Серия «Онтология Разума»

Продолжаю цикл (прошлые части — про разум, конфликт автономии с безопасностью и диагноз современности — в профиле). Сегодня — о втором расслоении первобытного общества, которое, в отличие от первого, не оставило следов в костях, но определило всё дальнейшее: о выделении жрецов. И о том, что случилось дальше, когда неолит перевернул всю конструкцию.

Дисклеймер прежний: модельная реконструкция, а не установленный факт. Проверяю гипотезу вашими возражениями.

Жрец как второе расслоение.Расслоение на охотников и собирателей по физиологическому признаку почти сразу дополнилось вторым — выделением касты жрецов-шаманов: тех, кто отвечал за «общение» живых членов племени с умершими и за успех каждой охоты. Два этих появления — охотника и жреца — суть два последовательных элемента одного явления. Важно: с функцией охотника всё более-менее ясно и с материальной, и с психической стороны. А вот с жрецом надо разбираться детально.

Кто такой жрец в этой модели. У жреца то же высокое стремление к личной независимости, что и у охотника, — но либо нет физических сил, либо нет готовности сталкиваться со смертью напрямую. Вместо этого он взаимодействует с остаточными явлениями смерти — духами. Функция у него при этом совершенно новая и жизненно важная: снижение социального напряжения.

Как мистическое общение решает вполне земные проблемы? Промежуточным положением. Жрец стоит между людьми и духами — и одновременно между своенравными, конфликтными охотниками. Ссылаясь на волю незримых и могущественных сил, он убеждает племя соглашаться с тем, как устроен порядок вещей в коллективе и в природе. Это первая в истории человечества власть, опирающаяся не на силу, а на веру в её источник.

Тысячелетия стабильности — и один переворот. В такой форме общества существовали большую часть истории человечества — устойчиво, без особых изменений. Но эта форма оказалась слабо приспособлена к быстрым и радикальным переменам, а перемены пришли с появлением производящего хозяйства.

Неолитическая революция открыла возделывание почвы — и этим занялись преимущественно бывшие собиратели, носители соответствующего психосоциального типа. Земледелие требовало оседлости, оседлость дала излишки продовольствия, излишки — быстрый рост населения и заметный перевес оседлых общин над неперешедшими к производящему хозяйству группами.

Но у роста есть обратная сторона: накопленное излишки — это приманка. Нападки соседей ради грабежа поставили под удар безопасность общин — и часть их членов сменила занятие: защиту племени сделала основной деятельностью. Лучше всего для такой роли подходили самоотверженные бывшие охотники — носители свободолюбивого типа. Так возникла прослойка первых воинов.

Жрецам пришлось смириться с утратой безграничной власти: теперь её пришлось делить с выборными военными вождями. В сумме — зачатки сословного общества, следы которого, в ослабленной форме, живут с нами до сих пор.

Что изменилось психически. Переход от общинного строя к сословному изменил и количественное (население, продукты, распределение труда), и качественное (характер занятости, связи между людьми, сдвиг питания к растительной пище). Как всё это ударило по внутреннему миру человека?

Первое: огромные скопления людей, не связанных близким родством, — постоянный источник стресса и потенциальной угрозы. Чем больше соседей — тем выше фоновая тревога.

Второе: растительная диета, по одной из гипотез, снизила общую агрессивность — что и позволило большим группам сотрудничать. (Здесь признаю самую тонкую почву модели: связь диеты и агрессии спорна, буду рад источникам за и против.)

Третье: перекос труда в земледелие сократил долю «охотничьего» психосоциального типа в популяции — носители склонности к риску стали редкостью относительно общего числа.

Итог: изменились сами типы психосоциального распределения — не отдельные люди, а пропорции, в которых эти люди встречаются в обществе. Это явление и разберу в следующей части.

Вопросы к вам. (1) Реконструкция жреца как компенсаторной фигуры — провокация или рабочая гипотеза? Знаю, что для верующих и практикующих она остра: возражайте, мне важно, как она звучит снаружи. (2) Тезис про растительную диету и агрессивность — есть ли у кого данные, подтверждающие или опровергающие? (3) И главный: если пропорции психосоциальных типов в обществе действительно меняются вместе с укладом — что происходит с ними сейчас, в постиндустриальную эпоху?

Продолжаю выкладывать части своей теории (первая — про разум и свободную волю — в профиле, там же хозяйственно-этический цикл). Сегодня — шаг, который объясняет, откуда в человеческом обществе вообще взялся конфликт между личной свободой и общим порядком. Спойлер: он старше цивилизации.

Дисклеймер прежний: это философская модель, а не учебник антропологии. Претензий на истину нет — есть гипотеза, которую я хочу столкнуть с вашими возражениями.

Отправная точка. В прошлой части мы выяснили, что разум делает человека главным видом в освоении пространства. Но это не единственный фактор успеха. Параллельно шло усложнение социальной структуры популяций — и заслуга тут у языка: с его развитием кооперация внутри группы укрепилась настолько, что новые популяции получили серьёзное преимущество в заселении территорий за пределами колыбели человечества. И вот что важно: уже на этом этапе видно, как разум спровоцировал развитие противоречащих друг другу механизмов регуляции поведения. Дальше — о них.

Два механизма, направленные друг против друга. Оба происходят от одного корня, но действуют врозь:

1. стремление к личной автономии — через утверждение собственной уникальности;

   2. потребность в безопасном окружении — через повышение предсказуемости внешней среды.

Каждый практически всегда работает в ущерб второму: чем больше предсказуемости — тем меньше пространства для уникальности, и наоборот. Главный вопрос: какой из них суммарно сильнее влияет на жизнь людей сейчас? Для ответа придётся нырнуть в становление человека.

Первое расслоение. Люди в предразумном состоянии жили группами кочевников-собирателей, основанных на родственных связях. С ростом интеллекта архантропов (причины которого — честно скажу — до единой достоверной теории не дошли) развился язык, а с ним стала возможна более сложная и продуктивная форма добычи — охота. Более древние коллективы с их однообразным собирательством уступили в борьбе за ареалы. В новых популяциях произошло первое социальное расслоение — на охотников и собирателей, прошедшее преимущественно по физиологическому признаку: мужчины и женщины заняли каждый своё желаемое положение.

Здесь я жду залпа, и он обоснован: это реконструкция, а не установленный факт. Примите её как модельную гипотезу — интересно, не «так ли было», а «работает ли такая модель».

А вот теперь — ответ на загадку из заголовка. Где в этой картине конфликт автономии и безопасности? Уже в самом первом расслоении — просто впервые в масштабе коллектива.

Первобытный охотник - будь то мужчина или женщина - идёт на охоту, жертвуя безопасностью ради предприятия с негарантированным итогом. С одной стороны — чистая необходимость: охота давала не только мясо, но и материалы для жилья, орудий, одежды — основу материальной культуры. С другой — пренебрежение собственной жизнью есть высшая степень стремления к свободе через прямое столкновение со смертельной опасностью. И переживание этого столкновения вызывает глубоко мистические ощущения — экзальтированное чувство единения со всем окружающим. Знакомые по спорту, альпинизму и риску слова? У меня есть подозрение, что это - архаика, живущая в нас до сих пор.

Обратная сторона. Стремление к безопасности, напротив, ведёт к ограждению от экстремальных переживаний и к сохранению статус-кво. Группы с преобладанием такой регуляции слабы в единении и взаимопомощи: они инертны, а составляющие их индивиды — безвольны. И становятся управляемыми — или уничтожаемыми — более волевыми и сплочёнными общностями.

Скажу прямо: мне не нравится, как звучит этот абзац — он читается как «сильные едят слабых», и в этом виде он неверен и опасен. Доработанная формулировка, которую я вношу в текст теории: речь не о том, что «слабые заслуживают», а о том, что избыточная безопасность — это тоже риск, из которого не видно опасности. Общество, добившееся полной предсказуемости, теряет способность реагировать на непредсказуемое. Это не приговор кому-то — это свойство системы.

Вопрос к вам. Два места, где я наиболее уязвим: (1) деление регуляции на автономию/безопасность — корректная рамка или дурная дихотомия? (2) тезис про охотничий экстаз как корень мистического опыта — есть ли у вас контрпримеры или подтверждающие источники? И главный вопрос: в современных обществах — не в первобытных — какой из двух механизмов, по-вашему, побеждает? Мою гипотезу про современность дам в следующей части, она связывает этот цикл с самой общиной.

Продолжаю выкладывать части своей теории общинного устройства (кто не видел хозяйственную и этическую — они в профиле). Эта — самая фундаментальная и самая спорная: попытка ответить на вопрос, который, по-моему, каждый задумывающийся о смысле своего существования должен задавать первым. Вопрос простой по форме: что несёт разумность человечеству?

Сразу честный дисклеймер: это философия, а не наука. Претензий на истину в последней инстанции нет — есть модель, которую я хочу проверить на чужих возражениях.

Отправная точка. Мы привыкли положительно оценивать разум, считая его безусловным благом, и даже превозносить всё, что на нём основано. Но давайте посмотрим на факты: разумная деятельность привела к тотальному преобразованию среды под утилитарные цели человека. И вот что важно — это не свойство человека как вида: видоизменять среду умеет почти вся живность, в том числе намеренно. Но это человеческое свойство сугубо эгоистичное, заложенное в самом разуме.

И здесь тезис, из-за которого я жду град камней: возможно, это не человек использует разум — а разум использует человека. Разуму выгодно, чтобы носитель-человек перестраивал среду: так создаются лучшие условия для воспроизведения самого разума. Человек — транспорт, на котором идея доезжает до следующего носителя. Звучит как вирусная логика, да? Мне самому этот вывод не нравится, но из таких посылок он следует.

Теперь — почему я так думаю. Лестница из трёх ступеней.

Первая ступень: сознание. Оно соотносит внутреннее (эмоции, физическое состояние организма) с внешним миром и формирует на этом отношение к явлениям. По сути — реакция с оценкой.

Вторая ступень: рассудок. Он строит причинно-следственные связи между явлениями внешней среды и действиями субъекта — по опыту, который уже приводил к результату. Тоже реакция, но расчётная.

Третья ступень: когда сознание и рассудок развиты достаточно, их синтез даёт разум. И вот его суть — не в анализе реакций, а в создании чётко оформленных через язык моделей явлений. Побочный продукт этого синтеза — то, что называется идеями: мысленные конструкции о предметах и явлениях, выраженные в символьных системах. Заметьте: язык должен был существовать до разума, как условие его возникновения, — без символьной системы синтезу не на чем было бы собрать модель.

Куда ведёт лестница. Если разум производит идеи, а идеи — это всегда активная позиция по отношению к внешним условиям (модель мира, которую хочется применить), то способность осуществлять собственные идеи на практике — и есть основной признак свободной воли. Не «свобода от всего», а способность сделать так, чтобы мир стал соответствовать идее, которая у тебя в голове.

И замыкается круг: если идеи через нас воспроизводят сами себя, то свободная воля — это одновременно и величайшее достояние человека, и механизм, которым разум расширяет свою территорию. Мы свободны ровно настолько, чтобы проводить в жизнь то, что нам пришло в голову. А откуда пришло — вопрос открытый.

Вопрос к вам, пикабушники. Разнесите лестницу: где, по-вашему, она ошибается? Особенно интересны два места: (1) корректно ли вообще делить познание на сознание/рассудок/разум как ступени, или это схоластика; (2) тезис «разум использует человека» — рабочая метафора или бессмысленная конструкция, потому что у разума нет интересов? У меня на второй вопрос есть ответ, но сначала хочу услышать ваши версии. Несогласие — лучшая форма соучастия в этом проекте.