Серия «Конфабуляции»

Да, есть в моей биографии такой постыдный эпизод – участие в налёте и хищении государственного имущества. Сейчас я, разумеется, этим совсем не горжусь, но и скрывать не считаю нужным.

Дело было в посёлке Буранный, под Магнитогорском, где жили  мои дедушка и бабушка. На дворе стоял 1971-ый. Лето. Июль, кажется. Или август. Вашему покорному слуге  шёл пятый год.

И так случилось, что свинтил я (тогда ещё ни разу не налётчик) как-то после ужина на улицу и немного там задержался. Ну как немного... в общем, в час ночи еще не вернулся. А часиков с восьми-девяти вечера меня, оказывается, усиленно искали - дедушка-бабушка, мама-папа, трое родных дядек и добровольцы из сочувствующих соседей.

Забегая вперёд - нифига не нашли. Сам вернулся. Где-то в полвторого.

А задержался, надо сказать, по вполне уважительной причине - мопед поломался. Нет, не мой. У меня тогда вовсе никакого мопеда не было. Сашки Городецкого, соседа. Он меня, когда я вечером погулять вышел, позвал на мопеде прокатиться.

Вот сами скажите, положа руку на сердце, - какой нормальный четырехлетний мальчишка откажется от такого предложения?

Короче, сел я к нему на бачок, и поехали. Покатались немного и ещё наших мальчишек встретили, поселковых. Все где-то Сашкины ровесники - кому пятнадцать, кому шестнадцать, одному даже все семнадцать с половиной. Тинейджеры, как сейчас говорят. Тоже на мопедах, что характерно. А тот, которому семнадцать с половиной, - на мотоцикле "Восход". Постояли мы с ними, потрепались, ещё покатушки устроили, а потом совместно решили  съездить в совхозный сад (в народе его ещё называли Шустов, или Шустиков сад), натырить яблок.

К слову сказать, у всех дома сады-огороды. Посёлок хоть и городского типа, но даже те семьи, что жили в многоэтажках, имели свои земельные участки. Земля там хорошая, росло почти всё, кроме разве что совсем уж тропической-субтропической экзотики. Тех же яблок в каждом доме – летом, как говорится,  хоть попом ешь.

Но в неухоженном совхозном саду, понятное дело, всё гораздо вкуснее и привлекательнее.

Поехали. Натырили.

А на обратном пути у нас с Саней мопед поломался. Перестал заводиться и сам ехать. И пошли мы домой пешком (с другими пацанами я солидарно не поехал). А там километров шесть...

Ну что, вернулись наконец. На часах, как я уже говорил, около половины второго. Дома, помню, все встречают. Никто-никто спать не лёг, еще и соседи в гости пришли. Сидят, понимаешь, все за большим столом, смотрят... Я у порога стою, Борькой (это дядька мой, младшой; ему тогда лет тринадцать было) нежно за шкирку придерживаемый... стесняюсь.

- Ну, - непривычно строго обращается ко мне дедулька (действительно непривычно; дед меня, самого первого своего внука, просто обожал и, в общем, разрешал и прощал практически всё), - и где же ты был, охламон?!

- В Шустиковом саду, - вздыхаю. Деду – профессиональному педагогу, директору школы - я никогда не врал, даже желания такого не возникало.

- А что ты там делал?! - это уже мама удивляется. Нервно так удивляется, не по-доброму. И, кажется, начинает ремешок взглядом искать. Что мне совсем не нравится и даже самого начинает слегка нервировать. И от беседы отвлекать.

Но раз начал колоться, так чего уж... Признаюсь:

- На шухере стоял.

Тут бабуле дурно делается. Бледнея и хватаясь за сердце, она меня спрашивает - мол, на каком шухере, внучек, зачем.

- Ну как, - говорю, - пацаны за яблоками полезли, а я на шухере стоял. Чтобы сторож не застукал.

- И что, - это опять дедуля спрашивает, - много яблок набрал?

Посреди наступившего гробового молчания подхожу к столу и вываливаю на него добычу. Свою долю. Всё, что поместилось в три кармана - два на детских шортиках и один нагрудный на рубашке. На мой тогдашний взгляд, вполне себе такой приличный куш – целая  жменька некрупных яблочек-ранеток. Может, даже чуть больше.

А дальше всем плохо сделалось, не только бабуле. Кто под стол сполз, кто из комнаты на свежий воздух ломанулся... В общем, никакой педагогики в тот раз не получилось. Я потом свою воспитательную порцию получил,  на следующий день. Когда дедулька наконец смог говорить со мной и не плакать, не хрюкать, не кашлять одновременно.

Помогло. С тех пор я в налётах не участвую.

Погодите, погодите возмущаться. Сначала послушайте, как дело было.

По порядку рассказываю. Произошла вся эта история, когда я в третьем классе учился. И в один из учебных дней чего-то не поделил я с одноклассником, с Мишкой Соловьёвым. Сейчас уже и не упомню – что именно. Но хорошо помню, что внезапно воспылали мы друг к другу горячими, но ужасно недобрыми чувствами и да-ава-а-ай тумаками без счёту обмениваться.

А вокруг же ж – перемена, народ школьный. Девчонки повизгивают, приятели-одноклассники на шум бегут, красноповязочные дежурные старшеклассники нарисовались и географичка, как назло, из своего кабинета выглянула.

Короче, недолго нам с Михой побузить удалось. Схватили, растащили, связали, пытали…

То есть нет, вру. Не связывали меня и не пытали, а попросту велели принести дневник, и географичка написала туда: «Зверски избил товарища!».

Дома, помню, родители это прочитали и даже ругать меня сразу не сообразили. Засуетились, заторопились, спросили Мишкин адрес и побежали узнавать – можно ли хоть чем-то помочь зверски избитому. Папа только кулаком мне погрозил, и побежали.

Но далеко не убежали. Не смогли. Их на нашем же пороге Михины родители встретили-перехватили.

Тоже с дневником и, ага, тоже со «Зверски избил товарища!». (Вот честно вам скажу - лично я б людей с таким уровнем фантазии не то что до преподавания географии, до подметания полов в школе не допустил бы.)

Через пару минут никто уже, понятно, никуда не бежал. Мамы хохотали и вместе заваривали чай, мой папа отправился (чинно отправился, не вприпрыжку) в гастроном за пирожными, а Михин кривовато улыбался, рассеянно гладил меня по голове и мямлил: «Хороший мальчик». По-моему, не очень убежденно.

В общем, закончилось всё лучше, чем начиналось.

Правда, справедливости ради надо отметить, что Миха тогда всё-таки пострадал. Так уж получилось, что прямо перед тем, как к нам идти, взял его папа решительно поданный мамой ремень и …

Нет, не особо-то и больно было, признавался потом Миха.

Через штаны.

Но обидно.

Главное ж дело, ни о чём не спросили, не выслушали…

Просто зверски обидно.

В начале 70-х годов прошлого века я учился в школе. Сначала просто учился. В смысле, в статусе простого, самого обычного  ученика. Потом, достаточно быстро, меня и моих одноклассников приняли в октябрята. Что сказать… Это был довольно интересный опыт, оставивший яркие и незабываемые впечатления. Первая в жизни общественная организация, уставы-правила, политические собрания, выборы, интриги, скандалы, все дела…

Ещё через пару лет пришло время переводить нас, ещё юных, но уже, видать,  достаточно закалённых ленинцев и ленинок, из октябрят в пионеры.

А я, должен сказать, к тому времени прослыл в школе хулиганом. И не только я, а и все остальные семь мальчишек-одноклассников. Почему - не спрашивайте. Сам не очень хорошо до сих пор понимаю. Думаю, это был какой-то хитровыдуманный педагогический приём - чтобы мы верили, что хулиганы. Зачем – лично меня можно тоже не спрашивать.

Главное наше хулиганское преступление состояло в том, что мы двигались. Слишком быстро, по мнению наших педагогов, двигались. Слишком шустро и неуёмно. Не сидели, а ёрзали; не стояли, а припрыгивали; не ходили, а бегали… 

Моя мама - как, наверное, многие мамы - сохранила все мои школьные дневники. Страницы тех, что были в начальной школе, - буквально красненькие от замечаний. "Бегал!" и "Бегал на перемене!" - каждый день, с понедельника по субботу. Иногда по два-три раза.

Скажите мне, пожалуйста, может НОРМАЛЬНЫЙ мальчишка 7-10 лет, отсидев сорок пять минут за партой, чинно идти пешком?

А восемь нормальных мальчишек того же возраста?...

Вот то-то и оно.

Но, как бы то ни было, клеймо хулиганства не миновало ни одного из нас. Даже Кирю, который бегал хуже всех.

Я, разумеется, только про мальчишек говорю. Девчонки наши то ли не бегали, то ли педагоги к ним лояльнее относились… не помню, если честно. Но не трогали особо девчонок. А нам регулярно рассказывали – дескать, хулиганы вы и судьба ваша хулиганская. Будьте, как говорится, готовы.

Ну а нам-то... Хулиганы и хулиганы. Бывают в жизни и пострашнее вещи, правда?

Впрочем, это я уже далековато отвлёкся. Собственно о пионерии-то... Для торжественного первого - в первую то есть смену - приёма в пионеры нужно было выбрать от каждой школы района по одной девочке и одному мальчику. Ну и выбрали - Ленку Журину (легко) и меня (после долгих, продолжительных дебатов, демонстративного питья корвалола и выступлений на тему - какая мне, побегучему фулюгану, авансом оказывается афигенская честь и как я, трах-тибидох, должен не подвести).

А у меня, если кто не знает, характер ангельский. С детства, ага. Я и не спорил. Надо так надо. В пионеры так в пионеры. Не в печку же.

И вот привезли нас с Ленкой и другие «сладкие парочки» из соседних школ на «Аврору», построили в две шеренги и да-ва-а-ай опять политинформировать о том, как, дескать, нам в этот раз свезло в плане оказываемого доверия.

Вы, говорит тётка-главпионервожатая, лучшие из лучших (чесслово, так и сказала; вот чтоб мне провалиться!), поэтому вас принимают в пионеры здесь, на палубе крейсера Революции. Хорошистов, говорит, примем во вторую очередь - в Музее Революции, а остальных - в школах.

Тут я возьми да брякни Ленке на ушко - ага, мол, а четвёртую смену,  наверное, - в детской комнате милиции, в ножных кандалах и наручниках.

А позади меня стояла наша завуч.

И услышала.

И ничего, стерпела. Ничего не сказала.

Там, на «Авроре», стерпела и ничего не сказала. А потом, в школе уже, не стерпела - разразилась очень громкой яростно-гневной речугой. С художественными криками и азартным притопом. Только что вприсядку не прошлась. Так, мол, и так, дорогие товарищи, звонко выкрикивала она между притопами, отцы и деды в этих галстуках под вражеские пули и танки шли, а вот этот вот малолетний не-будем-говорить-кто... Ну, дальше понятно, да?

Всё, думал, сейчас тоже расстреляют. Или под танк пошлют.

Но, как это обычно бывает, если уж фартить начало, то враз, как правило, везение не заканчивается. Не оказалось на тот момент в школе ни патронов, ни свободного танка, и ограничились тем, что запретили мне носить на шее частицу красного знамени. До тех пор запретили, пока в пионеры не примут всех остальных моих одноклассников.

Так я почти месяц был пионером-подпольщиком. Фактически, так сказать, являлся, но галстук не надевал, а прятал его дома, в платяном шкафу, промеж маечек-трусиков.