Серия «Ташла (Самарская обл.)»

В элеваторах сушили собранное зерно. Перемещали зерно с места на место, чтоб во время прения от собственного тепла оно не воспламенилось. Когда комбайнов еще не было привозили снопы и кидали их в молотилки, называвшиеся у нас лубогрейки (не помню были они паровые или на бензине). Надо было постоянно эти снопы сверху закидывать в лубогрейку. Представляете, вам 2-3 человека снизу подают снопы, а вы один суете и суете, пока молотилка молотит. Один устает сильнее всех, а остальные как подсобники.
После появления комбайнов надобность в гумне на своем участке отпала, и колхозники на этих местах стали картошку сажать. Бывало, уже после переезда в город, мы ехали в деревню, и с собой брали картошку. Даже картошки порой в деревне не было!
Бывало такое: дядьке с тетькой на работу в свинарник идти, а есть нечего. Тетка в ларе сгребала веником остатки муки. Собранное засыпали в кипящую воду, чтоб не было комков. Получалась вареная жижа, типа киселя, называемая затирухой. Ей завтракали и шли на работу.
Пища доставалась с большим трудом. Потому в деревне недоеденный хлеб в мусор не выбрасывали.
Ташлинский овраг в верховье делился на два рукава. Один шел на небольшой в 7-8 домов колхоз Красное поле. Помню, как Краснопольский пруд ушел в половодье. Смыло всё к едрене-фене и пришлось перестраивать.
За Ташлой был еще один небольшой поселок Болото, тоже со своим колхозом. На Болотненский пруд шел второй рукав. В последствие три колхоза объединили в один Ташлинский.
На Болоте недалеко от пруда жила моя бабушка. С одной стороны пруда были калды свинарника, где у меня дядька с тетькой работали. С другой стороны пруда через плотину дети купались. С одной стороны свиньи, с другой люди. Навоз, грязь - почему и называлось Болото.
После работы на пруду возле свинарника почти все мужики ставили верши (по-другому "морды"). Колоду притащишь и используешь как лодку, веслом гребешь.
Подплываешь к торчащему колышку верши, смотришь вокруг: если соседей мало можно и чужую проверить. Бывало приедешь свою проверить, а уже пусто. Коммунизм же - все общее. Вроде нельзя, а подворовывали друг у друга.
На свинарнике колхоз выполнял план, отправляя мясо на комбинат. Даже не знаю сколько из этого мяса в колхозе оставалось.  В самой калде свинарника стояли деревянные корыта. А старые нефтяные трубы использовали для поилок-кормилок. Рабочие вынимали трубы, резали по-вдоль и в деревне продавали. 
В один день подхожу к плотине. С одной стороны - откос оврага, с другой стороны вдоль плотины дорога вверх поднимается. Смотрю, десятки свиней вырвались из загона калды и летят на меня толпой вдоль берега. А свиньи – это не лошади, плотно идут и никак между ними не проскочить. Я маленький навстречу иду. Машу им: "Эй! Куда?». Даже испугаться не успел. И тут подбежал брат с лопатой и стукнул передней свинье по боку. Они повернули на плотину, до меня не добежали. Только потом осознал: если б он не ударил свинью, они меня затоптали.
К концу 1960-х свинарник исчез. У кого была возможность держали свиней в личном хозяйстве. Помню одной зимой, когда мне было лет 6, наша свинья должна была опороситься. Бабушка пошла кормить ее толком непромятой картошкой. Свинья начала есть и картофелиной подавилась.
Мороз стоял сильный и дохлая свинья замерзла. Мы затащили ее в избу и с дядей стали пилить двуручной пилой. Распилили скотину пополам, бабушка опилки собрала и из них сделала пельмени.

Хозяйство Ташлинского колхоза было вполне самодостаточно: коровник, свинарник, конюшня, маслобойня, поля, своя техника, сельмаг. Кто работал – был вполне обеспечен по тем меркам.
Был ГосСнаб, ГосПлан, где все есть на бумаге и в цифрах, а в реальности, если у колхозника отобрать скотину – прожить будет невозможно.
До введения денег в качестве оплаты труда начисляли трудодни. На нормальных должностях платили 1 трудодень, подметальщику могли и 0,5 поставить. Более ценным работникам типа механизаторов ставили от 1,2 до 2 трудодней.
В конце года после уборочной считали сколько зерна оставили себе, и сколько это приходит на трудодень. Помню в деревне пацаны лет двадцати возили землю на телеге-самосвале (у нее донышко отцепляется), ровняли дороги. Как раз ровняли у дома моей бабушки. И парни хвастались: «Ух, в этом году хорошо: на трудодень 200 грамм зерна, картошки 100 грамм»
Отец друга работал механизатором, зарплата хорошая была. Друг у него махорку и деньги подворовывал, когда они появились. Первые деньги в деревне стали платить ближе к середине 1960-х после Хрущевской денежной реформы, вот тогда друг первый рубль у своего отца и спёр.
Председатель колхоза жил лучше, чем рядовые рабочие. Наш председатель был хороший, его очень уважали. Когда сеяли горох он для детей выделял участок, куда можно прийти и рвать. За всеми детьми же не уследишь. Так у нас появился небольшой треугольник с горохом, где нас никто не гонял. На велосипедах или пешком приходили и не боясь набирали, ели. Для детей это лакомство было.
Председатель разрешал колхозникам  после уборки подсолнечника приезжать и бить себе семечки. Комбайн полностью поле не убирал, оставалось много оставленного или сваленного подсолнечника. Люди шли за комбайном, набивая себе мешки.
В Ташле маслобойка была. Сначала обдирочной машиной обдирали семечки, хоть и не на 100%.  Пресс работал вручную: деревянные винт и бочка. Туда мешками засыпали семечки. В бочке щели, под бочкой корыто. По кругу ходили рабочие и сдавливали семечки, крутя винт. Масло в корыто прямо текло. На выходе из отходов получался по-городскому жмых, по-деревенски колоб. На этот колоб потом карасей в пруду ловили, бросая верши.
До 1960-х еще косили пшеницу серпами. Собирали в снопы, вязали. Потом снопы устанавливали в копны стоймя, чтоб зерно высохло. У каждого хозяина было гумно (утоптанная площадка, окопанная каналами типа арыков, чтоб вода уходила). Вот на этих площадках цепами зерно из колосьев выбивали. Провеивали: лопатами подбрасывали, легкая шелуха отделялась ветром, а тяжелое зерно просто вниз падало.
В то время весь советский союз собирал примерно 60 млн центнеров зерна, а если 25 млн центнеров это вообще громаднейший урожай. А сейчас одна Россия 130 млн центнеров урожай собирает.
Раньше 20 центнеров с гектара это невообразимая величина. 10-12 хорошо, 15 отлично. Сейчас в РФ 30 центнеров норма. В то время было больше потерь, техника менее производительная. Удобрений и различных сортов сельхоз культур не было. Осенью без всякой посадки обратно всходило 10% зерна.

Однажды, лет в 16, весной на Масленицу у меня были каникулы. Уже не холодно на улице. Решили с дядькой к празднику запрячь тройку лошадей.  Он свою рабочую лошадь с дровнями оставил дома. Приехал с другими дровнями на молодом, толком необъезженном жеребенке. Хотел дядька его объездить, чтоб жеребенок привык, а потом поехать на конюшню за третьей лошадью.
Днем в основном на лошадях работали, а на ночь оставляли конюху — он их кормил, поил, как положено, и лошади отдыхали.
Поехали. Дядька спереди на жеребенке неторопливо трусил, а я на его лошади сзади. Его рабочая лошадь норовистая, никогда не была взнузданная. Не любила сзади ходить, неожиданно как поднялась и понесла меня вперед. Я думаю, сейчас дядьку задавит нахрен. Рулю вправо, объезжаю дядьку. Пока обгонял, его лошадь тоже взбеленилась и понеслась.
В конце деревни, на подъёме, был выезд на дорогу в сторону села Мусорка. Я думаю: «Сейчас меня расшибёт!». Пытаюсь остановиться, но бесполезно. Направил дровни вправо на забор – и лошадь наконец остановилась.
Я поднялся с дровней, успокоил ее. Сел обратно и лошадь снова понеслась. Я «тпру-тпру», но какой там, бесполезно. Меня в обратную сторону несет в другой конец, а там — тоже западня: овраг. Чем дальше едем, тем быстрее. Еду мимо церкви, смотрю: дядька своего жеребенка в церковную ограду направил.
Меня несет в обратную сторону, упираюсь ногами в доски, направляю лошадь на омёт. Останавливаемся, так дело не пойдет. Взнуздал лошади удила в зубы и поехал.
Приезжаю — дядька уже там, без лошади. Он смотрит на меня и спрашивает: «Че это такое?». А у меня все лицо в крови!
Оказалось, у меня дровни были не те — оглобли коротковатые. Лошадь, когда в галоп пошла, стала бить об передок телеги задними копытами. Разбила себе копыта до крови и меня ей забрызгала. Дядька потом недели две на другой лошади работал.
А теперь дядька рассказывает: «Я слез и  хотел взнуздать жеребенка, только взялся и он как рванул без меня. Иду по селу, искать лошадь, убежавшую вниз перед церковью. Вдоль забора увидел то ли в землю вбитый столб, то ли пенёк и вдоль него дровни – да хорошие какие! Правда с одной оглоблей. Думаю: «надо будет позже приехать и забрать их себе». Прихожу в конюшню пешком, а мой жеребенок с одной оглоблей бегает.
Он, убегая, залетел вдоль забора, в этот пенек дровнями ударился, вырвал одну оглоблю и так вернулся в конюшню»
В итоге затею с тройкой лошадей пришлось оставить.

В 1950–60-х годах в Ташле, дома у бабушки, жилось очень бедно. Изба–четырехстенник. Из мебели – изломанная самодельная кровать, вдоль стены скамейка и два стола: один под божницей, другой – напротив. Печь стояла с левой стороны от входа в комнату, возле нее сундук.
Дальше за печкой у окна располагалась «голландка», на которой готовили еду. За голландкой типа кухоньки, где стояли ухваты, посуда, чугунки, большая кочерга для поправки дров. Кастрюль не было.
При входе в дом были холодные сени. Схема примерно одинаковая как и во всех деревнях.
В домах Ташлы первый электрический свет появился приблизительно в 1960 году. Раньше так и говорили "свет", потому что электричество только освещение и давало. В деревенской избе висела максимум одна лампочка. Не было как в городе 0,5 кВт спиралевой электроплитки, на которой все готовили: первое, блины жарили, котлеты. Такая плитка до сих пор живая, хоть и куплена в начале 1950-х.
Первый год в деревне ставили столбы: протянули провода и питались от дизельной электростанции, что в центре села рядом с магазином. Внутри электростанции, расположенной в избе, шумно, грязно, запах солярки, мазута. Она работала, примерно, с 6 утра до полудня, и с 6 вечера до полуночи.
Представьте себе, какая радость была, когда в первый раз включили лампочку! До этого всегда темно, особенно, зимой, когда ночь длинная и день короткий. Одна лампа керосиновая на столе стояла.
Тетка уроки делает, и лампа освещает вокруг нее, а все углы темные. А как свет появился – сразу все углы осветились, такое приподнятое радостное состояние.
Через год уже подвели центральное освещение не от дизельной станции, а от сети. Хоть приборами никакими не пользовались, зато свет есть и спасибо. Сейчас кажется: да что там свет – обыденность, в каждом доме есть. А тогда для нас это было нечто новое.

Бабушка Маша жила в последнем доме на краю Ташлы. Однажды у меня на пальце появилось что-то типа бородавки. Неприятно, мешает. Люди в деревне знали, что бабушка занималась знахарством, проводила обряды. Ей доверяли решение разных проблем со здоровьем, и меня к ней направили:
- Да вон иди к бабушке Маше, она заговорит
Пришел к ней. Бабушка что-то пошептала, завязала шерстяную нитку на мою руку и сказала:
- Нитку не снимай, ходи с ней , пока сама не потеряется
Я не помню сколько с ниткой ходил, но потом смотрю - нитки нет и бородавка исчезла.
Казалось бы, в деревне люди более суеверные, и за неимением образованных врачей, психологов ходили лечиться к знахаркам. Тем более кому-то же помогало. Но и в городе, имея альтернативу, люди не чурались магии и старались использовать любые методы.
В начале 1970-х моя мать была в фаворе у начальника организации. Его сынишка лет 6 заикался - испугали его. Мальчику пора было идти в школу, но дети над заиками смеялись. И насмешки могли еще сильнее усилить заикание.
При мне мальчика приводили к нам в квартиру, сажали на стул. Моя мама накрывала его темным платком, и вокруг ходила, молитву читала. Молитвы у нее были на все случаи жизни. После трех ритуалов мальчик перестал заикаться.
Объясняли в то время подобную магию тем, что, произнося определенные слова в строго определенном порядке, мы произносим код. Код, неизведанным образом влияющий на живое через вибрации звука, способен изменять свойства материи
Впрочем, хотя «после» не обязательно значит «вследствие», обряды зачастую помогали. Как минимум обращавшийся получал заботу, и ощущение контроля над ситуацией. И знахарки при мне в то время денег не брали, не старались нажиться на доверии.

В начале прошлого века в Ташле жила девушка. В 1917 году, по деревенскому приданию ей приснился сон, что за Ташлой в овраге лежит икона. Собрались люди, пошли к оврагу, стали копать и нашли икону. На месте находки забил родник. В советское время этот родник закопали, и он не действовал.
Когда я уже был постарше на задах в конце деревни жили две бабушки-старушки. Как их называли "келейные". Потом я узнал, что одна из этих келейных - девушка, которой сон про икону приснился. В конце 1960-х еще живая была. Потом я не знаю, куда делись эти келейные — либо умерли, либо уехали.
Жили они в доме моего деда, оставленном после его ухода в примаки. Этот домишко размером с баню даже не из бревен, а из слег - толстых деревяшек диаметром 5–15 см. Их обычно использовали, чтоб участки огораживать. Прожилины для забора из них делали.
Комнатушка была очень маленькая, с крошечным окном. Печка занимала половину пространства, стола, возможно, и не было. Жили в простых, тяжелых условиях, как в келье.
Старые люди верили в бога. В церковь ходили с десяток старух, заставших еще царскую власть. Молодёжь же религия почти не интересовала, да и времени не было: с 15 лет начинали работать в колхозе наравне со взрослыми.
У меня от церкви преимущественно негативные воспоминания. То одна бабушка, то другая тащили в церковь. Детей в основном водили на причастие. С утра пораньше поднимут, особенно, если поздняя осень, то сыро, темно. Ведут в храм, а ты спишь на ходу. В церковь придешь - тоже темно, электричества не было. Старухи во все черное одеты, закутанные в платки стоят молятся. Обстановка, когда невыспавшийся гнетущая вгоняла в подавленное состояние: пара свечей горят, а в целом темень.
В Ташле раньше людей хоронили прямо на территории церкви. В начале 1960-х прошел очень сильный ливень. Овраг вдоль храма промыло дождями так, что оттуда выплыли долбленые гробы. В одном гробу мальчишки нашли целую свинцовую пулю. Церковь 18 века постройки и в то время, видимо, лесопилок не было. Проще было свалить дерево и продолбить цельный гроб.
Страха в детстве эти гробы не вызывали, и для мальчишек были более интересны, чем утренние походы в церковь по принуждению.