Серия «В полях»

Одно из них было там. Но это не точно.

- Надо просто его найти. - сказали мне.
Я с сомнением смотрела на стену камыша, под которым уже начиналось чавканье ям под ногами, перемежающееся с кочками. Это открытие охоты было встречено при полном параде - с ружьём и рюкзаком за спиной, во всех маскировках и патронташ на поясе. Во всём этом хотелось лечь и полежать на краю болота, а не вот это всё. Мы шагнули за границу камышей.

Болото под ногами не подвело - оно топырилось кочками и подставляло ямы, в которые нога проваливалась по колено. Камыш сменился травой, народное название которой вспомнилось как только пальцы коснулись узких листьев - мудорезка. В приличном обществе именуемая осот острый. Но суть от этого не менялась - руки моментально покрылись тончайшими порезами, а звенящую тишину вокруг нарушили сопение и тихий женский мат. Ямы становились глубже, чавканье нажористее, но озером всё ещё не пахло. Группа ушла вперёд, я же остановилась, чтобы передохнуть.
- Сюда! - донеслось из зарослей проклятой мудорезки, перемешанной с камышами.

Несколько дней тишины и покоя. Поля, раскинувшиеся вокруг, когда-то бывшие покосами, а теперь совершенно заброшенные. Взлетающие из-под ног перепёлки и косули, мелькнувшие вдалеке, чтобы неспешно отойти в заросли кустарников. Околки, сплошь покрытые переплетением тропинок и днёвка барсука на обочине уже почти незаметной колеи. Закаты, рассветы и утренние туманы, обнимающие тебя со всех сторон. Уводя звуки и краски в полутона. Косяк журавлей, пролетающий над головой, когда небо набрало темноту и видимый только силуэтами, пламя вечернего костра и тот самый шулюм из афганского казана.

За эти несколько дней стирается накопившаяся усталость, суета будней и теряется счёт времени. Ты стоишь на краю поля, растворяясь в этих просторах и в эту минуту кажется, что сам становишься тишиной.

Господа, которые крайне не одобряют охоту - это ваше право, но на крайности в комментариях идти не стоит. Просто хуёв в панамку насовать, это всегда пожалуйста, у меня их много и вполне вместительных.

В лагере училась стрелять с правого плеча, так что это "сфотай меня, как будто я тоже охотник".

По доброй традиции, перед отпуском гора работы из большой переросла в гигантскую и непреодолимую. Так что в подъехавшую машину я впала в почти бессознательном состоянии, остекленевшими глазами глядя в лобовое стекло на бегущую под колёса дорогу. "Утка!" - доносились голоса со стороны, пытавшиеся вывести женщину из комы. "Утка." - соглашалась я безучастно. Обнимать берёзку уже не хотелось, так же как и глядеть в любую из простирающихся вокруг далей. Хотелось лечь и сдохнуть посреди всего этого великолепия.

Беглый осмотр вечером показал, что почти все утиные озерки пересохли, а не дырявые болотники есть только у меня. Что предопределило мою дальнейшую роль на охоте и называлась она "лиса охотничья, подружейная".

Я привязывала и отвязывала в водоёмах подсадную утку, бегала за подстреленной добычей, периодически гавкала и спала. Последний фокус удавался мне особенно хорошо. Устроившись под кустом, в болоте, под деревом, сползая щекой по спинке сиденья, головой на кочке, свив гнездо из ветоши в машине посреди ружей и посреди роя комаров - везде через минуту раздавалось мерное посапывание.

Весенние комары были злыми, голодными и мелкими. Это вам не городские авианосцы, вальяжно подлетающие к жертве и сначала разглядывающие её на предмет должной упитанности, а потом придирчиво выбирающие место укуса. Крошечные твари, целиком состоящие из хоботка с зубами и крыльев, набирали разгон издалека и старались сразу откусить кусок побольше. Они сколачивали эскадрильи, чтобы тараном пробить защитную сетку, а с другой стороны уже отгрызали кусок воротника, добираясь до шеи. Прокладывали партизанские тропы под очки, норовя сразу вцепиться в глаз, или хотя бы откусить нос.

На утро просторы разглядывал один наглухо заплывший глаз, а с другой стороны оттопыривалась опухшая щека. Всё это великолепие венчал увеличившийся в два раза нос-картошка в красных точках, способный украсить даже самого матёрого алкоголика. Просторы начали покорять душу и суета города постепенно отступала.

Из зарослей выходили косули, которые не особенно торопясь, исчезали в других зарослях. Дважды мимо проносился заяц с исключительно пушистым хвостом и тетёрки по привычке ловко прятались на деревьях, засунув голову за ствол и оставив на виду жопку. Над лагерем в одну сторону курлыкали журавли, в другую сторону парами летели лебеди, а на брезенте грелась ящерка.

Единственное, что нарушал покой в душе - это снова сломавшаяся на телефоне камера, из-за чего пришлось фотать на старый телефон и большая часть прекрасного оказалась размытой и смазанной. Так что единственной желанной добычей представлялись починятели из лицензированного кружка "очумелые ручки", которые на пятый раз клятвенно заверили, что теперь-то уж всё сделано на века.

Четыре дня покоя, сна, пуляния клещей в окно и поедания шулюма из утки, способно из любого одичавшего человека сделать вполне приличное существо. Так что держите тоже немного релакса, выбивающегося из привычных всем шашлыков и дач.

P.S. На утро после возвращения, взгляд в зеркало убедил, что с макияжем можно не заморачиваться - пока исправлять было нечего. Всё оказалось безмерно прекрасно и я отправилась на расправу к сертифицированным ремонтёрам телефонов. Дежурный в ужасе посмотрел на вопящую гарпию со всё ещё опухшим и обглоданным лицом.
- А вы кто? - осторожно поинтересовался он.
- Я была у вас уже пять раз! - взвыла я в ответ и высказала всё, что накипело.
Он клятвенно обещал, что любить телефон они будут всем своим коллективом до тех пор, пока он не станет как новый. При этом осознавая, как отсутствие приличной камеры влияет на внешность женщины. Я на прощание пообещала пожизненный эцих с гвоздями. Один на всех, если соврут и на этот раз.

P.P.S. Из-за почти полного отсутствия связи - если кому-то не ответила в телеграм, маякните там. Я не со зла и не игнорю, просто выпала из цивилизованной жизни.

Утки нажористо пахли тиной, рыбой и тем самым запахом дичи, который наводит окружающих на мысль, что здесь готовят кого-то давно почившего, похороненного и только что эксгумированного. Поэтому в рецепты вносились поправки, призванные если не замаскировать запах, то хотя бы отбить нюх у едоков. Гости, непривычные к ароматам дичи, щедро сдобренной чесноком и специями, зеленели лицом на пороге и норовили непривычно рано откланяться. Потому что внезапно вспоминали про неотложные дела и только что прихворнувших родственников, мы же ели добычу в промышленных масштабах. Не пропадать же добру, добытому нелёгким охотничьим трудом и специфический запах уже нами воспринимался, как нечто само собой разумеющееся.

До тех самых пор, пока я не попала на охоту за компанию и по чистой случайности, уже во взрослом возрасте. Совершенно неожиданно шулюм из селезня, сваренный в котелке, не вонял ни рыбой, ни тиной и никак не намекал на тот самый ядрёный и слезовыжимающий "запах дичи", к которому я привыкла в детстве. Допрос всех подвернувшихся под руку охотников, в попытках выведать породу тех самых вонючих уток, привёл к пожиманию плечами и предложению вспомнить их в лицо. Вердиктов оказалось два - или это были чомги, или разделывать уток нужно не через энное количество времени, радуя изобилием потрохов, перьев и бегающих вшей ни в чём не повинных домашних. А по принципу "настрелял - разделал", заодно охлаждая охотничий азарт мыслью об обработке.

Чуть позже в охоту втянулась и я сама, только в исключительных случаях появляясь дома с добычей, оставленной в пере или шкуре. А осматривая кухню, всё ещё не подросшую с тех времён, мы так и не смогли понять, как там сорок уток обработали и в перьях не утонули.