Veta.DarkTales

Глеб. День первый

В пятницу вечером Глеб хлопнул дверью так, что в прихожей сорвалось зеркало. Сел в машину и поехал — подальше, в лес, в тишину.

Глупая баба. Пусть теперь ночь, другую поплачет, в больницы, морги названивает. Может поймёт, что счастье своё лелеять надо. А уж когда наревётся — тогда и он объявится: живой, отрешённый, непонятый.

Конечно, будет цепляться. Лепетать: «прости», «люблю», «виновата». А он ещё хорошенько подумает, стоит ли прощать.

Смакуя обиду, Глеб проскочил знакомый поворот к загородному отелю. Спохватился, когда в зеркале вспыхнуло закатное солнце. Кругом лес, ни знаков, ни машин. Заблудился. Чёрт. Чёрт! Всё из-за неё.

Навигатор уверенно вёл в лес, по какому-то старому тракту: озеро рядом, потом вдоль берега — минут двадцать и нужный адрес. Рискнуть? Верхушки деревьев ещё утопали в золотом зареве и, если верить гаджету, он вполне успеет к ужину. Вспомнив, что дома так и не притронулся к наваристым щам: — зараза, весь аппетит сбила, — он уверенно свернул с трассы.

Машина нырнула в чащу, в клубы вечернего тумана. Фары заскользили по плотному ельнику, выдирали из сумерек влажные стволы и тут же гасли, не проникая в глубину ни на метр.

Наконец справа блеснула пурпурным закатом озёрная гладь.

Дорога, как и обещала, пошла вдоль берега. Однако вскоре упёрлась в высокие железные ворота, тянущиеся из леса и спускающиеся в воду. Ни пройти, ни объехать. Прямо на металле красной краской намалевано:

«Частная территория» и ниже «База отдыха “Тихая заводь”».

Справа кривая стрелка с подписью: «Звонить сюда».

Какая к чёрту «Заводь»?! Что за отстой? Где Spa Hotel, релакс-массаж, ресторан, эта дурацкая бочка с лепестками и бокалом шампанского на бортике…

Глеб достал телефон. Ни сети. Ни связи. Вот ведь! Всё из-за этой…

Однако не плутать же ночью в лесу. Вновь грязно помянув супругу, Глеб нажал кнопку звонка.

Почти сразу открылась калитка.

Вышел невысокий молодой мужчина с окладистой русой бородой. В такой глуши машину, конечно, заметили, и хозяин вышел узнать, в чём дело. Крепко пожал руку, представился Борисом.

За его спиной, на узком травянистом пляже, в последних лучах солнца резвился трёхлетний малыш, а его улыбчивая мама с любопытством выглянула в проём.

— Я заблудился. Как до Spa Hotel добраться?

Борис широко улыбнулся и распахнул калитку.

— До отеля вы тут не проедете, придётся возвращаться на трассу. А может, у нас останетесь? Будете первым клиентом. Примем в лучшем виде.

Он держался открыто и деловито — чем вызвал расположение.

Следуя гостеприимному жесту, Глеб шагнул на территорию «Тихой заводи» и сразу же был оглушён лягушачьим оркестром.

Хозяйский сын носился с сачком по траве, разгоняя ораву квакушек. Те с пронзительным воплем выскакивали из-под ног, разлетались, словно жирные кузнечики, и плюхались в лужи с ворчливым утробным кваком.

— Вон там ваш отель, — Борис указал на противоположный берег небольшого и весьма живописного озерца. Всё озеро было как на ладони. За пляжами и базами отдыха начиналась дикая тайга. Где-то в чаще вился дымок.

— Видите поляну? За ними, правее в лесу, красная крыша отеля. Один поворот проскочили.

Глеб, однако, смотрел не туда, а на деревянный мосток, на котором загорали две стройные нимфы.

У мостка покачивался катамаран. Видимо, девушки приплыли из того самого отеля. Под шляпками мелькнули короткие взгляды. Девчонки переглянулись, шепнулись и с нарочитым безразличием отвернулись, демонстрируя крошечные стринги.

— Мы официально ещё не открылись, — продолжал Борис. — Стартуем через неделю. Я даже заявку на картах ещё не оформил — вот навигатор вас и привёл. А у нас, может, и лучше будет. Что плутать-то на ночь глядя.

Глеб огляделся.

В целом место было неплохое.

Десяток треугольных двухэтажных срубов тянулся вдоль мощёной улочки. Перед каждым домом — палисадник с цветником и плетёным заборчиком. В конце пасторальной улочки мини фонтанчик. Вокруг него, три-четыре клетки с невероятно пушистыми кроликами.

Похоже, хозяйка пыталась воплотить журнальный деревенский шик. Берёзы и туи, розы и ромашки, садовые фигурки сказочных зверушек, ещё отливающих магазинным глянцем вперемешку с резными фонарями — по-любительски пёстро, но вполне мило.

— Остаётесь? — настаивал Борис. — На ужин свежайшая телятина с картошкой. Сегодня только разделали. На завтра на шашлык возьмите, в луке замаринуете — деликатес, не в каждом ресторане найдёте. Я мясо только у знакомого фермера беру, специально для меня выращивает.

— А баня есть? — спросил Глеб.

— Конечно. Затопим. Если сегодня — ночью будет готова.

— Скучновато у вас, — процедил Глеб, наблюдая, как девушки демонстрируют загорелые фигурки, усаживаясь в катамаран. К удивлению, девицы направились не к отелю, а наоборот, в сторону дикого берега, где в глуши одиноко вился столбик дыма.

Хм. Не одни же они в лесу. Наверняка там целая банда разудалой молодежи отрывается. Парни бухают, а цыпочки явно заскучали без внимания.

Про себя он уже решил, что останется. Девчонки, как пить дать, завтра снова приплывут.

— Зато тишина. От города отдохнёте, выспитесь.

— Пожалуй, — кивнул Глеб.

Борис тут же распорядился:

— Лена, готовь номер.

Он открыл ворота, указал парковочное место и проводил Глеба в первый дом.

* * *

Номер был продолжением журнальных идей в сочетании с возможностями маркетплейса: грубо срубленный стол и табуреты, полосатые коврики, красные клетчатые занавески до половины окна, вместо дивана — большой сундук и множество лоскутных подушек. На втором этаже под скатной крышей стояла двуспальная кровать с ослепительно белым бельём.

Всё выглядело только что распакованным и расставленным — даже запах упаковочного пластика ещё не выветрился.

— Днём я всегда в доме напротив, — продолжал Борис. — Там рабочий офис, рация, если что. Связи тут нет, не ищите. А ночью ищите в последнем доме на улице, там звонок на двери. Горячая вода не сразу идёт. Ключ оставлю в дверях. У порога, в углу — шампура, мешок угля, во дворе мангал. Рыбак?

Борис задержался, разглядывая дорогостоящие снасти, небрежно сваленные у порога. Выразительно посмотрел на Глеба — будто ожидая разрешения взять в руки, покрутить, примерить премиальный спиннинг.

Но Глеб не заметил намёка — он уже тыкал в пульт, пытаясь найти рабочие телевизионные каналы.

— Хорошо показывает только один, местный, — буркнул Борис. — Мясо на шашлык замариновать?

Получив кивок, хозяин оставил гостя обживаться.

Не успел Глеб осмотреться, как вошла Лена с подносом.

Первого гостя кормили душевно, по-домашнему: томлёная телятинка в горшочке, молодая отварная картошечка с тающим кусочком сливочного масла, солёные груздочки, свежие огурчики с помидоркой и разломленный деревенский хлеб. К чаю — ватрушка с мёдом.

Хлебной мякотью выскребая остатки со стенок горшочка, Глеб мельком вспомнил жену: «Скажу, чтобы так же готовила».

Лена тихо постучала в дверь и, не входя в дом, оставила на крыльце миску с крупными кусками мяса в кольцах лука.

Наевшись, Глеб выставил поднос с грязной посудой на крыльцо. Миску с мясом сунул в холодильник. По привычке листнул телефон — убедился, что связь не появилась. Растянулся на диване-сундуке. Канал вещал скучные деревенские новости. Сундук оказался неудобным, кровать слишком мягкой. На втором этаже душно. Открыл окно — налетела мошкара. Нашёл фумигатор, вставил пластину в розетку. Выключил телевизор.

Обрушилась чужая, неуютная тишина.

Сидеть в доме не хотелось, и Глеб решил прогуляться перед сном.

* * *

Над озером клубился туман. В сизых клочьях терялся деревянный мосток, будто тропа в бесконечность. В густом ультрамарине неба пылали вангоговские звёзды, а зубчатый силуэт гор чернел, словно вырезанный тушью.

Глеб опустился на траву. Одинокие всплески ночной рыбы дополняли сумеречную тишину.

Рядом присел Борис.

— Думаете, пойдёт бизнес в такой глухомани? — Глеб первым нарушил молчание.

— Почему нет? Это уже вторая наша база. Опыт есть. Да и места здесь туристические. Правый берег весь освоен: трасса рядом, железная дорога, поселок и базы. На гору туристы круглый год ходят.

Он указал на силуэт хребта.

— Видите вон те зубцы? Это шиханы. Скальные останцы. Там и древние рисунки есть, и выдолбленные в камне чаши. Говорят, когда-то для обрядов использовали.

— Прямо на вершину поднимаются?

— Конечно. Гора с озера отвесная, а с другой стороны, пологий склон. Любой осилит.

Глеб перевёл взгляд левее. В лесном мраке ни единого огонька.

— А там что?

— Дикий берег. Отсюда не видно, но там вода огибает гору и образует заболоченную заводь. Будто два разных озера. Здесь вода чистейшая, рыбы полно. Когда-то рыбзавод стоял. А там — гниль. Дно двойное. Газы выходят, людям мерещится всякое. Зато любителей мистики хватает.

Борис махнул рукой куда-то за деревья.

— Вон там лагерь заброшенный стоит. А дальше деревенька. Три дома осталось. Старики да пара алкашей. Безобидные, не пугайтесь, если встретите.

— Нельзя тут жить.

Глеб вздрогнул. Обладатель прокуренного голоса слушал их разговор.

Из темноты отделился и повис на костыле неопрятный старик. Потянуло перегаром и тухлой рыбой.

— А, это Серый, — спокойно сказал Борис. — Местный. Не обращайте внимания.

— Жить тут нельзя. Всё бросишь, лишь бы ноги унести, — старик говорил Борису, но не сводил с Глеба мутных, слезящихся глаз.

Он ткнул пальцем куда-то во тьму.

— За гору не ходи.

Помолчал и неожиданно добавил:

— Лодку возьми. Стольник всего. Вон мои стоят. Любую бери. Только в заводь не суйся. Слышь? Не смей. — Он резко наклонился, требуя ответа.

— Лодку, может, и возьму, — поспешно, лишь бы отвязаться, ответил Глеб.

Порылся в кармане, наугад вытащил купюру и сунул старику.

Красная пятисотенная исчезла в грязной ладони.

— Щедрый ты... — вздохнул Серый и, волоча одну ногу, заковылял в темноту.

Бориса окликнула жена. Уверив, что запирать ворота на ночь нет нужды, хозяин пожелал своему первому клиенту хорошего отдыха и ушёл.

Глеб остался один.

Озёрная тишь наконец сделала своё дело. Раздражение и обида незаметно вытекли, оставив лишь лёгкую грусть. Вспомнился такой же летний вечер в парке с тогдашней первой красавицей курса. Эх, как же она была хороша! И куда всё подевалось? Теперь сварливая, вечно недовольная. А он что, терпеть должен?

«Ладно, в следующие выходные привезу её сюда», — сторговался наконец с совестью Глеб и, чтобы окончательно смыть вину, голышом нырнул в прогретую за день воду.

Несколькими мощными гребками он вышел почти на середину озера и не спеша сделал круг брассом. Выбираясь на мосток, он невольно оглянулся. Натренированное тело серебрилось в лунных бликах. Жаль, никто не видел.

В посвежевшей голове не осталось и следа тяжёлых дум. Расслабленный, он вернулся в дом и мгновенно уснул.

* * *

Глеб проснулся среди ночи. В бархатном мраке нащупал телефон. Почти час.

Бессонницей он никогда не страдал. Немного полежал, раздумывая, не спуститься ли в туалет, но понял, что не в этом дело. Сон словно сдуло.

Он спустился вниз, распахнул входную дверь, с наслаждением вдохнул терпкий запах хвои и озёрной воды. Стараясь не шуршать гравием, пробрался к воротам. Боком протиснулся в приоткрытую щель — калитка даже не шелохнулась.

На мостке он растянулся и с блаженным вздохом уставился в звёздную бесконечность.

Послышался всплеск, и будто бы донёсся далёкий крик.

Глеб прислушался.

Тишина.

И всё же казалось, на том берегу что-то происходит. Среди деревьев вспыхнул зеленоватый огонёк. Погас. Через несколько секунд мелькнул в другом месте. Будто кто-то бежал вдоль берега с фонариком. Или подавал сигнал.

Воображение мгновенно нарисовало двух загорелых нимф в крошечных бикини. Заблудились. Испугались. Может, зовут на помощь.

Глупость, конечно.

Но там определённо что-то происходило. Почему бы не узнать?

Озеро здесь узкой лентой тянулось вдоль горы. До другого берега рукой подать. За лодку он заплатил.

Глеб уже не сомневался. Через минуту вёсла бесшумно разрезали ночное зеркало.

Слабый огонёк продолжал выплясывать впереди, заманивая всё дальше. Глеб останавливался, пытаясь разглядеть хоть что-то между стволами. Свет замирал. Стоило двинуться снова — луч ускользал. Кажется, мелькнул женский силуэт.

Ах вертихвостки, всё-таки играют с ним. Что ж, он совсем не против.

Глеб поднажал на вёсла, и лодка стрелой влетела в заводь. Отвесная скала осталась позади, и перед ним открылась странная, почти нереальная картина.

Небо и вода отражались друг в друге, разделённые лишь узкой полосой каменистого берега, обрамлённого чёрным лесом. На берегу сидели девушки. Десятка два, не меньше. Все голые. Их волосы переливались зелёным, словно люминесцентные водоросли.

«Хм. Эффектно. Что за маскарад?» — ухмыльнулся про себя Глеб, вспомнив Борисовы слова о любителях мистики.

— Ивана Купала нынче? — крикнул он.

Голос прокатился по воде. Девушки переглянулись и, будто испуганная стайка рыб, рассыпались, мелькая меж стволами белыми округлостями.

Осталась одна.

Она сидела в глубине заводи на большом камне. Её волосы не светились, как у других. Мокрые чёрные пряди змеями скользили по точёной фигуре. Одну ногу она прижимала к телу, другой лениво водила по воде. Хотя ночь и скрывала интимные подробности, бесстыдная поза не оставляла простора воображению. К тому же девушка беззастенчиво что-то смаковала. Во рту, как показалось Глебу, торчала палочка от чупа-чупса.

— А ты скромняга, — ухмыльнулся Глеб, причаливая ближе. — Как зовут-то, красавица?

Чёрные глаза обожгли до мурашек. Девушка чуть сменила позу, ещё откровеннее отстранившись назад.

— Эй, полегче. Я вообще-то женат. И блондинок предпочитаю.

Глеб поправил ставшие тесными шорты, накинул привязь на торчащую корягу и прыгнул в воду по колено. Не сводя глаз с незнакомки, снял футболку, шагнул глубже, нырнул, сделал пару гребков, вынырнул и кинул мокрую ткань в лодку. Потом вышел из воды в одних кроссовках, благоразумно подумав о каменистом дне.

Девицу забавлял его стриптиз.

Только теперь Глеб заметил, что в руке она болтала куклой. «Хм, игра в Лолиту мне нравится».

Когда он подошёл ближе, девушка отбросила куклу и вынула изо рта не палочку, а что-то похожее на корешок. Смачно откусила кусочек, другим концом провела по лицу Глеба, потянувшегося за поцелуем, и ловко сунула ему в рот.

Он не успел сообразить, как кокетка выскользнула из его объятий.

Вязкий сок облепил язык. Кажется, он разжевал нечто похожее на гриб. Горло перехватила горечь. Глеб сплюнул.

— Ну я тебе покажу игру! — откашлявшись, просипел Глеб и бросился вслед за черноволосым соблазном.

Продираясь через кустарник, он чувствительно ободрал кожу, но боль лишь сильнее раззадорила.

Выбравшись из колючих зарослей, Глеб оказался на каменистой тропе, уходящей в верх и упиравшейся в охотничий лабаз — низкий сруб в три венца на высоких пнях. Старое замшелое строение, затерянное в лесной чаще, выглядело точь-в-точь как избушка из детской сказки.

Но Глеба не интересовал сказочный флёр. На краю настила его ждали широко раздвинутые ноги.

— Сука! — взревел Глеб.
В два прыжка он преодолел подъём. Лабаз оказался на уровне груди. Подтянулся.
Жадный рот накрыл его губы. Укус. Вкус собственной крови. Язык припал к ране, не дав упасть ни капле. От её кожи тянуло землёй, сладковатой прелью и болотом. Острые ногти полосовали спину. Зубы впились в плечо. Он задыхался в неистовстве. Взвыл. В экстазе вонзил зубы в её плоть. Кожа лопнула. На язык брызнул густой, терпко-сладкий сок. Самка под ним довольно заурчала.

Глеб. День второй

Ранняя птичья трель выдернула Глеба из забытья.
Он резко вскочил и тут же ударился теменем о низкий потолок лабаза. В голове гудело, будто ей били в колокол.
Тело облепила слизкая дрянь, вонявшая разлагающейся падалью. Каждая мышца ломила, словно его пропустили через мясорубку.
Выбираясь наружу, он оступился и рухнул на камни. Желудок судорожно сжался, выплюнув густую зелёную жижу.

На востоке звёзды уже бледнели в серо-розовом небе.
Мучительно хотелось пить.
Когда солнечные лучи вовсю золотили зубчатую вершину горы, он наконец-то дополз до воды. Напившись, перевернулся и растянулся у самой кромки, подставив израненное тело прохладным волнам.

Порыв ветра донёс знакомый перегар. Запах был отчётливым, словно пьяница стоял совсем рядом, но Глеб знал, что старик ещё на середине озера. Однако скоро будет здесь. Это разозлило. Не объясняться же с ним.
Боль уже не так донимала, хотя тело слушалось неохотно, словно чужое. С трудом он добрался до лодки, натянул одежду и стал ждать. Через несколько минут из-за скалы действительно показался Серый.
Старик остановился поодаль, не решаясь пересечь невидимую черту.
— Эй, парень! Живой?
Глеб махнул рукой.
— Всё нормально.
— Может, хозяина позвать? По рации спасателей вызовет...
— Всё нормально, — рявкнул Глеб. Язык едва шевелился, а старый дурень заставлял повторять одно и то же. Серый умолк. После паузы почти по-отечески стал уговаривать.
— Ты бы возвращался. Вижу же, несладко тебе. Я понимаю… Я здесь подожду.
Вот ведь пристал. Глеб стиснул зубы. Прибил бы дурака.
— Иду уже.
Глеб тронул вёсла. Поравнявшись, отвернулся и поднажал, желая скорее оторваться.

Серый проводил его взглядом. Вдруг насторожился. Оглянулся. Будто что-то заметил. Суетливо схватил вёсла. Лодку закрутило. Течение потянуло к заводи. Старик отчаянно загрёб, но лодка словно упёрлась в невидимую преграду. Лишь спустя несколько долгих секунд её отпустило. Серый отвернул прочь от заводи и, выдохнув, перекрестился.

Причалив у мостка, Глеб небрежно швырнул верёвку на берег. Убедившись, что хозяева ещё спят, он бесшумно пробрался к дому.

На крыльце его ждал вчерашний ужин: миска с кашей, куриная ножка и ломоть хлеба. Понюхал и с опаской откусил подсохшее резиновое мясо. С трудом проглоченный комок достиг желудка — и тот сразу сжался, вышвырнув его обратно. Обессиленный, он едва добрался до ванной. Жадно пил из крана, совал пальцы в горло, надеясь избавиться от мерзости внутри, но наружу продолжала тянуться всё та же густая зловонная масса. Казалось, вместе с ней из него вываливались собственные кишки. Глаза налились кровью, в висках трещало.

«Всё... Подыхаю...» — мелькнуло в голове, и он потерял сознание.

Очнулся от какого-то шума. Едва пошевелился, как тысячи иголок впились в скованные мышцы.  С трудом приподнялся и понял, что лежит в собственной блевотине.

Из груди вырвался скрипучий стон.

— Парень... Я знаю, как тебе.

Наконец до него дошло, что в дверь долбился тот старикашка.

— Она тебя не отпустит. Или сожрёт. Или сделает своим холуем. Но ты ещё можешь бороться. За душу свою. Слышишь? Тут шаман есть. Пойдём к нему.

— Проваливай... — прохрипел Глеб.

Он кое-как выбрался из ванной, схватил попавшуюся под руку металлическую подставку для обуви и швырнул в дверь.

— Проваливай, сказал!

Снаружи стихло. Потом послышался всхлип.

— Эх, парень... Я к шаману схожу. Всё ему расскажу. Потом вернусь. Слышишь? Вернусь...

«Он... ревёт, что ли?» — удивился Глеб.

Выглянул за занавеску.

Старик спешил прочь, жалко дрыгаясь на костылях.

Глеб опустился на стул.

Значит, девка подсунула какую-то дрянь. Ещё немного — и он бы сдох. «Сука! Попадись мне ещё...» Однако воспоминание о прошлой ночи приятно взволновало. Да и чувствует он себя уже вполне сносно. Только голод такой, что сожрал бы слона.

Едва подумал о еде, уловил, что на крыльце стоит обед. Суп. Жареная картошка. Котлета. Тут же, на ступенях, он проглотил всё разом, даже не почувствовав вкуса.

Вспомнил про мясо, которое вечером оставил в холодильнике. Ногой скинул поднос с посудой и, не обращая внимания на скачущие по ступеням тарелки, хлопнул входной дверью. Прошёл в кухню, дёрнул дверцу. Наружу вырвался тяжёлый смрад. Вчера, убирая мясо, он даже не проверил, включена ли техника. Глеб достал миску. В мутной бурой жиже, затянутой тонкой плёнкой, плавали разбухшие куски мяса. Потянул носом. Восхитительно.

Зубами выхватил первый кусок. Как только сок коснулся языка, по телу растеклась волна блаженства. С закрытыми глазами, урча и смакуя, он поглощал кусок за куском. Пальцами вылавливал и с брезгливостью скидывал назойливые колечки лука.  Когда мясо закончилось, выпил жижу. Потом тщательно провёл пальцем по стенкам миски, собирая и слизывая остатки.

Преодолевая тяжёлую сытую истому, Глеб добрался до лежанки и рухнул на пёстрые подушки.

Под мерный храп гостя хозяйка собрала разбросанную у крыльца посуду и тихо ушла, не смея тревожить постояльца.

* * *

Проснулся на закате обновлённым. От вчерашнего отравления не осталось и следа. Каждая мышца звенела силой. Подошёл к зеркалу. Полюбовался загорелым торсом, игрой мышц на животе, перекатами крепких бицепсов. На пляже, так же, как и накануне, под одобрительный материнский смех резвился малыш.

Глеб пофлиртовал с хозяюшкой, щедро отсыпав комплиментов и ей, и ребёнку, и уюту, и угощениям. И под восторженный взгляд нырнул в воду. С наслаждением рассекал волны. Вышел на берег, чувствуя приятную усталость, как после хорошей тренировки. Мать с сыном уже давно отправились в дом. Сумерки сгустились, и, стоя на берегу, позволяя ветру обсушить кожу, он услышал зов.

Шелест листвы. Озёрная рябь. Странная тишина. Всё звало его.

Словно зверь, почуявший добычу, он заметался по берегу. Сперва, повинуясь инстинкту, отправился вплавь, затем остатки разума заставили вернуться и найти лодку. В неистовстве он молотил вёслами, и лодка в считанные минуты влетела в заводь.

Он твердил себе, что покажет этой стерве кто здесь самец. Заставит её покорно крутиться перед ним.

На берегу никого не было. Неважно, он знал, где она.

Всю ярость он обрушил на преграждающий путь кустарник. Не чувствуя боли, выдрал с корнем колючки. Но едва увидел её сник, заскулил, словно трусливый пёс.

Освещённая луной богиня извивалась в танце. Кожа трескалась и стекала, как растаявший воск. Падали куски сгнившей плоти, вываливались внутренности. Горели жёлтым глаза-луны.

Всё вокруг него пульсировало, трепетало, тянулось. Каждая травинка, веточка, листочек превратились в мириады щупалец с разинутой пастью на конце. Стволы покрылись тысячами глаз.

Глеб рухнул на колени. Раскинул руки, запрокинул голову, предлагая божеству себя.

Глеб. День третий

Очнулся, как и в прошлый раз, под птичью трель. Прямо над ним заливалась зарянка. Он отчётливо чуял маленькую птаху. Подобрал камешек, метнул. Листва помешала. Иначе попал бы.

Сладко потянулся, прогоняя остатки сна.

Еда.

Пустое брюхо требовательно свело. Крольчатина на завтрак — хорошо. Не теряя ни минуты, он прыгнул в лодку. Взгляд зацепился за что-то, болтавшееся между корягами.

Кукла.

Сувенирная игрушка — точная копия ведьмы из старого советского фильма: крючковатый нос, два загнутых кверху клыка, красный платок, завязанный узлом на лбу.

Как же её звали?.. Глеб на миг копнулся в памяти. Пусто.

Еда.

Эта мысль мгновенно вытеснила всё остальное.

В предрассветных сумерках он причалил к базе. Тенью проскользнул между домиками. В клетках Чёрный и Рыжий даже не проснулись. Перемахнул через забор. Через несколько секунд из-за ближайшего дерева уже летели клочья кроличьей шерсти.

Потом так же бесшумно вернулся к своему дому.

На крыльце сидел Серый.

Глеб оскалился.

Старик вздрогнул, вскочил так резко, что костыль отлетел в сторону. Попятился, прижимаясь спиной к резным перилам, затем осторожно спустился со ступеней. Не сводя глаз с Глеба, выставил вперёд раскрытую ладонь, будто успокаивал взбесившегося пса.

Пятясь, обошёл палисадник и вцепился в ограду — словно несколько досок могли его защитить.

— Парень... Послушай. Только выслушай — и я уйду...

Голос дрожал.

— Я к шаману ходил. Есть ещё шанс. Она должна сама тебя отпустить. Понять, что ты не её. Только тогда сможешь уехать.

Он поднял холщовый мешок.

— Тут одёжа. Заговорённая. Шаман дымом окурил, каждую нитку заклятиями прошил. Надень всё. Чтобы ни клочка кожи не осталось.

— Придёшь к ней — стой и не снимай. Она узнает тебя, но тронуть не сможет. Шкуру себе спалит, зубы и когти поломает. Пусть воет, пусть бесится. Только не снимай. Когда отступит — уходи. Не оглядывайся.

И ласково, будто утешая больного, добавил:

— Потом ещё поломает тебя... Но со временем яд уйдёт. Потерпеть надобно. И снова человеком станешь...

Глеб продолжал скалиться.  "Тебе повезло, что я только что поел." Но даже это говорить не хотелось. «Живи пока», — решил он, поднялся на крыльцо и открыл дверь.

И тут Серый рванулся вперёд. С неожиданной прытью взлетел по ступеням, подхватил мешок, оступился, рухнул на доски, но всё же успел обеими руками просунуть его в дверной проём.

— Возьми... Одёжу возьми...

Едва старик отполз, он захлопнул дверь.

Для переваривания требовался покой. Он свернулся калачиком прямо на полу в коридоре, где приятно тянуло сквозняком.

Сладко задремал. Лишь досаждала прилипшая кроличья шерсть. Мерзкий пух застрял между зубами, щекотал горло, лез в нос и уши. Преодолев лень, он стащил с себя пропитанную кровью, уже засохшую колючую одежду. Залез в ванну, скинув с полок вонючие баночки. Открыл кран. Струя холодной воды смыла дремоту.

Он завороженно рассматривал отражение в зеркале. Мощная шея над буграми мышц. Сжатая челюсть, по бокам играют желваки. Крупные белые зубы, выдающиеся острые клыки и глаза: острые, немного раскосые щели из которых пронзал холодный беспощадный взгляд хищника. Зверь оскалился, угрожая сопернику напротив. Потом почуял что-то знакомое, далёкое и родное. Уткнулся в полотенце, привезенное из дома.

В голове мелькнули кадры. Жена вышла из душа, прошла в комнату, скинула полотенце на спинку кресла и стала одеваться. Она всегда бросала мокрое полотенце прямо в комнате. Эта привычка ужасно его бесила. В тот вечер, ругаясь с женой он впопыхах собрал рюкзак и кинул в него её полотенце.

И вдруг стало очень больно. Что-то внутри сжалось в маленький комок. Сдавило горло. Подступило к глазам.

Прижимая и перебирая полотенце, он жадно вдыхал родной запах, боясь упустить даже кроху ускользающей жизни. Вдруг его пронзила удивительная догадка. Бросился к рюкзаку. Вытряхнул и обнюхал каждую вещь. Расчёска. Он перепутал. Забрал её расчёску. Бережно, почти с благоговением прижал драгоценную вещь к губам. Золотистый волос пощекотал нос. Может именно этот волосок упрямо выбивался из её косы и кольцом ложился на шею за ушко.

Она беременна.

Что ж не сказала.

Дурак! Ведь спрашивала тогда...

А я...

«Надо пожить для себя»

Вскочил, заметался. Домой. К ней. Бежать. Нет. Ехать. Машина. Как?

Нееет! – издав вопль набросился на свое отражение в зеркале. Загнанный зверь метался по дому, круша всё, что вставало на пути. Когда ярость стихла испуганный щенок забился в угол и заскулил.

- Борись парень. Ты всё ещё человек – мозг отчаянно зацепился за слова деда.

Он дополз до мешка. Натянул заговоренную одежду. Штаны, тонкий свитер с длинным горлом, к рукавам пришиты перчатки, высокие до колена носки, балаклава с двумя маленькими дырочками для глаз. Ни сантиметра открытого тела.

Через пару минут кожу запекло. Он будто в огненном мешке. А-а-а! Он кинулся в ванную прямо в одежде. Холодный душ немного облегчил страдания. И ещё. Зверь внутри него отступил. Осознав это, он даже перестал чувствовать боль. «Я человек.  Человек, человек», – смеясь и рыдая повторял он.

«Выдержу».

Боль накатывала волнами. Когда становилась невыносимой, он обливался холодной водой. Это слегка остужало ожоги, и он ненадолго засыпал. В видениях он обнимал жену, целовал ребёнка.

Едва погасли последние лучи, вновь услышал зов.

Вышел к озеру. Отвязал лодку. Тянул время сколько мог.

Как в первый день звезды безмятежно плыли в тёмном ультрамарине. Отчаянно захотелось распластаться под ними вместе с любимой. Глеб тронул вёсла. Лодка медленно отчалила от берега. Старик провожал, крестя вслед.

* * *

Тварь в нетерпении ходила по берегу в ожидании жертвы.

Когда лодка царапнула дно. Глеб ступил на землю и замер. Демоница насторожилась. Ноздри потянули воздух. Иллюзорный образ рассыпался, и чудовище в истинном виде опасливо приблизилось к неподвижной фигуре. Из её спины торчали шевелящиеся щупальца. Чёрная кожа была сплошь покрыта язвами. Они открывались и закрывались. Будто дышали. Челюсти с бесчисленными зубами ходили ходуном. Глаза — два багровых огня, не мигая, уставились на Глеба. Даже через ткань балаклавы он почувствовал трупный смрад. Тут же прогнал лишние мысли. «Я человек, я человек», – стучало в голове. Наконец тварь убедилась, что опасности нет и высунула длинный извивающийся язык. Вопль. Запах обугленного мяса. Демоница отскочила и злобно ощерилась.

Напала снова и вновь дикий визг. Тварь и не собиралась упускать свою добычу. Зубы щёлкали в сантиметре от лица. Он задыхался от вони. Мозг, казалось, закипал от раздирающих воплей, но он твердо стоял ни разу не шелохнувшись. Наконец, вся в подпалинах как плешивая кошка тварь отступила. Глеб медленно развернулся и шагнул в воду. Нащупал намотанную веревку. Та взвилась, оказавшись змей. От неожиданности он оступился. Ушел под воду. Барахтался, не чувствуя опоры. Нащупал руками дно. Кувыркнулся, оттолкнулся. Выплыл. Увидел, что лодка далеко. Направился к ней. И тут, как всплывшая утопленница с огромным животом появилась его жена. Глеб отпрянул. Жена, наоборот, перевернулась и нырнула к нему.

— Глебушка...

Её ладонь легла ему на щёку.

Сквозь ткань он почувствовал прикосновение.

— Разве ты не хочешь узнать...

Мальчик...

Или девочка?

Губы коснулись самого уха. Она шептала. Он не разобрал слова.

Поддался вперед и рука сама собой сорвала балаклаву.  В тот же миг кукла Бабы Яги раскрыла рот. Клыки впились в лицо, и тёплая кровь застила глаза.

Серый. День четвёртый

— Тело первым увидел я.

— Дед Серый. Эээ… Сергей Петрович Рыбаков по паспорту. Местный. Посёлок «Рыбзавод».

— Числиться ещё. Из жителей я и ещё двое. Где сейчас не знаю. Кажись пару дней назад их видел. Спились давно. А ведь это мои бывшие работники. Я же тут всё начинал: рыбзавод, лагерь. И тропу на гору я рубил. Эх… Как Ёка моя ушла, так и конец всему пришёл…

— Простите, товарищ следователь. Где-то тут у меня платок был.

— Нет. Сейчас только дом и две лодки.

— Рыбачу. Туристов на шихан вожу. Пенсию получаю.

— Ночью он ушёл. За лодку оплатил вперёд. Вот пятисотенная.

— Только светать стало. Часа четыре.

— Никого не было, ни на берегу, ни на воде. В другую сел и на середину озера вышел. Там и увидел. Царствие ему небесное.

— Нет. Подплывать не стал. Место-то проклятое. Понял — мёртвый. И к хозяину.

— Владелец базы «Тихая заводь». Зовут Борис. Отчество не знаю. Рация у него. Он вас и вызвал.

— Нет. Он сперва в домик заглянул, проверил, что жильца нет. Потом мы вместе на озеро вышли.

— Нет. Не подходили мы к телу.

— Что думаю о произошедшем?

(Смеётся.)

— Борис говорит — зверь. (Смеётся.)

— Нет, товарищ следователь… Не зверь…

— Все думают, спятил я. А я-то парня этого спасти хотел.  Думал хоть одного вырву…

— От чего? От демона, ведьмы, духа. Зови как хошь. Зло там. Слышишь? Столько людей погубило.

— Сколько?! А вы у себя в картотеке посмотрите. Всё ведь записано. Год назад покойник. До него ещё двое. А сколько за двадцать пять лет было — сами считайте. Я и прошлому следователю то же говорил. Пишите, пишите... Толку-то?

— Да услышьте же меня наконец! Там дух нечистого. Ему жертвы нужны. И будет их ещё больше.

— Зачем?! Вы идиот, такие вопросы задавать. Тварь свиту себе набирает. А как соберет, так всем хана. (Жест по шее.)

— Нельзя здесь людям быть, нельзя базы эти строить… Помрут ведь все… Как Ёка моя ушла, так и началось всё. (Плачет.)

— Хорошо. Только по делу. Парень этот, как его… Глеб, приехал два дня назад. У хозяина отмечено. Вечером на берегу встретил. Разговор зашёл про рыбалку. Я лодку предложил. Он пятисотенную дал.

— Что ещё необычного? (Смеётся.) Я видел, как человек в зверя превращается. Это обычно? Он же меня чуть не загрыз.

— Да, да. Глеб этот. Хозяйских кроликов сожрал. Морда вся в крови. И на меня скалился. (Изображает рычание.)

— Почему двадцать пять лет? Так тогда Ёка ушла. Вот после и началось… Рыбонька моя… (Плачет)

— Жена? Нее… Удача моя, ангел хранитель, рыбка золотая. А я… Она ж, из самой Японии за мной пришла…  (Плачет).

— Леший её увёл…

— «Кто», «кто» - что заладил. Л-е-ш-и-й!

— Ёку мою хвать, и вон отседова. А потом демоница пришла. Свиту набирает. Ещё мертвецы будут. Хана всем…

На этом следователь отпустил деда. Что мучить больного. Очередной несчастный случай в тайге. Тут же рысь, волк, медведь. Сколько не предупреждай — всё бестолку. Городские прут в лес. Ещё и поодиночке…

* * *

Ночью в «Тихой заводи» случился пожар. Сгорел дом. Тот, в котором владелец устроил рабочий кабинет. Вот что значит настоящий хозяин! Все меры безопасности приняты. Огонь даже на соседние дома не перекинулся. Правда без жертв не обошлось. Деда Серого в доме нашли. Как он там оказался, так и не выяснили. Хозяин весь день в своем кабинете к открытию готовился. На полчаса отлучился. Вернулся — пожар.

Заключение следствия — поджог.

Выходит, безумный дед всё же подпалил базу.

В тот день ещё женщина с пятилетней дочкой приходила. Местная. Насчет работы горничной узнавала. На берегу с хозяйкой поговорили минут пять. Она даже на территорию не заглядывала. Девчушка крутилась рядом.

А через два дня выяснилась любопытная деталь. Принесла эта женщина куклу Бабы Яги. Говорит, дочка в дом заглянуть успела, пока они с хозяйкой толковали. По словам девочки кукла стояла на столе и просила вынести её из дома. Девочка со слезами уверяла: кукла сама говорила, у неё и рот открывался. Дети… Девчушка игрушку-то в рюкзачок и прибрала. Потом уж мать нашла. Ни Борис, ни жена эту вещицу в глаза не видели. Серый и притащил перед поджогом — больше некому.

— Куда её теперь. Нам чужого не надо. Да и страшная какая, не хочу, чтоб дочка с такой играла.

Следователь осмотрел находку. Точная копия Яги из советских фильмов. Её ещё играл актёр, как его… Милляр! Хм… ручная работа.

- Турист потерял. Отнеси-ка начальнику станции. У него все потеряшки хранятся.

Уж лет семь, как Пустынь перенесли ближе к «железке». Теперь Новая Пустынь — это не затерянная в глуши деревенька, а крепкий посёлок при станции: вокзал, почта, «Пятёрочка» и пункт выдачи Wildberries — цивилизация, одним словом. А в старой Пустыни, до которой километра четыре по разбитому тракту, остался дед Макар.

Вредный старик наотрез отказался переезжать. Дети грозили, что не появятся, участковый пугал, что вывезет силой, почтальон ворчал, что не понесёт пенсию. Макар упёрся. Будто нарочно над людьми измывался. Сыновьям деваться некуда — отец всё-таки — и они исправно доставляли провизию. После каждого бурана наведывались егеря и спасатели, да и почтальон, хоть и с матерком, а на перекладных добирался — как-никак служба. А старик и слова доброго не скажет: фыркнет, повернётся задом — мол, не звал я вас, сами припёрлись.

Его и раньше сторонились. Молчун нелюдимый, взгляд исподлобья, к нему обратятся — буркнет в ответ «да» или «нет», а всё равно что обхает. Люди поговаривали: колдун не колдун, а глаз у него нехороший. С кем столкнётся — у того обязательно неприятность приключится. А ещё шептались, будто дед к старым идолам в лес шастает — жертвы носит.

Теперь и вовсе одичал Макар — встретит турист такого в лесу, так решит, что леший привиделся. Однако сыновья отца не забывали. Особенно старший: с внуком Артёмкой частенько наведывался. Вот с внучком-то у Макара полная идиллия. Сызмальства тянулся к деду. Родная мать так не утешала младенца, как этот мрачный старик: проведёт шершавым пальцем с чёрной кромкой сломанного ногтя по розовой щёчке — и ребёнок затихает, улыбается, сопит сладко.

А потом дед и вовсе стал брать его в лес на целый день. Посадит карапуза на шею — и подались. Будто связь меж ними особая. Дед — молчит, и внук при нём ни слова. Словно мысли друг друга читают. Парнишке уж десять, а всё так же к деду липнет. Вот и ездит старший сын по выходным да на каникулах к отшельнику — не столько из сыновьей заботы, сколько потому, что Артёмка изводит:
— Когда к деду? Ну когда к деду?

* * *

К вечеру приехали: отец, дядя и Артёмка. Пока взрослые выгружали припасы — банки тушёнки, мешки с картошкой и сахаром, — мальчишка сбегал на реку. Лёд ещё стоял: серый, ноздреватый, у берегов придавленный тёмной водой.
— Завтра пойдёт, — пообещал Макар, когда уже в сумерках Артёмка помогал разбирать припасы.
— Ого! — воскликнул внук, заглянув в холщовый мешок, примёрзший в лужице крови к крыльцу. Он был набит дичью: глухари, тетерева, селезни.
— Деда, я на все каникулы приехал. Возьмёшь на тетеревиный ток?
Старик лишь прищурился, молча улыбнувшись углами глаз, крепко перевязал мешок и отставил его в тень, подальше от двери.

Ранним утром разбудил страшный хлопок. «Началось!» — подскочил Артём. Глянул на кровать деда — пусто. Ушёл, не разбудил!
Река уже вовсю грохотала. На ходу натягивая куртку, Артём выскочил из дома.
— Высоты держись! К берегу не лезь! — донеслось из сеней сонное ворчание отца. — И за Медвежий камень ни шагу, слышишь?
— Знаю! — крикнул мальчишка уже со двора и припустил к обрыву.

Он встал на круче, прямо над речной петлёй. Ледяные громады вспучились на изгибе, гора из голубых, сверкающих на солнце кристаллов росла на глазах — и вдруг рухнула. Взорвался фонтан брызг, лес накрыло громовой канонадой. Ревущий горный напор вскрывал реку, панцирь лопался, словно связка петард, извергая фейерверки воды и льда.
Артёмка орал от восторга вместе со стихией. Опьянённый её мощью, он нёсся по сухой бровке берега — всё дальше и дальше по течению.

Он не сразу заметил, как сухая трава под ногами сменилась чавкающей жижей. Прыжок — и Артём по колено ухнул в рыхлый мокрый сугроб.
— О нет... — с досадой ударил он кулаком по бедру.
Бесснежная тропинка закончилась. Дальше берег понижался, превращаясь в месиво талого снега и воды. Артём оглянулся в надежде найти обход. Боевой задор мгновенно утих. Медвежий камень, за который даже с дедом никогда не ходил — давно позади

Старики пугали: за камнем — запретная земля. Древние капища, старые идолы и злобные духи, что сожрут любого нарушителя. «Обычные страшилки для ребятни», — убеждал себя Артёмка, вытаскивая ноги из ледяной каши. Сапоги хлюпали, штаны промокли до пояса, ноги ломило от холода.

Выбравшись на сухое пятно земли, он первым делом скинул обувь. Мальчишка растёр озябшие ступни, мужественно снося пытку тысяч иголок. Стащил майку, разорвал её пополам и умело, как учил дед, обмотал ноги портянками. Тепло вернуло уверенность. Чего бояться? Не старых же деревяшек.

Он обулся, поднялся и — оцепенел.

Прямо за его спиной стоял идол. Чёрный деревянный столб с вырезанным лицом: узкие глаза, прямой нос и высеченная коса. «Богиня», — мелькнуло в голове. Противный озноб пробежал по позвоночнику. Артём попятился, лихорадочно подбирая куртку. У подножия идола лежал холщовый мешок в бурых подтёках. Из раскрытого узла свисала изумрудно-зелёная голова селезня. Это был не единственный дар: рядом полусгнивший лосиный череп и какие-то зловонные куски плоти.

Артёма скрутило в спазме тошноты. Отдышавшись, он утёр рот рукавом и тут увидел это.

Из леса, с пригорка, спускалось… бревно. Будто ожил и поднялся на дыбы старый поваленный ствол. Обломки сучьев походили на скрюченные руки, переплетённые корни — на ковыляющие ноги. Оно двигалось медленно, волоча за собой что-то нанизанное на ветки.
Артём зажал рот ладонью. В голове зазвучали наставления деда: «Зверь страх чует, запаникуешь — пропал». Он очень медленно отполз за толстую берёзу. Почти врос в ствол, отметив направление ветра.
Когда «бревно» приблизилось к идолу, в бороздах коры проступило лицо: плоское, недоброе. «Леший», — осенило парнишку. Существо доковыляло до чёрного столба и швырнуло свои подношения. Артём разглядел облезлую тушу волка, лису и развороченные останки кабана.
Очередной хлопок на реке заставил мальчика моргнуть. Мгновение — и Лешего уже не было. Лес стоял как прежде: голые стволы, корявые тени. Только на снегу у идола лежали дохлые звери.

В рёв ледохода вплелось новое — чей-то утробный вопль. Артёмка обернулся к реке. Мощный удар из глубины взломал пласт льда. Фонтан ледяной крошки, воронка тёмной воды — и на обломки льдины стало выбираться другое чудище. Огромное, чёрное, похожее на гориллу, покрытую тиной и длинными водорослями.
Водяной! Он выкарабкался на льдину, с наслаждением расправил спину и встряхнулся. А затем, с грацией выдры, вновь скользнул в поток. Через минуту Водяной показался у самого берега, долго возился в корягах, вытягивая что-то тяжёлое. Затем ловко запрыгнул на кручу и вышел на тропу.
Артёмка от ужаса едва не выскочил из укрытия, но будто кто-то невидимый навалился и удержал его. Мальчик лишь чуть-чуть сдвинулся, чтобы ветер не выдал его запаха.
Покрытая тиной тварь тащила утопленника. Скинула поклажу к идолу, а сама… пролилась в лужу и стекла обратно в реку грязным ручьём.

Артём ещё долго выжидал. Река ревела уже где-то далеко за поворотом, солнце играло в лужах. Мальчик осмелел, сделал шаг. Дрожащие ноги не послушались, он осел — и очень вовремя.
Из того самого сугроба, в котором он недавно тонул, поднялся зверь. Шатун?! Неужели он наступил прямо на берлогу?
Взлохмаченный зверь неловко барахтался в снегу. Лапы то и дело подламывались, зверь, как пьяный, заваливался на бок. На истощённом теле торчали кости, всклокоченная шкура болталась на них, как бельё на прищепках. Однако это был не медведь, а какая-то непонятная помесь косолапого, росомахи и волка.
Кое-как зверь добрался до сваленной падали. Сначала, не в силах кусать, он слизал полужидкие останки. Но вскоре мощь прибавилась, и голодный зверь набросился на еду. В мгновение был разорван мешок, от селезней с тетеревами лишь разлетелись разноцветные перья.

И тут зверь стал преображаться.
Шкура лопнула и спала. Под ней показались человеческие руки, ноги, белая кожа. На месте костлявого загривка рассыпалась густая копна светлых волос и прикрыла женскую наготу. Лица мальчик не видел — она сидела к нему спиной и громко чавкала, пожирая утопленника. Артёмка видел, как легко, словно хорошо проваренная курочка, отделяются от костей куски раздутой плоти.
И пока она ела, из бурой прошлогодней листвы прямо на глазах пробивалась яркая изумрудная травка. На берёзе, за которую он прятался, лопались почки, а молоденькая ёлочка украсилась нежно-розовыми шишечками.

Богиня насытилась. Когда она встала, вокруг не осталось и крупицы снега — всё окутала прозрачная, золотисто-зелёная вуаль. Она повернулась. Артёмка зажмурился — по-детски, наивно: «я её не вижу, значит, она меня тоже».
Тёплый ветерок, пахнущий медуницей и прелой землёй, коснулся лица. Мальчик открыл глаза. Перед ним стояла Лёля. Прекрасная, белокурая, сияющая богиня Весны.
— Ты ведь никому не скажешь, что видел меня? — нежно, словно ручеёк, проворковала она.
Артёмка отчаянно закивал. Хотел крикнуть: «Нет! Никогда!», но из горла вырвалось лишь неясное мычание.
Богиня взмахнула руками, откуда ни возьмись вспорхнула в синее небо стайка голубков, и звонкий смех эхом раскатился над рекой.

Артёмка больше не проронил ни слова. Мальчик остался немым.
И через несколько лет уже про него говорили: «В лесу один живёт. Колдун не колдун, а лучше сторониться. К идолам ходит, жертвы носит».

В ночь меж апрелем и маем Сметни в мир выходят. Сметают с белого света остатки мрака зимнего. Расчищают путь от всего холодного, недвижимого.  Долой хворь, старость и немощность, ибо Живушка-матушка в мир спускается. Не пристало распрекрасной очи свои ясные видом печальным тревожить — удаль да задор молодецкий видеть желает. Твари лесные, гады земные из нор повылазили, зелёные ростки земелюшку чёрную прорезали, нежные веточки пни старые пробили — всё бурлит, кипит, множится и плодится. Мир Живу встречает.

В Живину ночь в деревне никто не ложится. Да разве ж можно в такую ноченьку бока проминать? Прикорнёшь ненароком — и всё. Сметни за покойного примут, зацепят крюком да и отправят туда, где мёртвому место. Или Жива за непочтение осерчает. Ой, нехорошо станется — в благодати откажет. И ни в чём тогда у человека роста не будет: как ни бейся, ни крутись, а всё добро — мимо. Потому Сметней встречают улыбками, песнями да плясками до самой зари.

Старики хорохорятся, нарочито девок за бока хватают: мол, поглядите, молодцом ещё! А те визжат, галдят, а сами — аки маки алые наряжены. Хилые и хворые с печей сползают, последними силёнками немощную дрожь унимают — только бы словить милостивую улыбку Сметней. А чтоб дитё уснувшее не прибрали, бабы приноровились малышей к спинам привязывать: сама пританцовывает, и карапуз за плечами болтается — всё движенья.

А ежели Сметни кого отметят: девку чмокнут, с парнем потягаются или в пляс пустятся — тому удача небывалая. Девке — свадьба, той, что на сносях, — роды лёгкие, мужику — в хозяйстве прибавка, а парню — удаль крепкая да потомство здоровое.

* * *

Степан, сын старосты, пришпорил коня. Скорей бы с Любушкой свидеться, успокоить ненаглядную, что пропал так внезапно. Получилось ли у матушки послание передать? Ежели отец из дома не отлучался, то и матушка под строгим надзором.

И вздумал же батюшка в самый канун праздника послать его в город к старинному компаньону! Поди, говорит, почтение передай, про уговор наш напомни. Тот удивился неожиданному гостю, пожурил немного: мол, столько лет знакомы, всегда слово держу, к чему недоверием обижать? Но Степана принял радушно: расторопность его отметил, за стол усадил, настоял, чтоб на ночь остался. Место на ярмарке подтвердил, на приятельского сына как на преемника поглядывал.

А у парня сердце не на месте — как там Любушка? Сон не шёл, до утра проворочался на мягких, душных купцовых перинах. Всё вспоминал свидания сладкие с голубушкой ненаглядной. Там, за пригорком, у речки, где туман парным молоком стелется, укрывая влюблённых от глаза завистливого, призналась Любушка дрожащим голоском: прибавление у них будет.

Степан тогда чуть не взлетел от счастья! Подхватил её, лёгкую, светлую, и кружил, кружил. Поцелуями покрывал бережно, нежно — словно хрупкий весенний подснежник, едва показавший прозрачные лепестки из-под ледяной корки.

Раньше-то он ни-ни, чистоту её хранил, но как батюшка благословение дал — не удержались голубки. Да и что таиться, коли свадьба на Красную горку назначена? И заживут они с Любушкой душа в душу. Эх, до чего же ладно всё складывается!

Правда, отца долго уговаривать пришлось. Заладил старый упрямец, что Любка не чета их фамилии: голыдьба да батрачьё. У неё братьев не сосчитать — и все бездельники, будут потом у порога околачиваться, в рот заглядывать да на хозяйское добро скалиться.

Набычился Степан: либо Любка, либо он из дому уйдёт, наследство отцово бросит. Молод он, крепок, работы не боится — не пропадёт. А ежели и пропадёт — не жалко ему жизни без Любушки ненаглядной.

Тут и матушка в ноги к старосте кинулась:
— Поди навстречу сыночку единственному! Любка девица скромная, работящая, место своё знает. И семейство плодовито — внуками разбогатеем!

Староста было кулаки размял на сына спесивого, да, к великому удивлению, ответный кулак встретил. Хм, вырос, стало быть, сынок — придётся считаться. Схватил посрамлённый старик, что под руку попалось, да и выместил ярость на голосящей жене — чтобы в дела мужские не встревала. Матушка побои стойко стерпела: за сыночка держалась, да и привыкшая она была.

Уняв злость, старик пробурчал: «Хорошо, пусть будет Любка». Но с того дня будто с цепи сорвался — из кабаков не вылезал. Проспится — и снова вон из дома, к дружкам новым, собутыльникам. Сколько раз Степану приходилось батюшку из грязной канавы выуживать да на себе в избу тащить. Перед людьми — срам лютый. И тут вдруг протрезвел старик, присмирел, о делах вспомнил… Поезжай, говорит, Степушка, к компаньону в город, дело важное просит.

Степан торопился вслед за спускающимся солнцем, мечтая, как встанет под оконцем любимой, как она всплеснёт ручками, завидев его, как повяжет обещанный вышитый кушак. Ох, и отпляшет он нынче! За двоих, за троих будет стараться, чтоб заслужить Сметней благословенье, чтоб они непременно Любушки дорогой коснулись.

В деревню он въехал ближе к вечеру. Проезжал мимо готовящегося кострища: мужики тяжёлые брёвна укладывают, ребятня хворост тащит. Его увидели — замерли, взглядом проводили. Тишина нехорошая потянулась, липкая.

Прибавил ходу. В деревне мелюзга всю дорогу «рожками» дразнила, смешки в спину плевала. Шикнул, разогнал визгливую ораву. У дома поджидал отец. Взлохмаченный, над свежим синяком — тяжёлый, мутный взгляд. Едва Степан спешился, два работника разом захлопнули ворота, задвинули засов и встали стеной.

— Что стряслось? — с вызовом спросил Степан.
— Ничего особенного. В дом проходи, мать стол накрыла, — недобро прохрипел отец.

Матушка бросилась было к сыну, сказать что-то хотела, но, завидев в дверях мужа, покорно опустилась на лавку.
— С Любой что-то?! — У Степана похолодело в груди. Повернул назад и налетел грудью на отца.
— Сядь! — рявкнул староста. — Любка твоя — потаскуха. Тебя нет, так она с купцом заезжим ночь резвилась. Вся деревня видела, как она из брички выползла: пьянючая, сарафан в рвань, с ног валится. Может, и не один её там драл... — Староста смачно сплюнул и глумливым жестом показал, что именно было.

— Врёшь! — взревел Степан. Шибанул стол. Схватил старосту за грудки. Матушка забилась в угол и запричитала.

Крепкие, широкоплечие, отец и сын столкнулись лбами, словно два могучих быка. Рычали, пыхтели, обливались потом. Наконец старость сдала. Степан пригвоздил отца к стене, до белых костяшек сжав жилистую шею.
— Ты всё подстроил! Говори, как было, не то убью!

Старик издал сдавленный, клокочущий смешок.
— Весь кабак драл... — прохрипел он и харкнул в лицо сыну. Степан побагровел, кулаки заходили ходуном. Матушка с воплем повисла на руках сына.
— Отпусти! Не губи душу! Врёт он всё! Не далась она! — завопила мать, захлёбываясь слезами. — Не далась!

Степан медленно опустил руки. Поверженный староста мешком свалился на лавку, хватал ртом воздух, кашлял, плевался и сыпал густой бранью.

Сквозь рыдания матушка выложила, что было. Староста Любушку оговорил, собутыльнику, купцу заезжему, на неё указал. Сына подальше отослал, а ей весточку ложную отправил, будто от жениха. Дурёха наивная и прибежала в западню.
— Отбилась она, вырвалась! Купец сам сказал. Пришёл злющий: морда исцарапана, рубаха изорвана, на воротник кровь капает. Старосту избил, деньги назад забрал. «Уговор, — кричит, — был на сговорчивую, а ты фурию прислал!». Да только люди видели и как уходила, и как из брички вывалилась. А отец ещё набрехал по деревне, грязи добавил... Люди на смех подняли, одежду сорвали, камни кидали, дёгтем извозили…
— Где она?!
— Из дома не выходит.

* * *

Степан долго колотил в ворота. Наконец за забором щёлкнула щеколда. Мальчишка лет семи, самый младший из Любашиных братьев, выставил в щель перепуганную рожицу.

— Где она?! — выдохнул Степан, хватаясь за край калитки.
— Как пришла... братья «воспитывали», — паренёк шмыгнул носом и кивнул на окна горницы. — Сейчас там.
— Пусти, прошу... мне надо к ней! — Степан почти простонал.

Мальчишка помешкал, оглянулся на молчаливый дом, потом рывком распахнул дверь и, ни слова не говоря, сиганул со двора на улицу. Видать, решил держаться подальше от семейных разборок.

Нашёл он Любашу в горнице. Она лежала на лавке, свернувшись калачиком. Умылась, чистую рубаху надела, только волосы распутать не смогла — вместо косы чёрный дегтярный колтун. В руках сжимала свадебный сарафан и кушак, для милого подарок. Лица не видно, в узорную ткань спряталась — слёзы горькие мечтой своей утирала... А сейчас, казалось — просто спит.

Степан подошёл на цыпочках, взял за руку. Тёплая, мягкая. Прижал к губам.
— Отдыхай, милая. Больше тебя никто не тронет, — прошептал он и нежно провел по плечу. И только тут понял: она не дышит. Чуть-чуть не застал.

— Не отдам! Слышишь, не отдам! — взревел Степан, натягивая платье на безвольное тело. — Мы ещё отпляшем! Живу встретим! Нам ещё Сметни позавидуют!

Он метался по горнице, переворачивал сундуки, перебирал тряпки, цацки, ленты. На шею — бусы в пять рядов, в уши — серьги шумящие, на голову — кокошник, жемчугом усыпанный.

Уже стемнело, когда он вышел к кострам. Спереди — парень как парень, а сзади тело девичье прикручено: нога к ноге, рука к руке. На поясе вышитый кушак их в одно целое крепко-накрепко стягивал. Головка её Степану по плечо пришлась, и чтобы не болталась, он ленты от кокошника себе на шею повязал, притянул покрепче. Получилось, что Любушка вроде как сама спину держит, прямо смотрит. Глаза её бисерной сетью прикрыты — в сполохах огня бусинки блестят, перемигиваются, и кажется — живёхонькая она, да ещё и с хитрицой поглядывает.

Веселье было в разгаре. В густом мраке, в зареве огромного костра неистовствовали ряженые. Непрерывно грохотали барабаны, звенели бубенцы, осипшие голоса в едином ритме отбивали славу Живе. Взметались вихри лент, мелькали раскрашенные лица: маски счастья с красными кругами на щеках и нарисованными улыбками от уха до уха.

Степан влился в бешеный ритм. Никому до него не было дела. Каждый был занят собой — во что бы то ни стало привлечь внимание Сметней. Парень орал «Жива! Яри! Жива! Приди!» во всю мощь, отбивал прихлопы, бил притопы, шёл присядкой, скакал разножкой. Толпа уже редеть стала: кто от усталости лишь ползал, а другие по парочкам разбрелись — Живу самым древним и проверенным способом славить. А Степан всё колесом ходит, всё устали не знает, и девица сзади так и вертится, и крутится, и ноги выше головы — как такую не приметить?

Спустились Сметни. Степан их сразу почувствовал. Рядом будто воздух закипел, горячим пульсом бьёт. Коснутся такие — и насквозь силой жизненной прошибут. Степан набрал воздуха, гаркнул приветствие и звонко ударил прихлопом: по плечам, по ногам, с подвывертом — хлоп, хлоп, хлоп!

Тут словно молния в спину ударила. Он замер. И через мгновение прорвалась торжествующая мысль: Любушки коснулись!
И словно в ответ что-то шевельнулось у поясницы, там, где живот её к его спине прижат. Слабо так, будто червячок копошится. Степан обомлел. Двинуться боится, спугнуть боится. И вновь — шелохнулось. Ещё!

Не показалось! Жизнь за спиной ворочается, ребёночек его живой! Получилось! Степан от радости имя дорогое шепчет, торопится путы развязать, чтобы любимую на руки подхватить. Да никак не выходит. Верёвка впилась в тело до самой кости, кисти разбухли, пальцы — сосиски неповоротливые.

— Сейчас, Любушка, потерпи немного... — Степан подбежал к затухающему костру, задумал о тлеющую головешку верёвку опалить, да глазам своим не поверил. Лыко так глубоко ушло в плоть, что утонуло в набухшей багровой мякоти. Привязи не видно — срослись тела.

А спину уже пекло нещадно. Шевелится кто-то за спиной неугомонный, вошкается, грызёт. Было щекотно, а теперь будто кожу живьём сдирают — терпеть мочи нет. Степан извивался, руки-ноги выкручивал — всё без толку.
Наконец обессиленный он рухнул лицом вниз. Звал на помощь, но иссушённое горло издавало только сиплый свист.

* * *

Подъём в деревне был поздний. Солнце успело выйти из зенита, когда селяне обнаружили нечто чудовищное. Лицо мёртвой девушки было настолько изуродовано побоями и посмертным распадом, что признать Любашу в этой чёрной раздутой голове было невозможно. Из живота, прорывая нарядный сарафан, исторгалась лава копошащихся белых червей. Белёсый поток разливался и превращался в огромную живую лужу. Люди в ужасе отшатнулись и долго не решались подойти ближе.

Наконец разглядели: под мертвецом лежит ещё кто-то. Двое самых отважных вооружились длинными жердями, подцепили то, что когда-то было человеческой плотью, и не без труда перевернули.

Степан был ещё жив. Его кожу сплошь покрывали шевелящиеся оспины; они вздувались и лопались, исторгая наружу полчища новорождённых личинок. Парень широко разевал рот. Челюсти двинулись, донёсся предсмертный хрип, но он тут же утонул в хлынувшем из горла червином потоке. Селяне попятились: кто-то повалился на колени, зажимая рот, кто-то бросился прочь, не в силах вынести зрелища.

А над ними, в ослепительной синеве, заливался жаворонок. Лес шумел, в стеблях бродили соки, цвет сочился пьянящим ароматом — всё вокруг дышало, бурлило, наполнялось силой. Жива-матушка вступила в свои права.

И разве Сметни не откликнулись на молитву Степана? Он просил вдохнуть жизнь в то, что умерло. А для Живы что дева младая, что могильный червь — всё жизнь.

На ту сторону я и без разворота избы проберусь — не впервой. Пока ни к чему Яге в Алёнушкины беды свой костяной нос совать. За крыльцом, там, где курий коготь в валун вгрызся да камень чуток в сторонку сдвинул, старая кротовая нора зевает. Ход широкий, сухой — протиснусь, даже шёрстку не примну. Главное — с крыльца тенью сигануть да под Ягинину метлу не подвернуться. Ежели махнёт, не разобравшись, — так не только шубка в клочья, но и дух кошачий вон. Потом пожалеет, конечно, да от слёз запоздалых не легче.

Коли табачный бес нашего поля ягодка — дело плёвое. Словцом калёным припеку, заговором древним повяжу да и вышвырну чертягу прочь. Пущай на болота к Кикиморе катится — у той не забалуешь: ради потехи жижу зловонную месить заставит, чтоб пузырей побольше хлюпало. Любит Кикимора, когда хлябь её родимая ухает да чавкает. А может, и вовсе пиявкам на прокорм пустить. Нашим-то бесам я цену знаю — они по пакостям мастера, а до истинного душегубства кишка тонка.

А вот ежели дух не нашенский, заморский — тогда беда. Яга и слушать не станет, избушку наглухо запрёт — ни туда, ни сюда. Боится старая всего неизвестного. Совсем заскорузла да одичала в лесной глуши. Ни любознательности в ней не осталось, ни кругозора — одни лишь рецепты зелий да сплетни с Горынычем. А ведь раньше-то! С самим Кощеем шашни водила, а за омут у болота с Кикиморой так билась, что столетние дубы с корнем выворачивало; вся лесная мелочь от ужаса в норах хоронилась, носа не казала.

Прогонит Алёнушку — и плевать старухе, что с девицей станется. Оно бы, может, и к лучшему: хлопот меньше, здешним спокойнее. Да только не могу я её оставить. Как прижала она меня к себе, тёплая, живая, очагом пахнущая, так и растаяла душа кошачья. Помнит ещё как тыщи лет назад, слепым котёнком, в человеческие ладони тыкался.

Сова ухнула — Яги доносчик. Старуха знатный страж: тут всюду глаза, у каждой коряги — уши, в глубокой земельке червь без её ведома не шелохнётся.

Делаю вид, что домой вернулся. На крыльце у самого порога прилёг, лапки поджал — будто жду кротко, когда впустят. Коготком легонько дверь подцепил, и как только полоска света резанула тьму, я — шмыг! — и не в дом, а под крыльцо. Со стороны любой решит, что в избу проскользнул.

Дверь распахнулась настежь.
— Пришёл уже, гулёна? — донёсся изнутри рокочущий басок Змия.
По ступеням тяжело застучала костяная нога: тук, тук, тук... Яга вышла на порог. Остановилась прямо надо мной, с края крыльца метла свесилась. Я к доскам прилип. Слышу — воздух тянет, нюхает. Шубку-то я от человечьего запаха ещё в ельнике вычистил, а мой собственный дух тут за столько лет каждую щепочку пропитал. Чует старая, да не поймёт.

Во как метлой заюлозила! Хворостины скребут, искры багровые сыплются. Ох, не задела бы, не вздумала бы под крылечком веничком своим пройтись — зацепит, и прощай моя душенька.
— Показалось... — наконец проскрипела Яга.
Дверной скрип, половицы ходуном, и снова — тьма и тишина. Ух, свезло. На волосок от меня метёлочка сверкнула. Выждал ещё малую толику и тенью юркнул в норку, под самый курий коготок.

* * *

По людскому миру долго плутать не пришлось. Я у Алёнушки ниточку из пояска выпросил — она мне лапку и перевязала, да с наговором: «Стелися, дорожка, белой скатёркой, к дому родимому приведи». Ниточка эта сквозь серую хмарь к нужному месту меня и вытянула.

Ох, неприятно это — меж мирами шастать. Будто меж жерновами протискиваешься: со всех сторон давит, кажется — вот-вот в пыль превратишься. И будто вечность там проводишь: куда шёл, зачем, и даже имя своё забывать начинаешь... А потом — раз! — и выскочил, будто выплюнули.

Дом у них большой, каменный, в два этажа, забором затейливым огорожен. Только тёмный он и стылый. Окна — глазницы пустые, и слышу: стоны из них раздаются. Обошёл кругом, в оконце заглянул. Вижу — сводная сестра под одеялом копошится. Живот у неё огроменный. Тоненькими ручками-ножками по постели сучит, будто таракашка, что на спинку упал и перевернуться не может. И так же противно хнычет: «Алё-ё-нушка...» — ну точно букашку к доске живьём пригвоздили.

Обнаружил я на чердаке разбитое оконце — через него в жилище и попал.

Алёнушку я нашёл в тесной каморке у самой кухни. Она разметалась по узкой кровати, лицо синюшное, грудь ходуном — хрипела натужно и едва отбивалась от того, что нависло над ней плотным серым сгустком.

Упырь был лишь мутным силуэтом в плотных клубах дыма, но я разглядел: глаза жёлтые, пасть разверзнутая и язык чёрной змейкой вокруг Алёнушкиной шейки. На полу у кровати чадила открытая табакерка. Едкое зловоние обожгло нос, подпалило усики и шёрстку.

Попробовал войти, но едва переступил порог, как мгла в комнате встала плотной стеной. В следующий миг смрадный, горячий порыв вышвырнул меня обратно. Ещё несколько раз сунулся — и тот же результат: не пускала заморская пакость внутрь.

Что ж, силён упырь. Набрал я в грудь воздуха — сколько ядовитая гарь позволила — и затянул заговор, такой, что любого нашего домового к полу пришибёт. Но тут... Едва звуки с языка сорвались, как вязнуть стали. Тонут в мгле, словно камни в болоте. Голос мой — ни силы в нём, ни звона, будто со дна глубокого омута кричу, а надо мной толща воды.

Упырь даже не шелохнулся: ни один звук до него не долетел — всё табачная мгла сожрала. Ох, не зря я опасался — иноземная тварь, нашему слову не подвластная.

Делать-то что? Неужто обратно? Яга проход запрёт, и делу конец. Будем по-прежнему жить: тихо, ладно, по-старому. Алёнушка? Ну, помучается ещё малость, а потом духом бродячим по свету пойдёт. Незавидная судьба, да разве мало таких неприкаянных... Тут уж кому как на роду написано. Да только не по нашей это с Ягой чести.

Тьфу! Куда мысли-то дурные занесли. Я ж учёный! Кое-что разумею, кое-что слыхивал от Чуди про нежить заморскую. А они по мирам странники знатные, прежде чем у нас укрыться весь свет обошли. Сказывали, далеко за окияном есть острова огненные. Земля там серным смрадом дышит, из самых недр воды разные текут: белые, жёлтые, небесные, и ледяные, и кипящие.

Нечисти там — видимо-невидимо: русалки местные, лешаки да домовые... всех и за век не упомнишь. Пробовали заморские мудрецы ту нежить исчислить, так тыщу свитков измарали, а и до середины не дошли. И так они там расплодились, что вперемешку с людом живут. Порой и сами не различают, кто из них дух, а кто — человек. Брачуются без разбора, порождая существ странных, нашему глазу противных.

От такого смешения и люди там чудными талантами славятся. Умельцы ихние вещицы лепят: с первого взгляда — самые обыкновенные, да не совсем. Прослужит такая утварь хозяину верой и правдой цельный век, а после — оживает. И душонка у этой вещицы дюже вредная: только самые низменные повадки владельца и помнит. Вот и выходит: хозяин давно сгинул, а вред его по свету бродит.

Вот и подумал, уж не из таких ли наша табакерочка? Коли догадка верна, так и нужно заклинанье иноземное. Эх, сюда бы Ягин «агрегат»! Я бы в этой паутине всезнания мигом нужные слова нашёл. Ну, вспоминай, вспоминай, Котюшка! Как там по-ихнему, по-заокиянскому, нежить эту к порядку призывают?

Про себя перебрал звуки чужеродные. Эх, не оплошать бы, не перепутать! Набрал побольше воздуха, зажал нос лапой, ступил в комнату и запел:

— Тэ́н-ти но ри ни ё́ри! — услышав родные звуки, серый сгусток отстранился от девицы, подплыл ко мне и дыхнул ядом.

Не только мордочка — вся спинка и даже хвост подпалились. Ох и рассердился я не на шутку!

— Суга́та — аравáсэ! — взревел я, и упырь явил свою суть.

Предстало мне в сизом мареве: мачеха кладёт в табакерку ядовитое зелье с парами смертельными и ставит у постели покойного батюшки. Тот в беспамятстве бумагу подписывает.

А потом вижу ту же картину, и ещё, и ещё: не один десяток мужей извела тем же способом, и детей мужниных, и прочих родственников. Ещё показался детина с бородой синей — он череду девиц в терем высокий ведёт, а мачеха из коробочки дымок на каждую невестушку напускает, воли лишает.

Мелькнуло, как ведьма яблочко наливное паром смертельным окутывает. И лик Царевны прекрасной застыл в бликах хрустального гроба...

Тут сверкнули злобно жёлтые глаза, почуяла тварь, что я в тайну проник, и упырь вновь к Алёнушке припал.

Не мог я там больше находиться. Яд жёг нестерпимо.

Выскочил из каморки, пронёсся по дому в поисках хоть какой-то водицы. Выбил с размаху входную дверь и нырнул в корыто, полное дождевой воды. Смыл едкий осадок, вынырнул, встряхнул шёрстку... и тут надо мной встала сводная сестрица.

Тонкими ручками круглый живот подпёрла, большие глаза выпучила. Я принял как можно более милый вид и сказал, что ей не стоит меня пугаться. Хотел было уже поклониться и принести извинения, как она прошмякала толстенными губами, что не боится облезлых уличных котов.

В следующий миг раздался мерзкий визг: «Проваливай, блохастый!» — и костлявая нога пребольно заехала мне в бок. Ломаные косточки хрустнули, Злюка завопила, от боли скрючилась и заковыляла в дом на длинных, прямых, как жерди, ногах.

Что ж, пришлось стерпеть оскорбление. Сейчас не до обид, надобно Алёнушку спасать. Яга с Горынычем тут не помощники, так что, даже не просушив как следует шубку, я бросился за советом к Чуди.

4. Кошачий расчёт

На обратном пути чуть было в лапы к Яге не угодил. Сова, глазастая доносчица, углядела всё-таки, как я в лаз шмыгнул, доложила старухе. Но я-то подвох за версту учуял. Решила, значит, Кота Учёного на коротком поводке держать? Эх, Ягуша, недооцениваешь ты своего соратника...

Пришлось достоинством поступиться. Кротом обернулся: длинная пушистая шёрстка коротким подшёрстком стала, коготочки наточенные в широкие костяные ласты превратились, роскошные усы — в жёсткие щетинки. Тьфу! Грязи наелся, уши пылью забило, под веками песок скрипит. С непривычки тяжело землю ворочать. Ход вырыл далеко за границей Ягиных владений — как раз перед самой Чудью.

Правда, прихорашиваться долго пришлось: язык стёр, пока всё вычистил. Ох, Яга, припомню я тебе этот кротовый лаз…

Чудь — народ крепкий, древний, суеты не терпят. Встали вокруг меня молчаливыми истуканами, смотрят сверху вниз, внимательно слушают. Наконец вышел Старший, а за ним двое Книгу Каменную волокут — земля под её весом стонет. У Старца рост — Алёнушке по пояс будет, зато мощи столько, что Горынычу впору позавидовать. Кулак — с добрый кочан, а в пальцах гранит в мелкую пыль крошится. Борода до самых пят каменной крошкой припорошена, а глаза — угли, насквозь прожигают. Заговорил он — и у меня ушки к затылку прижались. Голосище — гром раскатный.

— Тварь иноземная, что в табакерке сидит, есть суть человечьего порока, — гремел Старец, и страницы каменные переворачивались с таким грохотом, будто в горах обвал случился. — Ведьма, что под обликом праведным скрывается, — дух зловредный. Ныне душой невинной прикрывается, тайно силушку Рода собирает. Помышляет изначальный лад миров разрушить, врата через человечье чрево открыть и хозяина тёмных душ в мир выпустить. Срок на исходе. Скоро родит девица чудище мерзкое, миру противное...

Хлопнули в последний раз каменные страницы, поднялось облако пыли. Земля задрожала под тяжёлыми шагами — Чудь, не прощаясь, в свои глубокие пещеры потянулась.
— Делать-то что?! — кричу вслед. Да только нет им дела до бед наших. Громыхнуло в последний раз, скалой вход завалили и в недрах укрылись.

Остался я один на пустой поляне. Сижу, хвостом по траве стучу, думу думаю. Значит, мачеха не простая отравительница — древнего зла приспешница. Силушку, стало быть, копит, изначальный лад порушить желает. Эх, тут мало границы запереть, надобно со змеюки поганой личину содрать да пред взорами Пращуров представить, пока она чрево девичье для своего хозяина готовит.
— Думай, Кот, кумекай! Раскинь мозги учёные!
И ведь надумал. Эх, кто, кроме меня, на такое отважится?

Сперва — к человеческим Родичам, в их светлую обитель. Так и так, говорю: внучка ваша в беде, иноземный дух-душегуб её пытает, смрадом травит, на лютую смерть обрекает. Пока они к Алёнушке сквозь вечные туманы летели, я им на ушко нашептал, как мачеха сиротку наследства лишила, как Род обворовала.

Пращуры — народ строгий, но за своих горой стоят. Объятья табачные расцепили, крепкий защитный наговор наложили. Приданое из чистого золота собрали, в шелка девицу облекли, сверкающими каменьями осыпали. Задышала Алёнушка полной грудью, налились румянцем щёчки девичьи, поплыла красавица белой лебёдушкой в сопровождении всех родственников. Доставили её до самой избы Яги торжественным, сияющим поездом. Велели немедля избу развернуть, внученьку в родимый дом вернуть.

Я же в лесу затаился, места себе не нахожу. Сработает ли мой расчёт? Не прогадал ли?

И тут — эта появилась. Яга как увидела, так дар речи потеряла, зеньками своими хлопает. А Горыныч и вовсе задом попятился, пару сосёнок в испуге сшиб — будто само Чудо-Юдо вылезло. У неё ноги — прямые жерди на раскоряку, и при каждом шаге в костях ржавые железяки лязгают. Вместо губ — багровые шмотья надуты, да так, что вывернулись наизнанку, и все зубы наружу, словно скелет скалится. Лицо тяжами натянуто, кожа того и гляди лопнет, глаза пучит, будто её изнутри распирает.

Одной рукой живот необъятный придерживает, а в другой — табакерку сжимает, вцепилась когтями в заветный предмет, не отодрать. Я из кустов смотрю и думаю: зря Горыныч с Ягой боялись, что девиц распугают. У них там, в мире живых, вон какие образины в первых красавицах ходят!

Тут мачеха-ведьма подлетела. Сама — беленькая, невинная, праведницей прикидывается. Вокруг дочки вьётся, суетится: «Не время ещё! Назад иди! Рано пожаловала!».
Но тут тварь табачная родительницу признала. Из рук сестрицы сизым дымом вырвалась, вокруг мачехи обвилась, на плечи взгромоздилась и давай чёрным языком лизать её в обе щеки, как щенок лохматый. Ведьма крутится, отбивается, шипит... Да разве суть свою скинешь?

Бесёнок язычком липким личину-то праведную, как пенку молочную, подцепил и — ррраз! Слизал, лишь довольно облизнулся. Проявилась чешуя серая, сверкнули глаза жёлтые, змеиные.
Тут уж и Родичи на подколодную накинулись. Заметалась меж ними гадина, животом дочки прикрывается, пощады просит, скулит, воет.

Прогнали всю троицу: и ведьму, и дочку, ею изуродованную, и духа иноземного. Где теперь они шатаются — не знаю и знать не хочу. Может, и за окиян подались, к тем самым островам огненным.

Спросите, как сестрица в наш мир угодила? Отвечу: то мой расчёт. Зависть — она ведь похлеще любого колдовства жизнь испортит. Увидела сестрица Алёнушку в обновках золотых, в шелках неземных, и пристала с допросом. Алёнушка же, душа простая, как я ей на ушко нашептал, так и выдала: «Всё дело в табакерке матушкиной. Как открыла её — так в лесу дивном очутилась, Родичей встретила, они и одарили». Сестрица-то шкатулку из рук и вырвала, да сразу крышкой щёлкнула... Ну, а дальше вы знаете.

Впрочем, чему удивляться? Не зря Учёным называюсь. Тысячелетний опыт, мудрость, кошачье чутьё. Не то что этот «душевед» из имяновника, про которого Горыныч талдычил. Верно его Яга окрестила: враль, прощелыга и инфоцыган.

Ох, как же Яга потом лисой вокруг меня крутилась! Разве что хвостом не мела:
— Коток, ну прости бабушку! Тревожилась я, места себе не находила, всё себя корила, что на такое опасное дело тебя, единственного дружка, отправила...
Знаю я её уловки. Любопытство старуху грызёт, выпытать подробности надобно. Тут-то я о своих обидах и напомнил: и как за шкирку меня хватала, и как сову-соглядатая вслед посылала.
— Твоя правда, Котюшка, виновата пред тобой. Смени гнев на милость, Баюнушка, откушай сметанки жирненькой, не побрезгуй.
Уговорила, старая. Решил всё же остаться в избушке. Нет ведь у неё никого роднее меня. Да и я за столько веков свыкся.

Бабуля спозаранку в лес за травами отправилась. Я в ожидании лёг на лавке под окошком — сам дремлю, а ушки наготове держу. Слышу: кто-то приближается. Неужто?.. Точно, змеюка пожаловала.

Ух, как же я не люблю душегуба Горыныча. Смердит жутко, неуклюжий, словно слон в посудной лавке — только успевай утварь хватать. В прошлый раз котелок с варевом опрокинул: кипяток на пузо, пар идёт — у меня бы шерсть слезла, пузыри пошли, а этому хоть бы хны. А хозяйка-то захлопотала, заохала, полотенцем машет. Да что ему сделается? Кожа — что броня, сам огнём дышит. Зря только мазь целебную извела. Дружком ещё называет!

Ха, «дружок»! Да это ж душегуб известный: окрестные сёла разоряет, дань девицами собирает. Что она с ним любезничает — не пойму. Спрошу — Яга бранится: «Любопытной Варваре…», или своё любимое — «Всё не так, как кажется». Ну, раз такие умные — мне до него и дела нет, лакейничать не собираюсь.

— Есть кто дома? Яга ушла, что ли? Войду, обожду хозяйку. Котофей, ты дома? Что молчишь? Вижу же, не спишь — вон хвостом как сечёшь. Ох, не любишь ты меня… И что я тебе сделал-то?

Ввалился, как к себе домой, и давай рыскать, посудой греметь.

— Нет там ничего, — говорю, — а что есть — не про твою честь.
А он будто и не слышит:
— Что, Яга блинов-то не напекла? Раненько ушла? А давай-ка мы к её приходу самовар поставим. Котей, вода-то есть? Ага, нашёл. А чем уголёчки подцепить? Давненько я самовар не ставил — дома-то у меня всё хозяйка хлопочет. Котей, взгляни, лучину забил — столько хватит?

Только не хватало, чтоб он избу спалил. Вот дурень — щепу сырую взял!
— Что чадишь? Уголь сыпь, трубу ставь! Да не зевай — кипит уже! Трубу снимай, теперь чайник... Ох и туша ты неповоротливая!
— Я к травкам шишечек кину, — говорит. — Шибко люблю, когда сосёнкой пахнет. Котей, хватит ворчать. Давай ко мне: я варенье с баранками достал. Яга, думаю, не в обиде будет. Вот ты, Котофей, всё меня презрением встречаешь, а ведь не знаешь про меня. Разве можно судить, не знаючи? Раз уж мы одни — уважь, послушай про жизнь мою.

Эх, до чего прилипчивый тип! Дома бы языком чесал да чаи распивал. Улизнуть бы... Да разве избу на такого балбеса оставишь?

— Ты что думаешь, нравится мне людей стращать? И на кой мне эти девицы? Про них вообще никогда уговора не было! Ну сам подумай: что драконам с ними делать? К ним же ближе, чем на полверсты не подойти — дыхнёшь, и сгорела. Сами люди про девок надумали. Вот послушай. Мы с семьёй дома: малыши резвятся, хозяйка хлопочет. Вдруг — ор под горой. Выглядываем: а там кострище, сложенное наподобие меня — хвост длинный, пасть раскрыта, как раз с человеческий рост, а в ней хворост. Впереди толпы — девица в белой рубахе. Меня увидели — как завопят! Пасть зажгли, девчонку в полымя толкают. Драконята испугались, хозяйка кричит: «Сделай что-нибудь, на глазах у деток безобразие!»

Вылетел, потушил огонь. Люди разбежались, а девица осталась. Я в пещеру повернул — она за мной. Думаю, благодарить хочет. Подлетел, машу: мол, иди уже, а она в припадке бьётся — то ли проклинает, то ли умоляет, не разберу. А как понял — оторопел: это ж надо такое придумать — её мне в жёны приготовили! Гляжу на неё, глазами хлопаю, размышляю, как бы доходчиво объяснить дурёхе, что у нас ничего быть-то не может. Тут она взвизгнула: «Полюбовницей змею поганому не буду! Жги, душегуб, не боюсь смерти!» — и глаза закатила, как на ликах, что в избах с крестами намалёваны.

— Домой, — говорю, — иди.
А она — бух на колени, за лапы хватается: «Убей, Родом-батюшкой заклинаю! Обратно нельзя. Нежилец я более: люди решат, что дар их не принят, и меня, и родных моих сгубят, а потом к тебе другую пришлют!»
— Отстань, припадошная, — говорю, — то в жёны, то убей. Я не по страстям душевным.
Кое-как с лапы отодрал и домой. Так она на вершину взобралась и с диким воплем с кручи сиганула.

Тот истошный крик ещё долго звенел над долиной. С тех пор у драконят резвости поубавилось — стали бояться хвост из пещеры высунуть. Хозяюшку ночные кошмары одолели. Да и я людское селенье за версту облетать стал. Вскоре молва пошла: решили человеки, будто я жертву принял. И теперь, чтоб у них всё ладно было, мне каждый год присылают девицу — так сказать, «на поругание». Вот скажи: при чём тут человеческая удача, девы эти и я?

Горыныч махнул лапой, задел самовар — чайник покосился, крышечка звякнула и покатилась по полу. Огромная туша потянулась всё поднимать — стул опрокинул, половик в гармошку сбил, хвостом ухват у печи задел.
— Сиди! — рявкнул я. — Вот громадина несуразная: избу разгромит и не заметит!
От окрика Горыныч замер. Пока я дорожку расправил, ухват на место вернул, крышечку с пола поднял — он так и стоял, только глазёнками туда-сюда. Я нарочно помедлил, обстоятельно полотенцем крышечку протёр.
— Что, как истукан замер? Садись уж.

Горыныч плюхнулся и затараторил:
— Котей, так ты слушаешь? А я думал, дела тебе до меня нет! Я ж не просто душу излить — я за помощью, за советом. Ты ж учёный.

Хм. Не люблю подобные ужимки. Да и какое мне дело до бед змеиных? Лёг на прежнее место, глаза прикрыл.
— Пытался объясниться, — нервно пыхнул дракон, — в ответ — вопли, проклятья, стрелы да копья. Но раз в год девицу исправно подводили. Памятуя, как первая сгинула, я уж боялся сразу отвергать — в пещеру вёл. Мы с хозяйкой им самую просторную залу отдали, сами в дальней ютились. Еду ежедневно подносили. А они за ласку нашу ночами над обрывом голосили о горькой судьбе узниц и душегуба Змея проклинали. А потом...

Тут Горыныч разволновался: хвостом забил, из ноздрей искры посыпались — видно, к сути своего прихода подошёл. Я глаза открыл, ушами дёрнул — продолжай, мол. Сам думаю: и что я на него въелся? Может, и правда — наговор?

— Когда их стало много, — у Горыныча меж бородавок потекли слёзы, — они осмелели. На горе хозяйничают, мы из норы и носа не казали. Как увидят — такой хай поднимут: проклятия, камни, палки в нашу сторону. Молодцы стали наведывать — девиц из плена изволять. Так их же никто не держит! Хватайте истеричек и убирайтесь отседова. Так ведь нет — им смерть моя нужна. Иначе не герой. Понимаешь, дружище, до чего дошло?

И вот однажды пришла вооружённая толпа. Копья, стрелы — до поры мы на эти пустяки внимания не обращали. Так они ж огнём кидаться стали! Нам-то нипочём, но ведь дурни и округу, и себя спалят. Вылетел — пламя затушил. А они в разные стороны разбежались и давай лес жечь. Тут матушка на подмогу примчалась. А они будто играют с нами: сначала в толк не взяли, а потом дошло — выманили нас из пещеры, детки без присмотра остались. Первая матушка кинулась...

Тут Змей уже не мог сдержать рыданий. Туша над столом трепыхала, дом ходуном, посуда бренчит. Я самовар придерживаю, дальше слушаю.

— Что натворили изверги, — запричитала громада, — есть что покрепче?

Не хотел я наливать, но вижу — большое горе тогда приключилось. Достал настойку, капельки отмерил. На умоляющий взгляд решительно отрезал:
— Сугубо в успокоительных целях.
Змей выпил, с силами собрался и рассказал, что дальше было. До сих пор страшная картина перед глазами стоит. Это как же живые существа до такого изуверства додумались?!

А случилось вот что. Пока они с хозяйкой одних хулиганов по лесу гоняли, другие в пещеру пробрались и учинили лютый разбой. Яйца с размаху о стену били. Жёлтое месиво из пещеры рекой текло, а в нём — неродившиеся розовые комочки. Драконята постарше вылететь успели, на скале в кучку сбились, пищат в ужасе, а над ними стервятники в предвкушении кружат. Дракончики, что не летают, связанные у костра, и... и... их на вертел насаживают, а других — в чан кипящий...

Ух, внутри холодеет, как представлю, что тогда родители пережили. Налил несчастному отцу полную стопочку — тот махом осушил. Я тут же долил. Он жестом показал, что хватит, а я — пей. И сам хлебнул.

— Матушка-змеюшенька пришла в неистовство, — чуток успокоившись, продолжил Змей. — Ни один поганец не ушёл. Рассчиталась с пришельцами и в селенье полетела. Не стал держать. Много дней тогда долина пылала. Вряд ли выжил кто тогда. Зато людишки урок усвоили — почти пять веков их не видели.

Однако в последнее время стали хаживать. Вновь девица поселилась. На прежних не похожа: не выла, не проклинала, в жёны не напрашивалась. Жила отшельницей и вроде как всем довольная. Мы её не трогали, однако держались на расстоянии, памятуя людское коварство. А потом ещё и путник забрёл. С виду безобидный. Детки к нему сразу потянулись — дитё-то добро чует. Сказал, что по миру бродит сугубо из любопытства и природной тяги к знаниям. Всё живые и неживые картинки в приборчике своём делал — вроде дощечки махонькой. Раньше у людей тоже были такие, а к ним ещё и палочка полагалась — ей и царапали. А этот без палочки: пальчиком тыкал — и картинка готова, ещё и голос впечатывал. Детям забаву показал — ох и визгу-то было! Ну, вы с Ягой учёные, знаете, про что толкую. У вас вон тоже агрегат имеется.

Тут гость указал на хозяйский ноутбук. Конечно, нам с бабулей нельзя отставать от прогресса: мы ж на границе стоим, меж мирами нить держим. Должность ответственная, требует знаний и опыта. Без современных средств никак неможно.
— Путник ваш на смартфон сторис записывал, — пояснил я.
— Точно, так и от него слышал, — кивнул Горыныч и продолжил: — Рассказали мы ему, что у нас тут в рощице девка поселилась. Что ей надобно — нам неведомо. Расспросил бы он её, а то на сердце тревожно. Хороший человек оказался — без торга согласился. А потом и говорит нам: «Несчастная дева великие сердечные обиды получила, серьёзный душевный недуг имеет: напрочь в людей веру потеряла. Если не помочь — руки на себя наложит».

Тут мы с матушкой шибко разволновались: знаем — было уже, им жизнь не мила, а на нас вина. Но он тут же успокоил: «По моей части беда». Оказался гость душевным врачевателем. И таким молодцом! Быстро к отшельнице подход нашёл. И недели не прошло — а она уж весёлая, его под руку держит. Пришли прощаться. Матушка на радостях давай гостинцы в дорогу собирать, предложила ларец с монетами — уж с тысячу лет у нас, я и забыл про него. Говорю: «Постыдись старьё предлагать. На что он им?» Однако врачеватель взял. Оба шибко порадовались подарочку. Я думаю, это они, чтоб нас не обидеть: монеты-то давно не в ходу. Ещё и карточку дал со своим адресом. Сказал: «Пишите, буду рад».

— Так вот к чему я это всё, — продолжил Горыныч. — На днях у нас снова девица объявилась. На предыдущую не похожа, а вот на тех первых — очень. В ночи, как дух бродячий, на пороге встала: рубаха белая, волосы по плечам, глаза — к небу, как в избах с крестами, рот разевает и часто так дышит, будто припадок у неё. До сих пор сидит, не уходит. А тут ещё слухи дошли: будто у людей мор случился, великие множества хворают. Вот мы и боимся — как бы, по старой памяти, человеки нас в своей беде не обвинили, как бы снова дев не заслали. Котофей, вот и просьбишка моя: карточку врачевателя я сохранил. Пусть Яга через свой агрегат ему напишет, про дела расскажет да совета спросит. Хорошо бы, если и эта напасть оказалась по его части.

Горыныч постучал по столу и трижды плюнул через левое плечо.
— Это дело пустяковое, — говорю. — Я и сам бы справился, да хозяйка печать наложила — или, по-современному, пароль сменила. Так что придётся дождаться.
— А ответ долго идёт?
— Если адресат в сети — то сразу увидим.
— Ох, хорошо бы сегодня с добрыми вестями вернуться. Котей, как же я рад, что мы с тобой вот так посидели.

Захмелевший толстяк через весь стол протянул лапу и потрепал моё ушко. Что за панибратство! Фыркнул, цапнул — он лапу-то отдёрнул, и полетело: самовар, чайник, чашки, стопки, графинчик с настойкой — всё вдребезги. Ещё и Горыныч со стула грохнулся: дубовый табурет — в щепу.

Тут и Яга на пороге.
— Ну, соседушка, — говорю, — не серчай, но мне пора. Тебе-то бабуся ничего не сделает, а я без вины под горячую руку попаду. Объяснись с ней сам — и за меня словечко замолви.

Только хозяйка в дверь — я в щель, и на улицу. Ох, прогуляться перед сном надобно — мысли дурные развеять. К дубу схожу, по цепям поброжу. Таких страстей наслушался... Дракончики на вертеле — ох и жуть.

P. S. Пока Горыныч льет слезы, в лесу объявилась гостья. На вид — обычная девица, но что за нелёгкая её принесла? Поверьте, её история заставит содрогнуться.
Завтра в 10:00 — Глава 2: Алёнушкины беды.
Всё окажется куда страннее.