Veta.DarkTales

Уж лет семь, как Пустынь перенесли ближе к «железке». Теперь Новая Пустынь — это не затерянная в глуши деревенька, а крепкий посёлок при станции: вокзал, почта, «Пятёрочка» и пункт выдачи Wildberries — цивилизация, одним словом. А в старой Пустыни, до которой километра четыре по разбитому тракту, остался дед Макар.

Вредный старик наотрез отказался переезжать. Дети грозили, что не появятся, участковый пугал, что вывезет силой, почтальон ворчал, что не понесёт пенсию. Макар упёрся. Будто нарочно над людьми измывался. Сыновьям деваться некуда — отец всё-таки — и они исправно доставляли провизию. После каждого бурана наведывались егеря и спасатели, да и почтальон, хоть и с матерком, а на перекладных добирался — как-никак служба. А старик и слова доброго не скажет: фыркнет, повернётся задом — мол, не звал я вас, сами припёрлись.

Его и раньше сторонились. Молчун нелюдимый, взгляд исподлобья, к нему обратятся — буркнет в ответ «да» или «нет», а всё равно что обхает. Люди поговаривали: колдун не колдун, а глаз у него нехороший. С кем столкнётся — у того обязательно неприятность приключится. А ещё шептались, будто дед к старым идолам в лес шастает — жертвы носит.

Теперь и вовсе одичал Макар — встретит турист такого в лесу, так решит, что леший привиделся. Однако сыновья отца не забывали. Особенно старший: с внуком Артёмкой частенько наведывался. Вот с внучком-то у Макара полная идиллия. Сызмальства тянулся к деду. Родная мать так не утешала младенца, как этот мрачный старик: проведёт шершавым пальцем с чёрной кромкой сломанного ногтя по розовой щёчке — и ребёнок затихает, улыбается, сопит сладко.

А потом дед и вовсе стал брать его в лес на целый день. Посадит карапуза на шею — и подались. Будто связь меж ними особая. Дед — молчит, и внук при нём ни слова. Словно мысли друг друга читают. Парнишке уж десять, а всё так же к деду липнет. Вот и ездит старший сын по выходным да на каникулах к отшельнику — не столько из сыновьей заботы, сколько потому, что Артёмка изводит:
— Когда к деду? Ну когда к деду?

* * *

К вечеру приехали: отец, дядя и Артёмка. Пока взрослые выгружали припасы — банки тушёнки, мешки с картошкой и сахаром, — мальчишка сбегал на реку. Лёд ещё стоял: серый, ноздреватый, у берегов придавленный тёмной водой.
— Завтра пойдёт, — пообещал Макар, когда уже в сумерках Артёмка помогал разбирать припасы.
— Ого! — воскликнул внук, заглянув в холщовый мешок, примёрзший в лужице крови к крыльцу. Он был набит дичью: глухари, тетерева, селезни.
— Деда, я на все каникулы приехал. Возьмёшь на тетеревиный ток?
Старик лишь прищурился, молча улыбнувшись углами глаз, крепко перевязал мешок и отставил его в тень, подальше от двери.

Ранним утром разбудил страшный хлопок. «Началось!» — подскочил Артём. Глянул на кровать деда — пусто. Ушёл, не разбудил!
Река уже вовсю грохотала. На ходу натягивая куртку, Артём выскочил из дома.
— Высоты держись! К берегу не лезь! — донеслось из сеней сонное ворчание отца. — И за Медвежий камень ни шагу, слышишь?
— Знаю! — крикнул мальчишка уже со двора и припустил к обрыву.

Он встал на круче, прямо над речной петлёй. Ледяные громады вспучились на изгибе, гора из голубых, сверкающих на солнце кристаллов росла на глазах — и вдруг рухнула. Взорвался фонтан брызг, лес накрыло громовой канонадой. Ревущий горный напор вскрывал реку, панцирь лопался, словно связка петард, извергая фейерверки воды и льда.
Артёмка орал от восторга вместе со стихией. Опьянённый её мощью, он нёсся по сухой бровке берега — всё дальше и дальше по течению.

Он не сразу заметил, как сухая трава под ногами сменилась чавкающей жижей. Прыжок — и Артём по колено ухнул в рыхлый мокрый сугроб.
— О нет... — с досадой ударил он кулаком по бедру.
Бесснежная тропинка закончилась. Дальше берег понижался, превращаясь в месиво талого снега и воды. Артём оглянулся в надежде найти обход. Боевой задор мгновенно утих. Медвежий камень, за который даже с дедом никогда не ходил — давно позади

Старики пугали: за камнем — запретная земля. Древние капища, старые идолы и злобные духи, что сожрут любого нарушителя. «Обычные страшилки для ребятни», — убеждал себя Артёмка, вытаскивая ноги из ледяной каши. Сапоги хлюпали, штаны промокли до пояса, ноги ломило от холода.

Выбравшись на сухое пятно земли, он первым делом скинул обувь. Мальчишка растёр озябшие ступни, мужественно снося пытку тысяч иголок. Стащил майку, разорвал её пополам и умело, как учил дед, обмотал ноги портянками. Тепло вернуло уверенность. Чего бояться? Не старых же деревяшек.

Он обулся, поднялся и — оцепенел.

Прямо за его спиной стоял идол. Чёрный деревянный столб с вырезанным лицом: узкие глаза, прямой нос и высеченная коса. «Богиня», — мелькнуло в голове. Противный озноб пробежал по позвоночнику. Артём попятился, лихорадочно подбирая куртку. У подножия идола лежал холщовый мешок в бурых подтёках. Из раскрытого узла свисала изумрудно-зелёная голова селезня. Это был не единственный дар: рядом полусгнивший лосиный череп и какие-то зловонные куски плоти.

Артёма скрутило в спазме тошноты. Отдышавшись, он утёр рот рукавом и тут увидел это.

Из леса, с пригорка, спускалось… бревно. Будто ожил и поднялся на дыбы старый поваленный ствол. Обломки сучьев походили на скрюченные руки, переплетённые корни — на ковыляющие ноги. Оно двигалось медленно, волоча за собой что-то нанизанное на ветки.
Артём зажал рот ладонью. В голове зазвучали наставления деда: «Зверь страх чует, запаникуешь — пропал». Он очень медленно отполз за толстую берёзу. Почти врос в ствол, отметив направление ветра.
Когда «бревно» приблизилось к идолу, в бороздах коры проступило лицо: плоское, недоброе. «Леший», — осенило парнишку. Существо доковыляло до чёрного столба и швырнуло свои подношения. Артём разглядел облезлую тушу волка, лису и развороченные останки кабана.
Очередной хлопок на реке заставил мальчика моргнуть. Мгновение — и Лешего уже не было. Лес стоял как прежде: голые стволы, корявые тени. Только на снегу у идола лежали дохлые звери.

В рёв ледохода вплелось новое — чей-то утробный вопль. Артёмка обернулся к реке. Мощный удар из глубины взломал пласт льда. Фонтан ледяной крошки, воронка тёмной воды — и на обломки льдины стало выбираться другое чудище. Огромное, чёрное, похожее на гориллу, покрытую тиной и длинными водорослями.
Водяной! Он выкарабкался на льдину, с наслаждением расправил спину и встряхнулся. А затем, с грацией выдры, вновь скользнул в поток. Через минуту Водяной показался у самого берега, долго возился в корягах, вытягивая что-то тяжёлое. Затем ловко запрыгнул на кручу и вышел на тропу.
Артёмка от ужаса едва не выскочил из укрытия, но будто кто-то невидимый навалился и удержал его. Мальчик лишь чуть-чуть сдвинулся, чтобы ветер не выдал его запаха.
Покрытая тиной тварь тащила утопленника. Скинула поклажу к идолу, а сама… пролилась в лужу и стекла обратно в реку грязным ручьём.

Артём ещё долго выжидал. Река ревела уже где-то далеко за поворотом, солнце играло в лужах. Мальчик осмелел, сделал шаг. Дрожащие ноги не послушались, он осел — и очень вовремя.
Из того самого сугроба, в котором он недавно тонул, поднялся зверь. Шатун?! Неужели он наступил прямо на берлогу?
Взлохмаченный зверь неловко барахтался в снегу. Лапы то и дело подламывались, зверь, как пьяный, заваливался на бок. На истощённом теле торчали кости, всклокоченная шкура болталась на них, как бельё на прищепках. Однако это был не медведь, а какая-то непонятная помесь косолапого, росомахи и волка.
Кое-как зверь добрался до сваленной падали. Сначала, не в силах кусать, он слизал полужидкие останки. Но вскоре мощь прибавилась, и голодный зверь набросился на еду. В мгновение был разорван мешок, от селезней с тетеревами лишь разлетелись разноцветные перья.

И тут зверь стал преображаться.
Шкура лопнула и спала. Под ней показались человеческие руки, ноги, белая кожа. На месте костлявого загривка рассыпалась густая копна светлых волос и прикрыла женскую наготу. Лица мальчик не видел — она сидела к нему спиной и громко чавкала, пожирая утопленника. Артёмка видел, как легко, словно хорошо проваренная курочка, отделяются от костей куски раздутой плоти.
И пока она ела, из бурой прошлогодней листвы прямо на глазах пробивалась яркая изумрудная травка. На берёзе, за которую он прятался, лопались почки, а молоденькая ёлочка украсилась нежно-розовыми шишечками.

Богиня насытилась. Когда она встала, вокруг не осталось и крупицы снега — всё окутала прозрачная, золотисто-зелёная вуаль. Она повернулась. Артёмка зажмурился — по-детски, наивно: «я её не вижу, значит, она меня тоже».
Тёплый ветерок, пахнущий медуницей и прелой землёй, коснулся лица. Мальчик открыл глаза. Перед ним стояла Лёля. Прекрасная, белокурая, сияющая богиня Весны.
— Ты ведь никому не скажешь, что видел меня? — нежно, словно ручеёк, проворковала она.
Артёмка отчаянно закивал. Хотел крикнуть: «Нет! Никогда!», но из горла вырвалось лишь неясное мычание.
Богиня взмахнула руками, откуда ни возьмись вспорхнула в синее небо стайка голубков, и звонкий смех эхом раскатился над рекой.

Артёмка больше не проронил ни слова. Мальчик остался немым.
И через несколько лет уже про него говорили: «В лесу один живёт. Колдун не колдун, а лучше сторониться. К идолам ходит, жертвы носит».

В ночь меж апрелем и маем Сметни в мир выходят. Сметают с белого света остатки мрака зимнего. Расчищают путь от всего холодного, недвижимого.  Долой хворь, старость и немощность, ибо Живушка-матушка в мир спускается. Не пристало распрекрасной очи свои ясные видом печальным тревожить — удаль да задор молодецкий видеть желает. Твари лесные, гады земные из нор повылазили, зелёные ростки земелюшку чёрную прорезали, нежные веточки пни старые пробили — всё бурлит, кипит, множится и плодится. Мир Живу встречает.

В Живину ночь в деревне никто не ложится. Да разве ж можно в такую ноченьку бока проминать? Прикорнёшь ненароком — и всё. Сметни за покойного примут, зацепят крюком да и отправят туда, где мёртвому место. Или Жива за непочтение осерчает. Ой, нехорошо станется — в благодати откажет. И ни в чём тогда у человека роста не будет: как ни бейся, ни крутись, а всё добро — мимо. Потому Сметней встречают улыбками, песнями да плясками до самой зари.

Старики хорохорятся, нарочито девок за бока хватают: мол, поглядите, молодцом ещё! А те визжат, галдят, а сами — аки маки алые наряжены. Хилые и хворые с печей сползают, последними силёнками немощную дрожь унимают — только бы словить милостивую улыбку Сметней. А чтоб дитё уснувшее не прибрали, бабы приноровились малышей к спинам привязывать: сама пританцовывает, и карапуз за плечами болтается — всё движенья.

А ежели Сметни кого отметят: девку чмокнут, с парнем потягаются или в пляс пустятся — тому удача небывалая. Девке — свадьба, той, что на сносях, — роды лёгкие, мужику — в хозяйстве прибавка, а парню — удаль крепкая да потомство здоровое.

* * *

Степан, сын старосты, пришпорил коня. Скорей бы с Любушкой свидеться, успокоить ненаглядную, что пропал так внезапно. Получилось ли у матушки послание передать? Ежели отец из дома не отлучался, то и матушка под строгим надзором.

И вздумал же батюшка в самый канун праздника послать его в город к старинному компаньону! Поди, говорит, почтение передай, про уговор наш напомни. Тот удивился неожиданному гостю, пожурил немного: мол, столько лет знакомы, всегда слово держу, к чему недоверием обижать? Но Степана принял радушно: расторопность его отметил, за стол усадил, настоял, чтоб на ночь остался. Место на ярмарке подтвердил, на приятельского сына как на преемника поглядывал.

А у парня сердце не на месте — как там Любушка? Сон не шёл, до утра проворочался на мягких, душных купцовых перинах. Всё вспоминал свидания сладкие с голубушкой ненаглядной. Там, за пригорком, у речки, где туман парным молоком стелется, укрывая влюблённых от глаза завистливого, призналась Любушка дрожащим голоском: прибавление у них будет.

Степан тогда чуть не взлетел от счастья! Подхватил её, лёгкую, светлую, и кружил, кружил. Поцелуями покрывал бережно, нежно — словно хрупкий весенний подснежник, едва показавший прозрачные лепестки из-под ледяной корки.

Раньше-то он ни-ни, чистоту её хранил, но как батюшка благословение дал — не удержались голубки. Да и что таиться, коли свадьба на Красную горку назначена? И заживут они с Любушкой душа в душу. Эх, до чего же ладно всё складывается!

Правда, отца долго уговаривать пришлось. Заладил старый упрямец, что Любка не чета их фамилии: голыдьба да батрачьё. У неё братьев не сосчитать — и все бездельники, будут потом у порога околачиваться, в рот заглядывать да на хозяйское добро скалиться.

Набычился Степан: либо Любка, либо он из дому уйдёт, наследство отцово бросит. Молод он, крепок, работы не боится — не пропадёт. А ежели и пропадёт — не жалко ему жизни без Любушки ненаглядной.

Тут и матушка в ноги к старосте кинулась:
— Поди навстречу сыночку единственному! Любка девица скромная, работящая, место своё знает. И семейство плодовито — внуками разбогатеем!

Староста было кулаки размял на сына спесивого, да, к великому удивлению, ответный кулак встретил. Хм, вырос, стало быть, сынок — придётся считаться. Схватил посрамлённый старик, что под руку попалось, да и выместил ярость на голосящей жене — чтобы в дела мужские не встревала. Матушка побои стойко стерпела: за сыночка держалась, да и привыкшая она была.

Уняв злость, старик пробурчал: «Хорошо, пусть будет Любка». Но с того дня будто с цепи сорвался — из кабаков не вылезал. Проспится — и снова вон из дома, к дружкам новым, собутыльникам. Сколько раз Степану приходилось батюшку из грязной канавы выуживать да на себе в избу тащить. Перед людьми — срам лютый. И тут вдруг протрезвел старик, присмирел, о делах вспомнил… Поезжай, говорит, Степушка, к компаньону в город, дело важное просит.

Степан торопился вслед за спускающимся солнцем, мечтая, как встанет под оконцем любимой, как она всплеснёт ручками, завидев его, как повяжет обещанный вышитый кушак. Ох, и отпляшет он нынче! За двоих, за троих будет стараться, чтоб заслужить Сметней благословенье, чтоб они непременно Любушки дорогой коснулись.

В деревню он въехал ближе к вечеру. Проезжал мимо готовящегося кострища: мужики тяжёлые брёвна укладывают, ребятня хворост тащит. Его увидели — замерли, взглядом проводили. Тишина нехорошая потянулась, липкая.

Прибавил ходу. В деревне мелюзга всю дорогу «рожками» дразнила, смешки в спину плевала. Шикнул, разогнал визгливую ораву. У дома поджидал отец. Взлохмаченный, над свежим синяком — тяжёлый, мутный взгляд. Едва Степан спешился, два работника разом захлопнули ворота, задвинули засов и встали стеной.

— Что стряслось? — с вызовом спросил Степан.
— Ничего особенного. В дом проходи, мать стол накрыла, — недобро прохрипел отец.

Матушка бросилась было к сыну, сказать что-то хотела, но, завидев в дверях мужа, покорно опустилась на лавку.
— С Любой что-то?! — У Степана похолодело в груди. Повернул назад и налетел грудью на отца.
— Сядь! — рявкнул староста. — Любка твоя — потаскуха. Тебя нет, так она с купцом заезжим ночь резвилась. Вся деревня видела, как она из брички выползла: пьянючая, сарафан в рвань, с ног валится. Может, и не один её там драл... — Староста смачно сплюнул и глумливым жестом показал, что именно было.

— Врёшь! — взревел Степан. Шибанул стол. Схватил старосту за грудки. Матушка забилась в угол и запричитала.

Крепкие, широкоплечие, отец и сын столкнулись лбами, словно два могучих быка. Рычали, пыхтели, обливались потом. Наконец старость сдала. Степан пригвоздил отца к стене, до белых костяшек сжав жилистую шею.
— Ты всё подстроил! Говори, как было, не то убью!

Старик издал сдавленный, клокочущий смешок.
— Весь кабак драл... — прохрипел он и харкнул в лицо сыну. Степан побагровел, кулаки заходили ходуном. Матушка с воплем повисла на руках сына.
— Отпусти! Не губи душу! Врёт он всё! Не далась она! — завопила мать, захлёбываясь слезами. — Не далась!

Степан медленно опустил руки. Поверженный староста мешком свалился на лавку, хватал ртом воздух, кашлял, плевался и сыпал густой бранью.

Сквозь рыдания матушка выложила, что было. Староста Любушку оговорил, собутыльнику, купцу заезжему, на неё указал. Сына подальше отослал, а ей весточку ложную отправил, будто от жениха. Дурёха наивная и прибежала в западню.
— Отбилась она, вырвалась! Купец сам сказал. Пришёл злющий: морда исцарапана, рубаха изорвана, на воротник кровь капает. Старосту избил, деньги назад забрал. «Уговор, — кричит, — был на сговорчивую, а ты фурию прислал!». Да только люди видели и как уходила, и как из брички вывалилась. А отец ещё набрехал по деревне, грязи добавил... Люди на смех подняли, одежду сорвали, камни кидали, дёгтем извозили…
— Где она?!
— Из дома не выходит.

* * *

Степан долго колотил в ворота. Наконец за забором щёлкнула щеколда. Мальчишка лет семи, самый младший из Любашиных братьев, выставил в щель перепуганную рожицу.

— Где она?! — выдохнул Степан, хватаясь за край калитки.
— Как пришла... братья «воспитывали», — паренёк шмыгнул носом и кивнул на окна горницы. — Сейчас там.
— Пусти, прошу... мне надо к ней! — Степан почти простонал.

Мальчишка помешкал, оглянулся на молчаливый дом, потом рывком распахнул дверь и, ни слова не говоря, сиганул со двора на улицу. Видать, решил держаться подальше от семейных разборок.

Нашёл он Любашу в горнице. Она лежала на лавке, свернувшись калачиком. Умылась, чистую рубаху надела, только волосы распутать не смогла — вместо косы чёрный дегтярный колтун. В руках сжимала свадебный сарафан и кушак, для милого подарок. Лица не видно, в узорную ткань спряталась — слёзы горькие мечтой своей утирала... А сейчас, казалось — просто спит.

Степан подошёл на цыпочках, взял за руку. Тёплая, мягкая. Прижал к губам.
— Отдыхай, милая. Больше тебя никто не тронет, — прошептал он и нежно провел по плечу. И только тут понял: она не дышит. Чуть-чуть не застал.

— Не отдам! Слышишь, не отдам! — взревел Степан, натягивая платье на безвольное тело. — Мы ещё отпляшем! Живу встретим! Нам ещё Сметни позавидуют!

Он метался по горнице, переворачивал сундуки, перебирал тряпки, цацки, ленты. На шею — бусы в пять рядов, в уши — серьги шумящие, на голову — кокошник, жемчугом усыпанный.

Уже стемнело, когда он вышел к кострам. Спереди — парень как парень, а сзади тело девичье прикручено: нога к ноге, рука к руке. На поясе вышитый кушак их в одно целое крепко-накрепко стягивал. Головка её Степану по плечо пришлась, и чтобы не болталась, он ленты от кокошника себе на шею повязал, притянул покрепче. Получилось, что Любушка вроде как сама спину держит, прямо смотрит. Глаза её бисерной сетью прикрыты — в сполохах огня бусинки блестят, перемигиваются, и кажется — живёхонькая она, да ещё и с хитрицой поглядывает.

Веселье было в разгаре. В густом мраке, в зареве огромного костра неистовствовали ряженые. Непрерывно грохотали барабаны, звенели бубенцы, осипшие голоса в едином ритме отбивали славу Живе. Взметались вихри лент, мелькали раскрашенные лица: маски счастья с красными кругами на щеках и нарисованными улыбками от уха до уха.

Степан влился в бешеный ритм. Никому до него не было дела. Каждый был занят собой — во что бы то ни стало привлечь внимание Сметней. Парень орал «Жива! Яри! Жива! Приди!» во всю мощь, отбивал прихлопы, бил притопы, шёл присядкой, скакал разножкой. Толпа уже редеть стала: кто от усталости лишь ползал, а другие по парочкам разбрелись — Живу самым древним и проверенным способом славить. А Степан всё колесом ходит, всё устали не знает, и девица сзади так и вертится, и крутится, и ноги выше головы — как такую не приметить?

Спустились Сметни. Степан их сразу почувствовал. Рядом будто воздух закипел, горячим пульсом бьёт. Коснутся такие — и насквозь силой жизненной прошибут. Степан набрал воздуха, гаркнул приветствие и звонко ударил прихлопом: по плечам, по ногам, с подвывертом — хлоп, хлоп, хлоп!

Тут словно молния в спину ударила. Он замер. И через мгновение прорвалась торжествующая мысль: Любушки коснулись!
И словно в ответ что-то шевельнулось у поясницы, там, где живот её к его спине прижат. Слабо так, будто червячок копошится. Степан обомлел. Двинуться боится, спугнуть боится. И вновь — шелохнулось. Ещё!

Не показалось! Жизнь за спиной ворочается, ребёночек его живой! Получилось! Степан от радости имя дорогое шепчет, торопится путы развязать, чтобы любимую на руки подхватить. Да никак не выходит. Верёвка впилась в тело до самой кости, кисти разбухли, пальцы — сосиски неповоротливые.

— Сейчас, Любушка, потерпи немного... — Степан подбежал к затухающему костру, задумал о тлеющую головешку верёвку опалить, да глазам своим не поверил. Лыко так глубоко ушло в плоть, что утонуло в набухшей багровой мякоти. Привязи не видно — срослись тела.

А спину уже пекло нещадно. Шевелится кто-то за спиной неугомонный, вошкается, грызёт. Было щекотно, а теперь будто кожу живьём сдирают — терпеть мочи нет. Степан извивался, руки-ноги выкручивал — всё без толку.
Наконец обессиленный он рухнул лицом вниз. Звал на помощь, но иссушённое горло издавало только сиплый свист.

* * *

Подъём в деревне был поздний. Солнце успело выйти из зенита, когда селяне обнаружили нечто чудовищное. Лицо мёртвой девушки было настолько изуродовано побоями и посмертным распадом, что признать Любашу в этой чёрной раздутой голове было невозможно. Из живота, прорывая нарядный сарафан, исторгалась лава копошащихся белых червей. Белёсый поток разливался и превращался в огромную живую лужу. Люди в ужасе отшатнулись и долго не решались подойти ближе.

Наконец разглядели: под мертвецом лежит ещё кто-то. Двое самых отважных вооружились длинными жердями, подцепили то, что когда-то было человеческой плотью, и не без труда перевернули.

Степан был ещё жив. Его кожу сплошь покрывали шевелящиеся оспины; они вздувались и лопались, исторгая наружу полчища новорождённых личинок. Парень широко разевал рот. Челюсти двинулись, донёсся предсмертный хрип, но он тут же утонул в хлынувшем из горла червином потоке. Селяне попятились: кто-то повалился на колени, зажимая рот, кто-то бросился прочь, не в силах вынести зрелища.

А над ними, в ослепительной синеве, заливался жаворонок. Лес шумел, в стеблях бродили соки, цвет сочился пьянящим ароматом — всё вокруг дышало, бурлило, наполнялось силой. Жива-матушка вступила в свои права.

И разве Сметни не откликнулись на молитву Степана? Он просил вдохнуть жизнь в то, что умерло. А для Живы что дева младая, что могильный червь — всё жизнь.

На ту сторону я и без разворота избы проберусь — не впервой. Пока ни к чему Яге в Алёнушкины беды свой костяной нос совать. За крыльцом, там, где курий коготь в валун вгрызся да камень чуток в сторонку сдвинул, старая кротовая нора зевает. Ход широкий, сухой — протиснусь, даже шёрстку не примну. Главное — с крыльца тенью сигануть да под Ягинину метлу не подвернуться. Ежели махнёт, не разобравшись, — так не только шубка в клочья, но и дух кошачий вон. Потом пожалеет, конечно, да от слёз запоздалых не легче.

Коли табачный бес нашего поля ягодка — дело плёвое. Словцом калёным припеку, заговором древним повяжу да и вышвырну чертягу прочь. Пущай на болота к Кикиморе катится — у той не забалуешь: ради потехи жижу зловонную месить заставит, чтоб пузырей побольше хлюпало. Любит Кикимора, когда хлябь её родимая ухает да чавкает. А может, и вовсе пиявкам на прокорм пустить. Нашим-то бесам я цену знаю — они по пакостям мастера, а до истинного душегубства кишка тонка.

А вот ежели дух не нашенский, заморский — тогда беда. Яга и слушать не станет, избушку наглухо запрёт — ни туда, ни сюда. Боится старая всего неизвестного. Совсем заскорузла да одичала в лесной глуши. Ни любознательности в ней не осталось, ни кругозора — одни лишь рецепты зелий да сплетни с Горынычем. А ведь раньше-то! С самим Кощеем шашни водила, а за омут у болота с Кикиморой так билась, что столетние дубы с корнем выворачивало; вся лесная мелочь от ужаса в норах хоронилась, носа не казала.

Прогонит Алёнушку — и плевать старухе, что с девицей станется. Оно бы, может, и к лучшему: хлопот меньше, здешним спокойнее. Да только не могу я её оставить. Как прижала она меня к себе, тёплая, живая, очагом пахнущая, так и растаяла душа кошачья. Помнит ещё как тыщи лет назад, слепым котёнком, в человеческие ладони тыкался.

Сова ухнула — Яги доносчик. Старуха знатный страж: тут всюду глаза, у каждой коряги — уши, в глубокой земельке червь без её ведома не шелохнётся.

Делаю вид, что домой вернулся. На крыльце у самого порога прилёг, лапки поджал — будто жду кротко, когда впустят. Коготком легонько дверь подцепил, и как только полоска света резанула тьму, я — шмыг! — и не в дом, а под крыльцо. Со стороны любой решит, что в избу проскользнул.

Дверь распахнулась настежь.
— Пришёл уже, гулёна? — донёсся изнутри рокочущий басок Змия.
По ступеням тяжело застучала костяная нога: тук, тук, тук... Яга вышла на порог. Остановилась прямо надо мной, с края крыльца метла свесилась. Я к доскам прилип. Слышу — воздух тянет, нюхает. Шубку-то я от человечьего запаха ещё в ельнике вычистил, а мой собственный дух тут за столько лет каждую щепочку пропитал. Чует старая, да не поймёт.

Во как метлой заюлозила! Хворостины скребут, искры багровые сыплются. Ох, не задела бы, не вздумала бы под крылечком веничком своим пройтись — зацепит, и прощай моя душенька.
— Показалось... — наконец проскрипела Яга.
Дверной скрип, половицы ходуном, и снова — тьма и тишина. Ух, свезло. На волосок от меня метёлочка сверкнула. Выждал ещё малую толику и тенью юркнул в норку, под самый курий коготок.

* * *

По людскому миру долго плутать не пришлось. Я у Алёнушки ниточку из пояска выпросил — она мне лапку и перевязала, да с наговором: «Стелися, дорожка, белой скатёркой, к дому родимому приведи». Ниточка эта сквозь серую хмарь к нужному месту меня и вытянула.

Ох, неприятно это — меж мирами шастать. Будто меж жерновами протискиваешься: со всех сторон давит, кажется — вот-вот в пыль превратишься. И будто вечность там проводишь: куда шёл, зачем, и даже имя своё забывать начинаешь... А потом — раз! — и выскочил, будто выплюнули.

Дом у них большой, каменный, в два этажа, забором затейливым огорожен. Только тёмный он и стылый. Окна — глазницы пустые, и слышу: стоны из них раздаются. Обошёл кругом, в оконце заглянул. Вижу — сводная сестра под одеялом копошится. Живот у неё огроменный. Тоненькими ручками-ножками по постели сучит, будто таракашка, что на спинку упал и перевернуться не может. И так же противно хнычет: «Алё-ё-нушка...» — ну точно букашку к доске живьём пригвоздили.

Обнаружил я на чердаке разбитое оконце — через него в жилище и попал.

Алёнушку я нашёл в тесной каморке у самой кухни. Она разметалась по узкой кровати, лицо синюшное, грудь ходуном — хрипела натужно и едва отбивалась от того, что нависло над ней плотным серым сгустком.

Упырь был лишь мутным силуэтом в плотных клубах дыма, но я разглядел: глаза жёлтые, пасть разверзнутая и язык чёрной змейкой вокруг Алёнушкиной шейки. На полу у кровати чадила открытая табакерка. Едкое зловоние обожгло нос, подпалило усики и шёрстку.

Попробовал войти, но едва переступил порог, как мгла в комнате встала плотной стеной. В следующий миг смрадный, горячий порыв вышвырнул меня обратно. Ещё несколько раз сунулся — и тот же результат: не пускала заморская пакость внутрь.

Что ж, силён упырь. Набрал я в грудь воздуха — сколько ядовитая гарь позволила — и затянул заговор, такой, что любого нашего домового к полу пришибёт. Но тут... Едва звуки с языка сорвались, как вязнуть стали. Тонут в мгле, словно камни в болоте. Голос мой — ни силы в нём, ни звона, будто со дна глубокого омута кричу, а надо мной толща воды.

Упырь даже не шелохнулся: ни один звук до него не долетел — всё табачная мгла сожрала. Ох, не зря я опасался — иноземная тварь, нашему слову не подвластная.

Делать-то что? Неужто обратно? Яга проход запрёт, и делу конец. Будем по-прежнему жить: тихо, ладно, по-старому. Алёнушка? Ну, помучается ещё малость, а потом духом бродячим по свету пойдёт. Незавидная судьба, да разве мало таких неприкаянных... Тут уж кому как на роду написано. Да только не по нашей это с Ягой чести.

Тьфу! Куда мысли-то дурные занесли. Я ж учёный! Кое-что разумею, кое-что слыхивал от Чуди про нежить заморскую. А они по мирам странники знатные, прежде чем у нас укрыться весь свет обошли. Сказывали, далеко за окияном есть острова огненные. Земля там серным смрадом дышит, из самых недр воды разные текут: белые, жёлтые, небесные, и ледяные, и кипящие.

Нечисти там — видимо-невидимо: русалки местные, лешаки да домовые... всех и за век не упомнишь. Пробовали заморские мудрецы ту нежить исчислить, так тыщу свитков измарали, а и до середины не дошли. И так они там расплодились, что вперемешку с людом живут. Порой и сами не различают, кто из них дух, а кто — человек. Брачуются без разбора, порождая существ странных, нашему глазу противных.

От такого смешения и люди там чудными талантами славятся. Умельцы ихние вещицы лепят: с первого взгляда — самые обыкновенные, да не совсем. Прослужит такая утварь хозяину верой и правдой цельный век, а после — оживает. И душонка у этой вещицы дюже вредная: только самые низменные повадки владельца и помнит. Вот и выходит: хозяин давно сгинул, а вред его по свету бродит.

Вот и подумал, уж не из таких ли наша табакерочка? Коли догадка верна, так и нужно заклинанье иноземное. Эх, сюда бы Ягин «агрегат»! Я бы в этой паутине всезнания мигом нужные слова нашёл. Ну, вспоминай, вспоминай, Котюшка! Как там по-ихнему, по-заокиянскому, нежить эту к порядку призывают?

Про себя перебрал звуки чужеродные. Эх, не оплошать бы, не перепутать! Набрал побольше воздуха, зажал нос лапой, ступил в комнату и запел:

— Тэ́н-ти но ри ни ё́ри! — услышав родные звуки, серый сгусток отстранился от девицы, подплыл ко мне и дыхнул ядом.

Не только мордочка — вся спинка и даже хвост подпалились. Ох и рассердился я не на шутку!

— Суга́та — аравáсэ! — взревел я, и упырь явил свою суть.

Предстало мне в сизом мареве: мачеха кладёт в табакерку ядовитое зелье с парами смертельными и ставит у постели покойного батюшки. Тот в беспамятстве бумагу подписывает.

А потом вижу ту же картину, и ещё, и ещё: не один десяток мужей извела тем же способом, и детей мужниных, и прочих родственников. Ещё показался детина с бородой синей — он череду девиц в терем высокий ведёт, а мачеха из коробочки дымок на каждую невестушку напускает, воли лишает.

Мелькнуло, как ведьма яблочко наливное паром смертельным окутывает. И лик Царевны прекрасной застыл в бликах хрустального гроба...

Тут сверкнули злобно жёлтые глаза, почуяла тварь, что я в тайну проник, и упырь вновь к Алёнушке припал.

Не мог я там больше находиться. Яд жёг нестерпимо.

Выскочил из каморки, пронёсся по дому в поисках хоть какой-то водицы. Выбил с размаху входную дверь и нырнул в корыто, полное дождевой воды. Смыл едкий осадок, вынырнул, встряхнул шёрстку... и тут надо мной встала сводная сестрица.

Тонкими ручками круглый живот подпёрла, большие глаза выпучила. Я принял как можно более милый вид и сказал, что ей не стоит меня пугаться. Хотел было уже поклониться и принести извинения, как она прошмякала толстенными губами, что не боится облезлых уличных котов.

В следующий миг раздался мерзкий визг: «Проваливай, блохастый!» — и костлявая нога пребольно заехала мне в бок. Ломаные косточки хрустнули, Злюка завопила, от боли скрючилась и заковыляла в дом на длинных, прямых, как жерди, ногах.

Что ж, пришлось стерпеть оскорбление. Сейчас не до обид, надобно Алёнушку спасать. Яга с Горынычем тут не помощники, так что, даже не просушив как следует шубку, я бросился за советом к Чуди.

4. Кошачий расчёт

На обратном пути чуть было в лапы к Яге не угодил. Сова, глазастая доносчица, углядела всё-таки, как я в лаз шмыгнул, доложила старухе. Но я-то подвох за версту учуял. Решила, значит, Кота Учёного на коротком поводке держать? Эх, Ягуша, недооцениваешь ты своего соратника...

Пришлось достоинством поступиться. Кротом обернулся: длинная пушистая шёрстка коротким подшёрстком стала, коготочки наточенные в широкие костяные ласты превратились, роскошные усы — в жёсткие щетинки. Тьфу! Грязи наелся, уши пылью забило, под веками песок скрипит. С непривычки тяжело землю ворочать. Ход вырыл далеко за границей Ягиных владений — как раз перед самой Чудью.

Правда, прихорашиваться долго пришлось: язык стёр, пока всё вычистил. Ох, Яга, припомню я тебе этот кротовый лаз…

Чудь — народ крепкий, древний, суеты не терпят. Встали вокруг меня молчаливыми истуканами, смотрят сверху вниз, внимательно слушают. Наконец вышел Старший, а за ним двое Книгу Каменную волокут — земля под её весом стонет. У Старца рост — Алёнушке по пояс будет, зато мощи столько, что Горынычу впору позавидовать. Кулак — с добрый кочан, а в пальцах гранит в мелкую пыль крошится. Борода до самых пят каменной крошкой припорошена, а глаза — угли, насквозь прожигают. Заговорил он — и у меня ушки к затылку прижались. Голосище — гром раскатный.

— Тварь иноземная, что в табакерке сидит, есть суть человечьего порока, — гремел Старец, и страницы каменные переворачивались с таким грохотом, будто в горах обвал случился. — Ведьма, что под обликом праведным скрывается, — дух зловредный. Ныне душой невинной прикрывается, тайно силушку Рода собирает. Помышляет изначальный лад миров разрушить, врата через человечье чрево открыть и хозяина тёмных душ в мир выпустить. Срок на исходе. Скоро родит девица чудище мерзкое, миру противное...

Хлопнули в последний раз каменные страницы, поднялось облако пыли. Земля задрожала под тяжёлыми шагами — Чудь, не прощаясь, в свои глубокие пещеры потянулась.
— Делать-то что?! — кричу вслед. Да только нет им дела до бед наших. Громыхнуло в последний раз, скалой вход завалили и в недрах укрылись.

Остался я один на пустой поляне. Сижу, хвостом по траве стучу, думу думаю. Значит, мачеха не простая отравительница — древнего зла приспешница. Силушку, стало быть, копит, изначальный лад порушить желает. Эх, тут мало границы запереть, надобно со змеюки поганой личину содрать да пред взорами Пращуров представить, пока она чрево девичье для своего хозяина готовит.
— Думай, Кот, кумекай! Раскинь мозги учёные!
И ведь надумал. Эх, кто, кроме меня, на такое отважится?

Сперва — к человеческим Родичам, в их светлую обитель. Так и так, говорю: внучка ваша в беде, иноземный дух-душегуб её пытает, смрадом травит, на лютую смерть обрекает. Пока они к Алёнушке сквозь вечные туманы летели, я им на ушко нашептал, как мачеха сиротку наследства лишила, как Род обворовала.

Пращуры — народ строгий, но за своих горой стоят. Объятья табачные расцепили, крепкий защитный наговор наложили. Приданое из чистого золота собрали, в шелка девицу облекли, сверкающими каменьями осыпали. Задышала Алёнушка полной грудью, налились румянцем щёчки девичьи, поплыла красавица белой лебёдушкой в сопровождении всех родственников. Доставили её до самой избы Яги торжественным, сияющим поездом. Велели немедля избу развернуть, внученьку в родимый дом вернуть.

Я же в лесу затаился, места себе не нахожу. Сработает ли мой расчёт? Не прогадал ли?

И тут — эта появилась. Яга как увидела, так дар речи потеряла, зеньками своими хлопает. А Горыныч и вовсе задом попятился, пару сосёнок в испуге сшиб — будто само Чудо-Юдо вылезло. У неё ноги — прямые жерди на раскоряку, и при каждом шаге в костях ржавые железяки лязгают. Вместо губ — багровые шмотья надуты, да так, что вывернулись наизнанку, и все зубы наружу, словно скелет скалится. Лицо тяжами натянуто, кожа того и гляди лопнет, глаза пучит, будто её изнутри распирает.

Одной рукой живот необъятный придерживает, а в другой — табакерку сжимает, вцепилась когтями в заветный предмет, не отодрать. Я из кустов смотрю и думаю: зря Горыныч с Ягой боялись, что девиц распугают. У них там, в мире живых, вон какие образины в первых красавицах ходят!

Тут мачеха-ведьма подлетела. Сама — беленькая, невинная, праведницей прикидывается. Вокруг дочки вьётся, суетится: «Не время ещё! Назад иди! Рано пожаловала!».
Но тут тварь табачная родительницу признала. Из рук сестрицы сизым дымом вырвалась, вокруг мачехи обвилась, на плечи взгромоздилась и давай чёрным языком лизать её в обе щеки, как щенок лохматый. Ведьма крутится, отбивается, шипит... Да разве суть свою скинешь?

Бесёнок язычком липким личину-то праведную, как пенку молочную, подцепил и — ррраз! Слизал, лишь довольно облизнулся. Проявилась чешуя серая, сверкнули глаза жёлтые, змеиные.
Тут уж и Родичи на подколодную накинулись. Заметалась меж ними гадина, животом дочки прикрывается, пощады просит, скулит, воет.

Прогнали всю троицу: и ведьму, и дочку, ею изуродованную, и духа иноземного. Где теперь они шатаются — не знаю и знать не хочу. Может, и за окиян подались, к тем самым островам огненным.

Спросите, как сестрица в наш мир угодила? Отвечу: то мой расчёт. Зависть — она ведь похлеще любого колдовства жизнь испортит. Увидела сестрица Алёнушку в обновках золотых, в шелках неземных, и пристала с допросом. Алёнушка же, душа простая, как я ей на ушко нашептал, так и выдала: «Всё дело в табакерке матушкиной. Как открыла её — так в лесу дивном очутилась, Родичей встретила, они и одарили». Сестрица-то шкатулку из рук и вырвала, да сразу крышкой щёлкнула... Ну, а дальше вы знаете.

Впрочем, чему удивляться? Не зря Учёным называюсь. Тысячелетний опыт, мудрость, кошачье чутьё. Не то что этот «душевед» из имяновника, про которого Горыныч талдычил. Верно его Яга окрестила: враль, прощелыга и инфоцыган.

Ох, как же Яга потом лисой вокруг меня крутилась! Разве что хвостом не мела:
— Коток, ну прости бабушку! Тревожилась я, места себе не находила, всё себя корила, что на такое опасное дело тебя, единственного дружка, отправила...
Знаю я её уловки. Любопытство старуху грызёт, выпытать подробности надобно. Тут-то я о своих обидах и напомнил: и как за шкирку меня хватала, и как сову-соглядатая вслед посылала.
— Твоя правда, Котюшка, виновата пред тобой. Смени гнев на милость, Баюнушка, откушай сметанки жирненькой, не побрезгуй.
Уговорила, старая. Решил всё же остаться в избушке. Нет ведь у неё никого роднее меня. Да и я за столько веков свыкся.

Бабуля спозаранку в лес за травами отправилась. Я в ожидании лёг на лавке под окошком — сам дремлю, а ушки наготове держу. Слышу: кто-то приближается. Неужто?.. Точно, змеюка пожаловала.

Ух, как же я не люблю душегуба Горыныча. Смердит жутко, неуклюжий, словно слон в посудной лавке — только успевай утварь хватать. В прошлый раз котелок с варевом опрокинул: кипяток на пузо, пар идёт — у меня бы шерсть слезла, пузыри пошли, а этому хоть бы хны. А хозяйка-то захлопотала, заохала, полотенцем машет. Да что ему сделается? Кожа — что броня, сам огнём дышит. Зря только мазь целебную извела. Дружком ещё называет!

Ха, «дружок»! Да это ж душегуб известный: окрестные сёла разоряет, дань девицами собирает. Что она с ним любезничает — не пойму. Спрошу — Яга бранится: «Любопытной Варваре…», или своё любимое — «Всё не так, как кажется». Ну, раз такие умные — мне до него и дела нет, лакейничать не собираюсь.

— Есть кто дома? Яга ушла, что ли? Войду, обожду хозяйку. Котофей, ты дома? Что молчишь? Вижу же, не спишь — вон хвостом как сечёшь. Ох, не любишь ты меня… И что я тебе сделал-то?

Ввалился, как к себе домой, и давай рыскать, посудой греметь.

— Нет там ничего, — говорю, — а что есть — не про твою честь.
А он будто и не слышит:
— Что, Яга блинов-то не напекла? Раненько ушла? А давай-ка мы к её приходу самовар поставим. Котей, вода-то есть? Ага, нашёл. А чем уголёчки подцепить? Давненько я самовар не ставил — дома-то у меня всё хозяйка хлопочет. Котей, взгляни, лучину забил — столько хватит?

Только не хватало, чтоб он избу спалил. Вот дурень — щепу сырую взял!
— Что чадишь? Уголь сыпь, трубу ставь! Да не зевай — кипит уже! Трубу снимай, теперь чайник... Ох и туша ты неповоротливая!
— Я к травкам шишечек кину, — говорит. — Шибко люблю, когда сосёнкой пахнет. Котей, хватит ворчать. Давай ко мне: я варенье с баранками достал. Яга, думаю, не в обиде будет. Вот ты, Котофей, всё меня презрением встречаешь, а ведь не знаешь про меня. Разве можно судить, не знаючи? Раз уж мы одни — уважь, послушай про жизнь мою.

Эх, до чего прилипчивый тип! Дома бы языком чесал да чаи распивал. Улизнуть бы... Да разве избу на такого балбеса оставишь?

— Ты что думаешь, нравится мне людей стращать? И на кой мне эти девицы? Про них вообще никогда уговора не было! Ну сам подумай: что драконам с ними делать? К ним же ближе, чем на полверсты не подойти — дыхнёшь, и сгорела. Сами люди про девок надумали. Вот послушай. Мы с семьёй дома: малыши резвятся, хозяйка хлопочет. Вдруг — ор под горой. Выглядываем: а там кострище, сложенное наподобие меня — хвост длинный, пасть раскрыта, как раз с человеческий рост, а в ней хворост. Впереди толпы — девица в белой рубахе. Меня увидели — как завопят! Пасть зажгли, девчонку в полымя толкают. Драконята испугались, хозяйка кричит: «Сделай что-нибудь, на глазах у деток безобразие!»

Вылетел, потушил огонь. Люди разбежались, а девица осталась. Я в пещеру повернул — она за мной. Думаю, благодарить хочет. Подлетел, машу: мол, иди уже, а она в припадке бьётся — то ли проклинает, то ли умоляет, не разберу. А как понял — оторопел: это ж надо такое придумать — её мне в жёны приготовили! Гляжу на неё, глазами хлопаю, размышляю, как бы доходчиво объяснить дурёхе, что у нас ничего быть-то не может. Тут она взвизгнула: «Полюбовницей змею поганому не буду! Жги, душегуб, не боюсь смерти!» — и глаза закатила, как на ликах, что в избах с крестами намалёваны.

— Домой, — говорю, — иди.
А она — бух на колени, за лапы хватается: «Убей, Родом-батюшкой заклинаю! Обратно нельзя. Нежилец я более: люди решат, что дар их не принят, и меня, и родных моих сгубят, а потом к тебе другую пришлют!»
— Отстань, припадошная, — говорю, — то в жёны, то убей. Я не по страстям душевным.
Кое-как с лапы отодрал и домой. Так она на вершину взобралась и с диким воплем с кручи сиганула.

Тот истошный крик ещё долго звенел над долиной. С тех пор у драконят резвости поубавилось — стали бояться хвост из пещеры высунуть. Хозяюшку ночные кошмары одолели. Да и я людское селенье за версту облетать стал. Вскоре молва пошла: решили человеки, будто я жертву принял. И теперь, чтоб у них всё ладно было, мне каждый год присылают девицу — так сказать, «на поругание». Вот скажи: при чём тут человеческая удача, девы эти и я?

Горыныч махнул лапой, задел самовар — чайник покосился, крышечка звякнула и покатилась по полу. Огромная туша потянулась всё поднимать — стул опрокинул, половик в гармошку сбил, хвостом ухват у печи задел.
— Сиди! — рявкнул я. — Вот громадина несуразная: избу разгромит и не заметит!
От окрика Горыныч замер. Пока я дорожку расправил, ухват на место вернул, крышечку с пола поднял — он так и стоял, только глазёнками туда-сюда. Я нарочно помедлил, обстоятельно полотенцем крышечку протёр.
— Что, как истукан замер? Садись уж.

Горыныч плюхнулся и затараторил:
— Котей, так ты слушаешь? А я думал, дела тебе до меня нет! Я ж не просто душу излить — я за помощью, за советом. Ты ж учёный.

Хм. Не люблю подобные ужимки. Да и какое мне дело до бед змеиных? Лёг на прежнее место, глаза прикрыл.
— Пытался объясниться, — нервно пыхнул дракон, — в ответ — вопли, проклятья, стрелы да копья. Но раз в год девицу исправно подводили. Памятуя, как первая сгинула, я уж боялся сразу отвергать — в пещеру вёл. Мы с хозяйкой им самую просторную залу отдали, сами в дальней ютились. Еду ежедневно подносили. А они за ласку нашу ночами над обрывом голосили о горькой судьбе узниц и душегуба Змея проклинали. А потом...

Тут Горыныч разволновался: хвостом забил, из ноздрей искры посыпались — видно, к сути своего прихода подошёл. Я глаза открыл, ушами дёрнул — продолжай, мол. Сам думаю: и что я на него въелся? Может, и правда — наговор?

— Когда их стало много, — у Горыныча меж бородавок потекли слёзы, — они осмелели. На горе хозяйничают, мы из норы и носа не казали. Как увидят — такой хай поднимут: проклятия, камни, палки в нашу сторону. Молодцы стали наведывать — девиц из плена изволять. Так их же никто не держит! Хватайте истеричек и убирайтесь отседова. Так ведь нет — им смерть моя нужна. Иначе не герой. Понимаешь, дружище, до чего дошло?

И вот однажды пришла вооружённая толпа. Копья, стрелы — до поры мы на эти пустяки внимания не обращали. Так они ж огнём кидаться стали! Нам-то нипочём, но ведь дурни и округу, и себя спалят. Вылетел — пламя затушил. А они в разные стороны разбежались и давай лес жечь. Тут матушка на подмогу примчалась. А они будто играют с нами: сначала в толк не взяли, а потом дошло — выманили нас из пещеры, детки без присмотра остались. Первая матушка кинулась...

Тут Змей уже не мог сдержать рыданий. Туша над столом трепыхала, дом ходуном, посуда бренчит. Я самовар придерживаю, дальше слушаю.

— Что натворили изверги, — запричитала громада, — есть что покрепче?

Не хотел я наливать, но вижу — большое горе тогда приключилось. Достал настойку, капельки отмерил. На умоляющий взгляд решительно отрезал:
— Сугубо в успокоительных целях.
Змей выпил, с силами собрался и рассказал, что дальше было. До сих пор страшная картина перед глазами стоит. Это как же живые существа до такого изуверства додумались?!

А случилось вот что. Пока они с хозяйкой одних хулиганов по лесу гоняли, другие в пещеру пробрались и учинили лютый разбой. Яйца с размаху о стену били. Жёлтое месиво из пещеры рекой текло, а в нём — неродившиеся розовые комочки. Драконята постарше вылететь успели, на скале в кучку сбились, пищат в ужасе, а над ними стервятники в предвкушении кружат. Дракончики, что не летают, связанные у костра, и... и... их на вертел насаживают, а других — в чан кипящий...

Ух, внутри холодеет, как представлю, что тогда родители пережили. Налил несчастному отцу полную стопочку — тот махом осушил. Я тут же долил. Он жестом показал, что хватит, а я — пей. И сам хлебнул.

— Матушка-змеюшенька пришла в неистовство, — чуток успокоившись, продолжил Змей. — Ни один поганец не ушёл. Рассчиталась с пришельцами и в селенье полетела. Не стал держать. Много дней тогда долина пылала. Вряд ли выжил кто тогда. Зато людишки урок усвоили — почти пять веков их не видели.

Однако в последнее время стали хаживать. Вновь девица поселилась. На прежних не похожа: не выла, не проклинала, в жёны не напрашивалась. Жила отшельницей и вроде как всем довольная. Мы её не трогали, однако держались на расстоянии, памятуя людское коварство. А потом ещё и путник забрёл. С виду безобидный. Детки к нему сразу потянулись — дитё-то добро чует. Сказал, что по миру бродит сугубо из любопытства и природной тяги к знаниям. Всё живые и неживые картинки в приборчике своём делал — вроде дощечки махонькой. Раньше у людей тоже были такие, а к ним ещё и палочка полагалась — ей и царапали. А этот без палочки: пальчиком тыкал — и картинка готова, ещё и голос впечатывал. Детям забаву показал — ох и визгу-то было! Ну, вы с Ягой учёные, знаете, про что толкую. У вас вон тоже агрегат имеется.

Тут гость указал на хозяйский ноутбук. Конечно, нам с бабулей нельзя отставать от прогресса: мы ж на границе стоим, меж мирами нить держим. Должность ответственная, требует знаний и опыта. Без современных средств никак неможно.
— Путник ваш на смартфон сторис записывал, — пояснил я.
— Точно, так и от него слышал, — кивнул Горыныч и продолжил: — Рассказали мы ему, что у нас тут в рощице девка поселилась. Что ей надобно — нам неведомо. Расспросил бы он её, а то на сердце тревожно. Хороший человек оказался — без торга согласился. А потом и говорит нам: «Несчастная дева великие сердечные обиды получила, серьёзный душевный недуг имеет: напрочь в людей веру потеряла. Если не помочь — руки на себя наложит».

Тут мы с матушкой шибко разволновались: знаем — было уже, им жизнь не мила, а на нас вина. Но он тут же успокоил: «По моей части беда». Оказался гость душевным врачевателем. И таким молодцом! Быстро к отшельнице подход нашёл. И недели не прошло — а она уж весёлая, его под руку держит. Пришли прощаться. Матушка на радостях давай гостинцы в дорогу собирать, предложила ларец с монетами — уж с тысячу лет у нас, я и забыл про него. Говорю: «Постыдись старьё предлагать. На что он им?» Однако врачеватель взял. Оба шибко порадовались подарочку. Я думаю, это они, чтоб нас не обидеть: монеты-то давно не в ходу. Ещё и карточку дал со своим адресом. Сказал: «Пишите, буду рад».

— Так вот к чему я это всё, — продолжил Горыныч. — На днях у нас снова девица объявилась. На предыдущую не похожа, а вот на тех первых — очень. В ночи, как дух бродячий, на пороге встала: рубаха белая, волосы по плечам, глаза — к небу, как в избах с крестами, рот разевает и часто так дышит, будто припадок у неё. До сих пор сидит, не уходит. А тут ещё слухи дошли: будто у людей мор случился, великие множества хворают. Вот мы и боимся — как бы, по старой памяти, человеки нас в своей беде не обвинили, как бы снова дев не заслали. Котофей, вот и просьбишка моя: карточку врачевателя я сохранил. Пусть Яга через свой агрегат ему напишет, про дела расскажет да совета спросит. Хорошо бы, если и эта напасть оказалась по его части.

Горыныч постучал по столу и трижды плюнул через левое плечо.
— Это дело пустяковое, — говорю. — Я и сам бы справился, да хозяйка печать наложила — или, по-современному, пароль сменила. Так что придётся дождаться.
— А ответ долго идёт?
— Если адресат в сети — то сразу увидим.
— Ох, хорошо бы сегодня с добрыми вестями вернуться. Котей, как же я рад, что мы с тобой вот так посидели.

Захмелевший толстяк через весь стол протянул лапу и потрепал моё ушко. Что за панибратство! Фыркнул, цапнул — он лапу-то отдёрнул, и полетело: самовар, чайник, чашки, стопки, графинчик с настойкой — всё вдребезги. Ещё и Горыныч со стула грохнулся: дубовый табурет — в щепу.

Тут и Яга на пороге.
— Ну, соседушка, — говорю, — не серчай, но мне пора. Тебе-то бабуся ничего не сделает, а я без вины под горячую руку попаду. Объяснись с ней сам — и за меня словечко замолви.

Только хозяйка в дверь — я в щель, и на улицу. Ох, прогуляться перед сном надобно — мысли дурные развеять. К дубу схожу, по цепям поброжу. Таких страстей наслушался... Дракончики на вертеле — ох и жуть.

P. S. Пока Горыныч льет слезы, в лесу объявилась гостья. На вид — обычная девица, но что за нелёгкая её принесла? Поверьте, её история заставит содрогнуться.
Завтра в 10:00 — Глава 2: Алёнушкины беды.
Всё окажется куда страннее.

Неподалёку было село, которое на всю округу славилось вышивальщицами. Как только осенние работы завершатся, всё бабье племя, от девчушек до древних старух, до самого Семика орудует нитками да иголками. И какие ж работы выходили! Цветы будто аромат источают, ягодки так и просятся в рот, озёра прохладой дышат, птицы вот-вот трелью зальются. А ежели древние узоры вплетут — и вовсе оберег выходит: и на здравие, и на потомство.

Купцы из города всё до последней безделицы скупали.

Жила в том селе сиротка — Кудряша, из рода Кудриных, самого первого по вышивальному мастерству. Ни одной искуснице не удавалось сравниться с ними. То ли нити по-особому красили, то ли стежки хитро клали, но кудринскую руку сразу видно: работы их на свету переливались, в тени — будто изнутри светились.

А людская зависть, она ж как прель — исподволь точит. Поползли слухи, что Кудрины с нечистыми связаны. Мол, на Семик рукодельничают: души с того света на нитки ловят, иголкой подцепляют да в работу вшивают.

Поговаривали: от их скатерти хозяин поперхнётся, от рушника лицо в рябь пойдёт, а девка в кудриновой строчке, как пить дать, вековухой останется.

Одолели семью злые толки. Народ стал сторониться, купцы цену сбивали. Так мастерство проклятием обернулось.

Матери Кудряши тяжко пришлось. Мужа рано схоронила. При живой бабке и с малой дочкой ещё как-то держалась, отбивалась от людской желчи. Но как старушка померла, вдова почти год из избы не выходила: всё шила, днём и ночью. А в Семик — утопла.

Видели: ночью, при лучине, шила. А с утра работу на раму натянула. Вышла за двор и подалась к лесу. Потом уж нашли её — утопленницу — в глухой заводи.

А девчушка Кудряша подрастала милая да ласковая — не чета горделивым матери с бабкой. Мамка-то её к ремеслу не подпускала, вот и не прилипли к девке ни слухи, ни страхи. Кудринской секрет, стало быть, с матерью ушёл.

Народ Кудряшу полюбил. Каждый норовил сиротке помочь: крышу подлатать, с дровишками подсобить, огород убрать, воды натаскать. Говорили: «На сиротский двор — хоть щепу брось». Будто вину перед девочкой за старое искупали.

И выросла Кудряша славной невестушкой: сама— красота, характер — лёгкий, хозяйка — рачительная. А сироте чего ждать? С первым женихом и сыграли свадебку на Красную горку.

Вышла девица в материнском наряде: юбка цветами переливается, на переднике — Макошь с поднятыми руками, в ладонях — голубки. При ходьбе юбка колышется, будто Макошь ручками взмахивает, а пташки вот-вот вспорхнут. На голове — тончайшее покрывало с жемчужной россыпью, словно паутинка в утренней росе.

Все ахнули в изумлении. У многих на глазах слёзы от радости за сиротку.

Невеста повязала жениху расшитый кушак — последнюю работу матушки. Узор хитрый, нить золотая, зеркальца с каменьями вплетены. Такой и царевичу не зазорно.

* * *

И месяца после свадьбы не прошло, а у молодых уж неладно.

Женишок чахнет — зелёный ходит, глаза стеклянные. А Кудряша и совета не смеет спросить: только пикни — ведьминским последышем обзовут.

Но решилась. Пошла к ведунье.

— Как почивать ложимся, милый ко мне повернётся — и задыхаться начинает. Душно в избе ему. Встаёт, мол, выйду подышать. Только всё как во сне: медленно, будто нехотя, одевается, свадебный кушак повязывает. Я за ним — да не могу. Будто кто на грудь сел — ни подняться, ни глаза открыть. Лишь на зорьке просыпаюсь. Во двор бегу — а он на крыльце лежит. Тормошу — еле добужусь. И не помнит ничего. Говорит, будто кровушку из него высосали.

Ведунья выслушала, да и спрашивает:

— Материнскую сорочку на ночь надеваешь?

Кудряша кивнула:

— А как же. Ткань, как дымка золотая, узор по телу вьётся. Для милого — услада.

Старуха нахмурилась:

— Не надевай. В бане омойся — вот отвар. Под подушку — травку от наваждения. А потом скажешь, что будет.

Кудряша сделала, как велено.

И впрямь, в ту ночь не задремала. Жених вышел за дверь — она за ним. Окликнула — не слышит. Он дальше, она следом. До самой заводи дошли, до той, где мать утопла.

И что же? Из камышей — русалка. Нагая, волосы по плечам струятся, в глазах зелёный огонь, лицо — злое, жадное. Руки тянет, милого манит, губы целует, в траву валит. А дальше… милуются. Мавка в неистовстве визжит, суженый стонет. Поняла Кудряша, отчего милый поутру без сил.

А как присмотрелась, так и вовсе обмерла: в русалке-то матушку родную признала! В груди похолодело, а из-под ног будто земля ушла. Не зря, выходит, люди толковали. Вот беда-то…

Кудряша прямиком к ведунье. Всё как есть рассказала, помощи попросила.

Старуха долго молчала. Воск в воду капала, узоры читала. Угольки в печи перебирала. На тени смотрела. Наконец говорит:

— Оставь всё как есть. Супружнику не помочь — он теперь мавкин жених. Мамкино и бабкино рукоделие сожги. Люди побурчат, да забудут. Избу очистим — я помогу. И не горюй долго. Девка ты молодая — одна не останешься. Вижу: осенью с другим будешь.

Кудряша в слёзы:

— Не смогу смотреть, как душа погибает. Не прошу себе. Помоги. Всё сделаю.

Вздохнула ведунья и шепнула, что ещё можно.

* * *

В ночь на Семик Кудряша взяла последнее матушкино рукоделие — свадебный поясок да серебряные ножницы, что ведунья дала, — и пошла к заводи, туда, где мать сгинула.

Села на стылый камень. И дрожа от страха и холода, стежок за стежком принялась распускать золотую ниточку.

Зеркальца да каменья с пояска в воду — бульк. А из глубины — ух-х... Вода в омуте стала чёрная, густая, как кисель: ни луна, ни звёзды в ней не отражаются и зловонием парит. Вот конец нити коснулся глади и воронка завертелась, в ней канитель золотой змейкой вьётся.

Вдруг — дёрг! — кто-то схватил нитку. Кудряша едва поясок удержала. И воды душа, как серебристая рыбка, выпрыгнула, за ниточку уцепилась. За ней — вторая, третья. И тянутся, и жмутся, будто вверх просятся. А воронка — разверзлась в самую бездну, в глухую подводную геенну.

Души толпятся, виснут гроздьями, а пояс сам собой распускается, только успевай нитку править, чтоб не спуталась.

Работа почти завершена — остался один-единственный стежок. Перерезать бы — и дело сделано. Рука уже ножницы сжимает...

И тут — всплеск!

Из чёрной глади — мать.

Выныривает медленно. Пасть не человеческая: зубы в три ряда, острые, крючковатые, как рыбацкие крючья; язык тонкий, длинный, кольцом свёрнут. Пасть шире, язык разворачивается — вот-вот ядом брызнет.

Лязг! Едва не откусила.

Кудряша отшатнулась. Замешкалась. А золотая нить — раз, два — вокруг пальца обвилась, впилась намертво. Кожа лопнула, кровь брызнула.

И тут души ожили.

Как личинки, полезли. Вниз тянут, нить раскачивают. Первая — мать. Ртом кровь ловит, неистово вопит, глаза зелёным пламенем жгут.

Кудряша мечется, падает, за коряги цепляется. А души всё ближе. Языки змеиные, шершавые руку лижут, кожу сдирают.

Нет… Не справится. Утащат. Разорвут.

Серебряные ножницы — блеск! — щёлк!

Отрезала Кудряша свой пальчик.

Окровавленный кусок — в омут. Воронка схлопнулась. Вода — гладкая. Тишина — такая, что в ушах звон.

* * *

Ведунья девицу выходила. Только ручка с отрезанным пальчиком сохнуть стала. Муженёк тоже очухался. Клялся, что в мороке был, ничего не ведает. Да вот глаза стыдливые, потупленные всё сказали. Помнит, как русалку миловал. Поначалу сторонился жёнушки — ведь как в народе говорят: чужая вина иголочкой кольнёт, а своя — калёным железом жжёт. А потом и вовсе ведьмой назвал и со двора прогнал.

Кудряша в лесу у ведуньи осталась. Всё переняла, всему научилась. Прозвали её Кудрой Беспалой.

Говорили: мужиков не жалует. Ребёнка от хвори спасёт, старика на ноги поднимет, рябую девку в красавицу обернёт, роженице муку снимет. А молодец в беде — хоть молись, хоть слёзы лей — не взглянет.

Давно это было. А до сих пор каждый Семик в той глуши молодец пропадает.  И что их так тянет, к той избушке заброшенной?