл к старой знакомой. Её дома не было. Написал длинное письмо и бросил в ящик. Вот причина. Думаю, ему повезло, что не столкнулся. Домыслил бы то, чего нет. Мужчины любят иллюзии в романтику. Оставляю лицо заинтересованно-бесстрастным. Парень, тебе легче без бабы. Жаль, не понимаешь. Спрашиваю: что будет, когда родителей не станет? Уходит в себя. Не думал. Смотрю в окно и молчу. Он будет у меня ЧЕЛОВЕКОМ. Всё-таки тварь божия, хотя социально неразвитая. Женьшень — корень человека, из которого он пока не пророс. Зона комфорта. Грибница начинает давать грибы, если её напугать: перепад температур, влажности — и она отчаянно размножается. Может, поэтому с будунища тянет на отчаянный секс.

Достаю самоучитель китайского и прописи. Учить не так сложно. Первое: не считать сложным. Просто со своими заморочками. В русском тоже муть: -ться vs -тся. Информации никакой, одни чернила и бумага. Жаль, английский убил эсперанто. Второе — тона. Одно «и» четырьмя способами — разные иероглифы и смыслы. Китайский — конструктор ЛЕГО. Устойчивые комбинации. Единого китайского нет, есть группа диалектов. Надоело ассоциировать людей с картами — буду с иероглифами. И писать прописи. И придумывать мнемоистории.

Сосед заинтересовался. Объясняю. Прощупываю не глядя. Скоро говорю только один. Он слушает внимательно, хотя скорость восприятия отстаёт от моего речитатива.

Последний козырь — японский городовой. Слово КАМИ. Кадзе. Священный ветер. Кто-то плыл в Японию с мечом и очень плохими намерениями, но поднялся священный ветер и разметал флот. Забавно видеть это слово на японских тачках. Ветер — он и в Китае ветер, и в Японии. КАМИКАДЗЕ. Смысл прост: упростить написание в составе комбинированных иероглифов. Плавно перехожу к бусидо и ронину: «блуждающие волны» + «человек» = странник. Деклассированный самурай, потерявший покровителя. Или свободный воин. Свобода — это когда тебе уже нечего терять, кроме себя. Очень японская мысль. Очень наша.

Пока пишу, напротив садится крепкий мужик в ти-шорте. На футболке иероглифы. Всматриваюсь. Полгода курсов японского дают себя знать. Японский и китайский отличаются больше, чем русский от английского, но иероглифическая письменность осталась. Вот иероглиф СИЛА. Проговариваю вслух. Собеседник включается. Мастер по какому-то ДО. Карате-до, тхэквондо, дзюдо. Не уловил. Рассказывает про Японию, лицо без эмоций. Хотя в голосе — однозначно. Он собирается на выход, записав книги: «Путь бесхвостой птички», «Японский для души», «Записки гайдзина». Оставляет емейл. Я засовываю куда-то и теряю. Жаль. Хороший иероглиф подарил. СИЛА. Почувствуй силу, Люк Скайуокер.

У китайцев есть 214 базовых иероглифов. Не алфавит, но мне так проще. Из них выводятся остальные. Протоязык. Часть используется, часть нет, но все — основа системы. Классификация. Таксономия. Не таксидермия.

До. Дао. Путь. У японцев путей — к бабке не ходи. У китайцев это почти религия. Суть учения Лаоцзы: высшее благо через познание Дао. Познание через неделание. Бедствия людей не столько от того, что не сделали нужное, сколько от того, что делают ненужное. Если бы соблюдали неделание, избавились бы от бед. Дао — неведомая штука, из которой всё. Аналог в поп-культуре — Сила в «Звёздных войнах». Даосы утверждают, что могут ощущать возмущение в Силе Дао. Дао не имеет имени и формы. Пронизывает всё. Человек, идущий к Дао, сливается с сущим и становится джедаем. Уходящего из Дао мир начинает мучить. В буддизме Дао иногда определяли как пустоту, шуньяту. Ещё есть Дэ — реализация Дао в человеке. Дао всё рождает, Дэ взращивает, доводит до совершенства, но не извлекает профита. Можно просто запомнить: следование Дао. И не забивать голову. Дао — это не путь, а отмазка для тех, кто боится выбрать. Но красивая.

Если долго сидеть на берегу реки, можно увидеть, как по ней проплывёт труп твоего врага. Труп. Проплывает труп твоего врага. Круто. Блин, как высидеть-то? А если врагов нет? Тогда их нужно придумать. Удобно.

Пора спать. Итог дня, иероглифы и ассоциации:

ЧЕЛОВЕК — номер 9, две черты.

СИЛА — номер 19, две черты.

ПУТЬ — неэлементарный иероглиф, левая и правая части. Левая: делать шаг и останавливаться. Правая: голова, главный. Вместе — двигаться по главной дороге. Путь-дорога.

Дао — музыка.

Дао — первый звук. Последний звук.

Дао — музыка пути. И путь в музыке.

Дао — музыка вечности. И вечность в музыке.

Дао — первый и последний шаг к Богу. И не к Богу.

Дао музыки — вечный путь к горизонтам. Дао — музыка за горизонтами.

Дао музыки — небесная воля, высшее состояние бытия. Чистое состояние небытия.

Дао музыки — вечное стремление к священному звуку. И вечная скорбь по недостижимому.

Дао музыки рождается в тишине. Дао музыки умирает в тишине.

Познать Дао музыки, слиться с ним — смысл, цель и счастье жизни.

Призрачно всё в этом мире бушующем.

Есть только ПУТЬ — за него и держись.

Есть только ПУТЬ между прошлым и будущим.

Именно ДАО называется жизнь.

ТРУП — номер 44, три черты. Нужна сильная ассоциация. Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: «Тятя! тятя! наши сети притащили мертвеца». Тянут, тянут мертвеца. Ламца-дрица. Гоп-ца-ца. Что-то не выходит каменный цветок. Нужно злее. Чтобы запомнить, нужна эмоция. Но злость — плохой учитель. Пусть будет маска чиновника с уродливым носом. Карьера Артуро Уи, которой могло не быть. Вместо лица — маска. Юриста. Обслуга, не созидатели. Закон, что дышло. Но всё преходяще.

Вот и всё. Дальше — тишина, трамвай, труп, Дао и лёгкое сексуальное постукивание в дверь.