Онтология Разума
3 поста
3 поста
3 поста
Продолжаю цикл (прошлые части — про разум, конфликт автономии с безопасностью и диагноз современности — в профиле). Сегодня — о втором расслоении первобытного общества, которое, в отличие от первого, не оставило следов в костях, но определило всё дальнейшее: о выделении жрецов. И о том, что случилось дальше, когда неолит перевернул всю конструкцию.
Дисклеймер прежний: модельная реконструкция, а не установленный факт. Проверяю гипотезу вашими возражениями.
Жрец как второе расслоение.Расслоение на охотников и собирателей по физиологическому признаку почти сразу дополнилось вторым — выделением касты жрецов-шаманов: тех, кто отвечал за «общение» живых членов племени с умершими и за успех каждой охоты. Два этих появления — охотника и жреца — суть два последовательных элемента одного явления. Важно: с функцией охотника всё более-менее ясно и с материальной, и с психической стороны. А вот с жрецом надо разбираться детально.
Кто такой жрец в этой модели. У жреца то же высокое стремление к личной независимости, что и у охотника, — но либо нет физических сил, либо нет готовности сталкиваться со смертью напрямую. Вместо этого он взаимодействует с остаточными явлениями смерти — духами. Функция у него при этом совершенно новая и жизненно важная: снижение социального напряжения.
Как мистическое общение решает вполне земные проблемы? Промежуточным положением. Жрец стоит между людьми и духами — и одновременно между своенравными, конфликтными охотниками. Ссылаясь на волю незримых и могущественных сил, он убеждает племя соглашаться с тем, как устроен порядок вещей в коллективе и в природе. Это первая в истории человечества власть, опирающаяся не на силу, а на веру в её источник.
Тысячелетия стабильности — и один переворот. В такой форме общества существовали большую часть истории человечества — устойчиво, без особых изменений. Но эта форма оказалась слабо приспособлена к быстрым и радикальным переменам, а перемены пришли с появлением производящего хозяйства.
Неолитическая революция открыла возделывание почвы — и этим занялись преимущественно бывшие собиратели, носители соответствующего психосоциального типа. Земледелие требовало оседлости, оседлость дала излишки продовольствия, излишки — быстрый рост населения и заметный перевес оседлых общин над неперешедшими к производящему хозяйству группами.
Но у роста есть обратная сторона: накопленное излишки — это приманка. Нападки соседей ради грабежа поставили под удар безопасность общин — и часть их членов сменила занятие: защиту племени сделала основной деятельностью. Лучше всего для такой роли подходили самоотверженные бывшие охотники — носители свободолюбивого типа. Так возникла прослойка первых воинов.
Жрецам пришлось смириться с утратой безграничной власти: теперь её пришлось делить с выборными военными вождями. В сумме — зачатки сословного общества, следы которого, в ослабленной форме, живут с нами до сих пор.
Что изменилось психически. Переход от общинного строя к сословному изменил и количественное (население, продукты, распределение труда), и качественное (характер занятости, связи между людьми, сдвиг питания к растительной пище). Как всё это ударило по внутреннему миру человека?
Первое: огромные скопления людей, не связанных близким родством, — постоянный источник стресса и потенциальной угрозы. Чем больше соседей — тем выше фоновая тревога.
Второе: растительная диета, по одной из гипотез, снизила общую агрессивность — что и позволило большим группам сотрудничать. (Здесь признаю самую тонкую почву модели: связь диеты и агрессии спорна, буду рад источникам за и против.)
Третье: перекос труда в земледелие сократил долю «охотничьего» психосоциального типа в популяции — носители склонности к риску стали редкостью относительно общего числа.
Итог: изменились сами типы психосоциального распределения — не отдельные люди, а пропорции, в которых эти люди встречаются в обществе. Это явление и разберу в следующей части.
Вопросы к вам. (1) Реконструкция жреца как компенсаторной фигуры — провокация или рабочая гипотеза? Знаю, что для верующих и практикующих она остра: возражайте, мне важно, как она звучит снаружи. (2) Тезис про растительную диету и агрессивность — есть ли у кого данные, подтверждающие или опровергающие? (3) И главный: если пропорции психосоциальных типов в обществе действительно меняются вместе с укладом — что происходит с ними сейчас, в постиндустриальную эпоху?
Третья часть моего философского цикла (первые две — про разум и про конфликт автономии с безопасностью — в профиле; там же хозяйственно-этический цикл про общину). Сегодня — то, ради чего цикл затевался: диагноз современности и объявление альтернативы. Сразу оговорюсь: дальше будет резче, чем в прошлых частях, — это программная статья, и я сознательно выставляю её самые спорные места.
Что заложено в нынешней модели.Основа — консьюмеризм: утверждение статуса через приобретение и потребление благ, материальных и условных. И тут сразу виден встроенный конфликт. Консьюмеризм неизбежно ведёт к гедонизму — потреблению ради самого потребления. Происходит это через двойную подмену. На первой стадии статус ставится в зависимость от внешнего образа: не статус определяет набор атрибутов, а соответствие атрибутам определяет статус. На второй — статус сам разменивается на сиюминутные удовольствия, тиражируемые в тех же атрибутах мнимого статуса. Круг замыкается: покупаешь образ, чтобы быть кем-то; стираешься, чтобы покупать.
Второй признак эпохи. Всепроникающие цифровые сети построили вокруг каждого свой пузырь — фильтр, который отбирает образы и темы, легко нацеленные на быстрые результаты и односложные полярные мнения. Вкупе с первым это даёт мощную тенденцию к атомизации: устоявшиеся коллективные идентичности рассыпаются, а новые не успевают укорениться в реальных традициях. Общение стало проще и доступнее — но расстояние между собеседниками выросло, и пустота между людьми порождает пустоту внутри них.
Итог. Современность болеет двумя разнонаправленными болезнями одновременно: изобилие пересматривает ценность устоявшихся ролей (человек стал жить лучше, но обеднел иным образом — это моя оценка, готов её оспаривать со спорщиками), а ускорение коммуникаций уменьшает качество взаимодействия и отторгает человека от коллектива.
Теперь — альтернатива, ради которой я всё это пишу. В моём проекте пороки современности не давят на людей, потому что исчезает само их основание — постиндустриальный уклад. Нет, я не зову закапывать электричество: риторика «ходячего трупа» — мой образ, и я его контролирую. Замысел точнее такой: постиндустриальное общество как уклад жизни уходит, а его полезные остатки — энергетика, медицина, связь, механизация — переходят в общинное хозяйство. На смену монструозному колоссу приходит не «жизнь в соломенной хижине», а община на несколько десятков домохозяйств: бескрайние поля, общественные сады, вечерние собрания, где подводят итоги трудового дня и строят планы на завтра, — с центральным отоплением, канализацией и школой. Частично это уже описано в моих хозяйственных статьях — здесь не повторяю.
И одно признание напоследок. В основе проекта лежит не только экономика, но и мировоззрение — я называю его условно языческим, и вот тут попрошу задержаться скептиков. Это не призыв к возврату «древней веры»: миф строится заново и рукотворно, автор известен, швы видны каждому. Община, которая знает, что её миф создан людьми, свободна; община, которой этого не сказали, — управляема. Скептик, который проверит миф на прочность, для такого проекта полезнее, чем сто верующих.
Вопросы к вам. (1) Диагноз про подмену «статус — атрибуты» — узнаваем или я тяну сову на глобус? (2) Главный мой тезис: пороки современности лечатся не ограничением потребления, а сменой основания — устройством жизни, где отчуждение труда физически невозможно. Согласитесь или разнесите — но вот что более всего интересно: что из вашей повседневности вы бы сохранили в такой общине? Отвечая на этот вопрос, вы почти уже спроектировали её вместе со мной.
Продолжаю выкладывать части своей теории (первая — про разум и свободную волю — в профиле, там же хозяйственно-этический цикл). Сегодня — шаг, который объясняет, откуда в человеческом обществе вообще взялся конфликт между личной свободой и общим порядком. Спойлер: он старше цивилизации.
Дисклеймер прежний: это философская модель, а не учебник антропологии. Претензий на истину нет — есть гипотеза, которую я хочу столкнуть с вашими возражениями.
Отправная точка. В прошлой части мы выяснили, что разум делает человека главным видом в освоении пространства. Но это не единственный фактор успеха. Параллельно шло усложнение социальной структуры популяций — и заслуга тут у языка: с его развитием кооперация внутри группы укрепилась настолько, что новые популяции получили серьёзное преимущество в заселении территорий за пределами колыбели человечества. И вот что важно: уже на этом этапе видно, как разум спровоцировал развитие противоречащих друг другу механизмов регуляции поведения. Дальше — о них.
Два механизма, направленные друг против друга. Оба происходят от одного корня, но действуют врозь:
стремление к личной автономии — через утверждение собственной уникальности;
2. потребность в безопасном окружении — через повышение предсказуемости внешней среды.
Каждый практически всегда работает в ущерб второму: чем больше предсказуемости — тем меньше пространства для уникальности, и наоборот. Главный вопрос: какой из них суммарно сильнее влияет на жизнь людей сейчас? Для ответа придётся нырнуть в становление человека.
Первое расслоение. Люди в предразумном состоянии жили группами кочевников-собирателей, основанных на родственных связях. С ростом интеллекта архантропов (причины которого — честно скажу — до единой достоверной теории не дошли) развился язык, а с ним стала возможна более сложная и продуктивная форма добычи — охота. Более древние коллективы с их однообразным собирательством уступили в борьбе за ареалы. В новых популяциях произошло первое социальное расслоение — на охотников и собирателей, прошедшее преимущественно по физиологическому признаку: мужчины и женщины заняли каждый своё желаемое положение.
Здесь я жду залпа, и он обоснован: это реконструкция, а не установленный факт. Примите её как модельную гипотезу — интересно, не «так ли было», а «работает ли такая модель».
А вот теперь — ответ на загадку из заголовка. Где в этой картине конфликт автономии и безопасности? Уже в самом первом расслоении — просто впервые в масштабе коллектива.
Первобытный охотник - будь то мужчина или женщина - идёт на охоту, жертвуя безопасностью ради предприятия с негарантированным итогом. С одной стороны — чистая необходимость: охота давала не только мясо, но и материалы для жилья, орудий, одежды — основу материальной культуры. С другой — пренебрежение собственной жизнью есть высшая степень стремления к свободе через прямое столкновение со смертельной опасностью. И переживание этого столкновения вызывает глубоко мистические ощущения — экзальтированное чувство единения со всем окружающим. Знакомые по спорту, альпинизму и риску слова? У меня есть подозрение, что это - архаика, живущая в нас до сих пор.
Обратная сторона. Стремление к безопасности, напротив, ведёт к ограждению от экстремальных переживаний и к сохранению статус-кво. Группы с преобладанием такой регуляции слабы в единении и взаимопомощи: они инертны, а составляющие их индивиды — безвольны. И становятся управляемыми — или уничтожаемыми — более волевыми и сплочёнными общностями.
Скажу прямо: мне не нравится, как звучит этот абзац — он читается как «сильные едят слабых», и в этом виде он неверен и опасен. Доработанная формулировка, которую я вношу в текст теории: речь не о том, что «слабые заслуживают», а о том, что избыточная безопасность — это тоже риск, из которого не видно опасности. Общество, добившееся полной предсказуемости, теряет способность реагировать на непредсказуемое. Это не приговор кому-то — это свойство системы.
Вопрос к вам. Два места, где я наиболее уязвим: (1) деление регуляции на автономию/безопасность — корректная рамка или дурная дихотомия? (2) тезис про охотничий экстаз как корень мистического опыта — есть ли у вас контрпримеры или подтверждающие источники? И главный вопрос: в современных обществах — не в первобытных — какой из двух механизмов, по-вашему, побеждает? Мою гипотезу про современность дам в следующей части, она связывает этот цикл с самой общиной.
Продолжаю выкладывать части своей теории общинного устройства (кто не видел хозяйственную и этическую — они в профиле). Эта — самая фундаментальная и самая спорная: попытка ответить на вопрос, который, по-моему, каждый задумывающийся о смысле своего существования должен задавать первым. Вопрос простой по форме: что несёт разумность человечеству?
Сразу честный дисклеймер: это философия, а не наука. Претензий на истину в последней инстанции нет — есть модель, которую я хочу проверить на чужих возражениях.
Отправная точка. Мы привыкли положительно оценивать разум, считая его безусловным благом, и даже превозносить всё, что на нём основано. Но давайте посмотрим на факты: разумная деятельность привела к тотальному преобразованию среды под утилитарные цели человека. И вот что важно — это не свойство человека как вида: видоизменять среду умеет почти вся живность, в том числе намеренно. Но это человеческое свойство сугубо эгоистичное, заложенное в самом разуме.
И здесь тезис, из-за которого я жду град камней: возможно, это не человек использует разум — а разум использует человека. Разуму выгодно, чтобы носитель-человек перестраивал среду: так создаются лучшие условия для воспроизведения самого разума. Человек — транспорт, на котором идея доезжает до следующего носителя. Звучит как вирусная логика, да? Мне самому этот вывод не нравится, но из таких посылок он следует.
Теперь — почему я так думаю. Лестница из трёх ступеней.
Первая ступень: сознание. Оно соотносит внутреннее (эмоции, физическое состояние организма) с внешним миром и формирует на этом отношение к явлениям. По сути — реакция с оценкой.
Вторая ступень: рассудок. Он строит причинно-следственные связи между явлениями внешней среды и действиями субъекта — по опыту, который уже приводил к результату. Тоже реакция, но расчётная.
Третья ступень: когда сознание и рассудок развиты достаточно, их синтез даёт разум. И вот его суть — не в анализе реакций, а в создании чётко оформленных через язык моделей явлений. Побочный продукт этого синтеза — то, что называется идеями: мысленные конструкции о предметах и явлениях, выраженные в символьных системах. Заметьте: язык должен был существовать до разума, как условие его возникновения, — без символьной системы синтезу не на чем было бы собрать модель.
Куда ведёт лестница. Если разум производит идеи, а идеи — это всегда активная позиция по отношению к внешним условиям (модель мира, которую хочется применить), то способность осуществлять собственные идеи на практике — и есть основной признак свободной воли. Не «свобода от всего», а способность сделать так, чтобы мир стал соответствовать идее, которая у тебя в голове.
И замыкается круг: если идеи через нас воспроизводят сами себя, то свободная воля — это одновременно и величайшее достояние человека, и механизм, которым разум расширяет свою территорию. Мы свободны ровно настолько, чтобы проводить в жизнь то, что нам пришло в голову. А откуда пришло — вопрос открытый.
Вопрос к вам, пикабушники. Разнесите лестницу: где, по-вашему, она ошибается? Особенно интересны два места: (1) корректно ли вообще делить познание на сознание/рассудок/разум как ступени, или это схоластика; (2) тезис «разум использует человека» — рабочая метафора или бессмысленная конструкция, потому что у разума нет интересов? У меня на второй вопрос есть ответ, но сначала хочу услышать ваши версии. Несогласие — лучшая форма соучастия в этом проекте.
Занимаюсь теорией общинного устройства и параллельно пишу этику под неё — не для секты, не для продажи и не для зова никуда (это стандартное предупреждение для таких постов, но без него вы все равно спросите). Часть про хозяйство уже выкладывал, а сегодня — выжимка из этического очерка. Идея простая, но мне она кажется рабочей: почти любой поступок можно оценить через три разные категории, и каждая отвечает на свой вопрос.
Благородное — «кто я и что подобает в этом месте». Благородность — качество относительное: она оценивается тем, насколько род занятий соответствует функции, которую задаёт статус. Солдату благородно всё, что связано с войной и выучкой; заставьте его чистить столовую не по порядку — и несоответствие выльется в халатность и разболтанность, потому что ожидания не совпали с функцией. Ключевая особенность: благородное нельзя оторвать от человека — у одного и того же поступка благородность меняется вместе с положением делающего. Это не мораль «вообще», это мораль вхождения в роль.
Благое — «как я иду». Благим считается дело, когда человек действует не только из личной выгоды, но и с учётом интересов других. При этом неважно, знаком ли этот «другой» — родня, друг или прохожий; важно лишь, вписывается ли действие в представления коллектива о пользе. Пример: рабочий закончил смену и задержался на пять минут, чтобы прибрать за собой — не ради начальства, а потому что знает: чистота повышает его же продуктивность и облегчает работу сменщику. Одним жестом — польза себе, другому и всему цеху. Заметьте: благое не требует подвига, оно требует, чтобы польза была, а вреда себе не было. Это самый дешёвый из трёх уровней — и потому самый часто применимый.
Достойное — «зачем я иду». Самое интересное. Достойное отличается от прочих отсутствием конкретного выгодополучателя: посадить лес, который вырастет после твоей смерти; выкопать колодец на краю поля для других; перенять знания старого мастера и записать их, пока они не умерли вместе с ним. Во всех этих делах тот, для кого оно сделано, не может отплатить — и делающий это знает. И вот тут ловушка: мотив ненаблюдаем. Окружающие судят о нём только по результатам — но результат подделать проще всего. Достойность в списке мотивов держится наравне со славой, в том числе той, которой делающий может не дождаться при жизни. Отсюда вопрос: если человек сажает лес ради славы — его дело достойное или нет? Я так и не нашёл ответ, который устроил бы меня полностью.
Как это складывается. Три категории отвечают на три вопроса: «куда я иду?» — благородность, место в порядке дел; «как я иду?» — благость, путь через пользу; «зачем я иду?» — достойность, мотив, который переживает результат. Когда всё три сходятся в одном человеке, я называю его праведным. Да, слово сознательно взято из церковного обихода — я знаю, как оно звучит, и взял его именно потому, что оно несёт в себе вес, которого не хватало научным синонимам. У меня это светское и проверяемое понятие, без обещаний загробного, — только по результатам дел.
Теперь — вопрос к вам. Подставьте под это себя: вспомните поступок последней недели, который вы считаете хорошим. Он был благородным (соответствие функции), благим (польза без ущерба себе) или достойным (мотив без выгодополучателя)? И если ни один из трёх — возможно, я что-то недоучил в классификации. Критика приветствуется, несогласие особенно: оно в моей системе, кстати, отдельным сюжетом ещё не разобрано, и ваши возражения — готовый материал.
Здравствуйте, пикабушники. Сразу договоримся о рамках: я не зову никого никуда, ничего не продаю и не собираю подписчиков в секту. Я человек, который несколько лет в свободное время разрабатывает теорию сельской общины — от хозяйственного устава до этики и мировоззрения. Тексты выложены в открытую, критика нужна мне больше, чем похвала. Ниже — коротко о том, что получилось и где, по-моему, тонко.
Зачем вообще это. Урбанистический уклад хорош удобствами и плох темпом: дедлайны, выгорание, жизнь в арендованной клетке. Обратная крайность — «бежать в деревню и жить натуральным хозяйством» — ломается о то, что человек без школы, медицины и электричества не свободен, а просто нищ. Мой тезис посередине: сохранить достижения урбанизации (центральное отопление, водоснабжение, школу, медпункт) и убрать то, из-за чего люди из города и бегут — анонимность, отчуждение труда, вечную погоню. Община на несколько десятков домохозяйств, самодостаточная по хозяйству и самоуправляемая — в рамках законов, конечно, никакой сепаратной государственности.
Ключевая механика: отмена внутренних денег. Внутри общины — распределение по трудовому вкладу: работы на общих полях, уход за скотом, продукция личного хозяйства, отданная в общий фонд. Во внешних отношениях — обычные деньги, без этого никуда: лекарства, техника, лицензии. Самое интересное начинается с вопроса «а как считать вклад, если нет денег?» — и вот тут у меня накопилось больше всего сомнений. Часы пахоты и часы починки забора — одинаковый вклад? Кто ведёт учёт? Как защищена запись от спора? Я решил это через открытую учётную службу, избранную собранием, но подозреваю, что именно здесь проект встретит свою первую проверку реальностью.
Политика снизу. Управление — всеобщее собрание на площади, а не в кабинете: проблема — варианты — голосование. Но я потратил больше усилий не на то, как принимать решения, а на то, что происходит с несогласными. Большинство голосов — это не истина, а всего лишь большинство. Поэтому в моей схеме у собрания есть запретные зоны (чужой дом, дети, совесть — не голосуем вообще), у несогласного — право на исключение из конкретного решения и право на выход с имуществом, а несогласие, продиктованное делом, а не обидой, считается добродетелью и заносится в протокол. Община, которая не записывает возражения своих членов, не помнит своих ошибок.
Этика как несущая конструкция.Хозяйство без нравственной рамки рассыпается на первом же конфликте. Я разработал триаду: благородное — соответствие дела взятой функции (что подобает); благое — польза другим без ущерба себе (как поступать); достойное — служение мотиву, у которого нет выгодополучателя (зачем идти). Человек, в котором все три сходятся, называется у меня «праведным» — я знаю, как это слово звучит, и сознательно его забрал из церковного обихода: праведность у меня — свойство светское и проверяемое.
И самое смелое: миф. Общине нужен общий календарь, праздники, обряды — земля без смысла, просто надел. Но строить его я собираюсь открыто: миф рукотворный, автор известен, каждый может в него вчитаться и найти швы. Община, которая знает, что её миф создан людьми, отличается от общины, которой этого не сказали: первая свободна, вторая управляема. Это моя главная ставка — и самое уязвимое место, по-моему.
Чего я не знаю и почему пишу этот пост. Три вещи: (1) живёт ли трудоучёт без денег на горизонте дольше пяти лет; (2) выдержит ли открытость управления при росте с пары десятков семей до сотни; (3) примет ли человек, выросший в городе, честное слово о рукотворном мифе — или ему нужна древность, пусть и поддельная. По всем трём у меня гипотезы, но не данные.
Если у кого-то есть опыт жизни в коммунах, экопоселениях, родовых поместьях или просто сильное «всё это сломается, потому что…» — пишите, читаю всё. Критика по существу ценнее согласия: согласие мне и так очевидно от меня самого.
