Привет друзья! Добро пожаловать на канал Сын Барбардоля. Это место где анекдот превращается в скетч. Представляем вашему вниманию сокращенную версию моего нового короткометражного фильма "Хроники Тридевятого: Золотая Лихорадка в Тридевятом Царстве [Пицца Четыре Мухомора]".

Тридцать три года на печи

В славном городе Муроме, что стоит на высоком берегу Оки, жил-был Илья. Не просто Илья, а Илья Иванович, сын крестьянский, которого в округе знали все, но никто не видел. Потому что Илья тридцать три года просидел на печи. Не то чтобы он был ленивым или больным — просто жизнь в Муроме в девяностые была такая, что лучше сидеть на печи, чем высовываться.

Печь у Ильи была особенная: широкая, тёплая, с лежанкой, на которой можно было смотреть телевизор, не вставая. Илья смотрел всё подряд: боевики, спортивные трансляции, старые фильмы с Брюсом Ли. Он знал наизусть все приёмы из «Выхода дракона», мог процитировать любой монолог из «Кулака ярости» и даже пытался повторять движения, лежа на печи, от чего его мать, крестьянка простая, но строгая, говорила:

— Илья, ты бы хоть сползал, что ли. А то люди в окно заглянут — увидят, что мужик на печи дрыгается, ещё подумают, что у нас не все дома.

— Мам, я тренируюсь, — отвечал Илья, не отрываясь от экрана.
— На печи? — вздыхала мать. — Добрыня Никитич вон в спортзал ходит, Алеша Попович кроссфитом занимается. А ты на печи качаешься.
— У каждого свой путь, — философски замечал Илья и переключал канал.

Так и шли годы. Илья превратился из тощего парня в мужика под два метра ростом, с плечами, которые не пролезали в дверь, и руками, которые могли бы гнуть подковы, если бы он когда-нибудь слез с печи и попробовал. Но он не слезал. Потому что мир был опасным местом, а печь безопасным.

Всё изменилось в один не самый прекрасный день.

К ним в дом постучали трое. Первым был калика перехожий — старик в потрёпанной одежде, с длинной седой бородой и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо. Вторым был Добрыня Никитич — бывший чемпион по ММА, теперь тренер, с лицом, изрезанным шрамами, и руками, обмотанными бинтами. Третьим был Алеша Попович — молодой, шустрый, с вечно включённой камерой на телефоне, который вёл свой блог «Богатырские будни» и мечтал о миллионе подписчиков.

— Илья, — сказал Добрыня, входя в дом и с ходу выключая телевизор. — Хватит печь греть. Дело есть.

— Какое дело? — Илья приподнялся на локтях, щурясь от света, который давно не видел.
— Турнир, — сказал калика перехожий. Голос у него был тихий, но такой, что стены дрожали. — Кровавый спорт. Кумите.

Илья замер. Кумите он знал. Об этом турнире ходили легенды. Говорили, что туда приглашают лучших бойцов со всего мира, что правила там только одно — победить или умереть, что организаторы — люди без имени и лица, а главный приз — не деньги, не слава, а нечто большее. Что именно никто не знал, потому что победители о турнире не рассказывали. Или не могли.

— И при чём тут я? — спросил Илья.
— Ты наш последний шанс, — сказал Алеша, делая селфи на фоне печи. — Добрыня уже старый, я слишком молод, а калика...
— Я уже был на Кумите, — перебил старик. — Пятьдесят лет назад. Я помню, что там происходит. И я знаю, кто там будет.

— Кто? — спросил Илья.

Калика перехожий посмотрел на него. В его глазах отразилось что-то такое, от чего Илье захотелось обратно под одеяло.

— Соловей-разбойник, — сказал старик.

Калика перехожий

Калику перехожего звали Сэндзо. Настоящего имени никто не знал. Говорили, что он японец, который после войны попал в Россию, осел в Муроме и стал каликой — странствующим учителем боевых искусств. Другие говорили, что он русский, просто в молодости жил в Японии, выучил язык и традиции, а потом вернулся на родину. Третьи говорили, что он вообще не человек, а дух, который появляется раз в поколение, чтобы найти того, кто сможет продолжить его путь.

Сэндзо был маленьким, сухоньким, с руками, которые напоминали корни старого дерева, и походкой, которая не оставляла следов даже на мокрой земле. Он носил странную одежду — не то кимоно, не то русскую рубаху, не то просто лохмотья, которые держались на нём благодаря силе воли. И он никогда не улыбался. Во всяком случае, никто не видел, чтобы он улыбался.

— Ты слабый, — сказал Сэндзо, глядя на Илью, который наконец-то слез с печи и стоял, ссутулившись, в углу комнаты. — Твоё тело как необработанная земля. В ней есть сила, но нет формы. Твои руки как ветки, которые не знают, куда расти. Твои ноги как корни, которые вросли в печь.

— Спасибо, — буркнул Илья. — Приятно слышать.

— Я не для приятного, — Сэндзо подошёл к нему и ткнул пальцем в живот. Илья охнул, удар был лёгким, но от него заныло всё тело. — Я тебя научу. Но сначала ты должен понять: на Кумите нет правил. Там есть только победитель и побеждённый. И если ты проиграешь, ты не вернёшься. Ты готов?

— А если я не пойду? — спросил Илья.

Сэндзо посмотрел на него. В его глазах не было угрозы, не было осуждения. Была только усталость человека, который слышал этот вопрос сто раз и каждый раз отвечал одно и то же.

— Тогда я найду другого, — сказал он. — Но ты останешься на печи. И будешь знать, что мог, но не решился. И это будет греть тебя всю жизнь. Но не так, как печь. А так, как угли, которые тлеют внутри и никогда не гаснут.

Илья помолчал. Потом посмотрел на свои руки, на мать, которая стояла в дверях и вытирала слёзы передником, на Добрыню, который кивал, на Алёшу, который уже снимал это на камеру для своего блога.

— Ладно, — сказал Илья. — Учи.

Сэндзо улыбнулся. Первый раз за пятьдесят лет.

Тренировки

Сэндзо поселился в сарае за домом Ильи. Добрыня уехал в Киев разузнать про турнир. Алёша остался снимать документальный фильм «Как я готовил чемпиона», который потом выложил на YouTube и набрал сто тысяч просмотров (в основном благодаря заголовку «МУЖИК С ПЕЧИ СТАЛ НИНДЗЯ! ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ!»).

Тренировки начались на следующий день.

Первое, что сделал Сэндзо, — он убрал печь. Просто взял и разобрал её. Илья стоял и смотрел, как его убежище, его крепость, его мир превращается в груду кирпичей.

— Зачем? — спросил он.
— Ты больше не будешь на ней лежать, — сказал Сэндзо. — Теперь ты будешь двигаться. Всё время. До тех пор, пока движение не станет твоей природой.

Илья вздохнул и начал двигаться.

Первые три недели он просто бегал. По утрам вдоль Оки, от Мурома до Карачарова и обратно. Днём по лесу, между соснами и берёзами, которые были толще его в три раза. Вечером по городу, мимо домов, где жили люди, которые когда-то говорили: «Вон Илья-то, на печи лежит, ничего не делает». Теперь они говорили: «Вон Илья-то, с ума сошёл, бегает как угорелый». Илья не слушал. Он бежал.

Через месяц Сэндзо разрешил ему бить.

— Удар — это не сила, — говорил старик, стоя посреди сарая, который превратился в тренировочный зал. — Удар — это путь. Твоя сила идёт от земли, через ноги, через спину, через плечо, через руку — и выходит в кулак. Если путь прерван — удар пустой. Если путь чист — удар сносит гору.

Он показывал. Его маленькие, сухие руки двигались так быстро, что Илья не успевал их видеть. Кулак Сэндзо входил в мешок с песком и выходил с другой стороны, оставляя дыру, через которую песок сыпался на землю.

— Как ты это делаешь? — спросил Илья.
— Я не делаю, — ответил Сэндзо. — Я просто убираю препятствия. Сила всегда была внутри меня. Как и внутри тебя. Ты просто завалил её кирпичами.

Илья бил по мешкам, по грушам, по деревянным столбам, которые Сэндзо вкапывал в землю. Он бил до крови, до трещин в костяшках, до того момента, когда руки переставали чувствовать боль. Потом Сэндзо заматывал его руки бинтами, и они начинали заново.

На втором месяце Сэндзо научил его блоку.

— Лучший бой тот, которого не было, — говорил старик. — Если ты можешь избежать удара — ты уже победил. Если ты можешь перенаправить удар — ты победил вдвойне. Если ты можешь использовать удар противника против него — ты победил, даже не поднимая рук.

Он ставил Илью против трёх манекенов, которые двигались на пружинах, и заставлял уклоняться. Илья уклонялся, падал, вставал, снова уклонялся. К концу второго месяца он мог пройти между десятью манекенами, не получив ни одного удара.

— Хорошо, — сказал Сэндзо. — Теперь ты готов к турниру.

— Я ещё не умею побеждать, — сказал Илья.
— Ты умеешь не проигрывать, — ответил старик. — А это главное. Потому что на Кумите побеждает тот, кто не проиграл.

Илья хотел спросить, что это значит, но Сэндзо уже ушёл в свою комнату и закрыл дверь.

Дорога в Киев

Через неделю они выехали в Киев. Добрыня уже ждал их там, снял квартиру недалеко от вокзала, разузнал всё, что мог, о турнире.

— Там всё серьёзно, — сказал Добрыня, когда они собрались на кухне. Алёша сразу включил камеру. — Организаторы — люди без имени. Говорят, за ними стоит кто-то из бывших, из тех, кто ещё при Союзе крышевал подпольные бои. Турнир называется «Кумите», но в народе его прозвали «Кровавый спорт». Участников отбирают по рекомендациям. Я дал рекомендацию, тебя приняли.

— Кто ещё участвует? — спросил Илья.
— Лучшие из лучших, — Добрыня достал планшет, открыл папку с файлами. — Американец, бывший спецназовец, бьёт с обеих рук одинаково. Монгол, борец, который не знает поражений. Кореец, мастер тхэквондо, который ногами работает быстрее, чем я руками. И... — Добрыня помедлил. — Соловей-разбойник.

— Кто он? — спросил Илья.

Добрыня открыл последний файл. На экране был мужчина лет сорока, с гладко выбритым черепом, впалыми щеками и глазами, которые смотрели прямо в объектив с такой силой, что Илья невольно отвёл взгляд. Звали его Чон Ли. Говорили, что он кореец, но документов ни у кого не было. Говорили, что он чемпион всех турниров, в которых участвовал, но никто не мог подтвердить — потому что те, кто с ним дрался, либо молчали, либо не могли говорить. Говорили, что он убил троих соперников на ринге, но это были «несчастные случаи». Говорили, что его удар называется «свист» — потому что перед тем, как соперник падает, слышен свист. Или потому, что его кулак рассекает воздух со звуком, похожим на свист. Или потому, что он свистит перед ударом, чтобы соперник знал, что сейчас умрёт.

— Почему его называют разбойником? — спросил Илья.
— Потому что он не дерётся по правилам, — ответил Добрыня. — Он дерётся как хочет. Бьёт исподтишка, использует запрещённые приёмы, а если чувствует, что проигрывает — достаёт заточку или порошок в глаза. Но главное, он хитрый. Он знает, что на Кумите нет правил. И он использует это лучше всех.

— И я должен с ним драться?
— Ты должен выиграть турнир, — сказал Сэндзо, который до этого молчал. — А он — просто последний бой. Если ты дойдёшь до него.

— А если не дойду?
— Тогда это будет чья-то другая история, — сказал старик. — Не твоя.

Турнир. Первый бой

Турнир проходил в подземном комплексе под Киевом. Когда-то там был бункер для партийных чиновников, потом склад, потом ночной клуб, а теперь арена, где собирались бойцы со всего мира. Они рисковали жизнью ради приза, о котором никто не говорил вслух.

Илья шёл по длинному коридору, освещённому тусклыми лампами, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Рядом шёл Сэндзо, неслышный, как тень. Сзади Алёша с камерой, который уже набрал двести тысяч просмотров на своём влоге «Богатырь идёт на смертельный бой!» и был счастлив.

— Первый бой с монголом, — сказал Добрыня, который ждал их у входа. — Его зовут Хулан. Борец, сто двадцать килограммов, ни одного поражения. Держись от него подальше, не давай захватить.

— А если захватит?
— Тогда ты проиграл, — сказал Сэндзо. — Поэтому не давай.

Илья вышел на арену. Она была круглой, без канатов, без ограждений — просто бетонный пол, покрытый матами, и свет, который бил сверху так ярко, что глаза слезились. Вокруг трибуны, полные людей. Люди были одеты дорого, пили дорогие напитки и смотрели на бойцов так, как смотрят на лошадей на скачках.

Монгол Хулан был огромным. Шире Ильи в плечах, с руками, которые напоминали брёвна, и лицом, которое не выражало ничего. Он вышел на арену, скинул халат и встал в стойку — низкую, широкую, готовую к захвату.

Судья, человек в чёрном костюме с белой повязкой на глазу, поднял руку:

— Без правил. До сдачи или нокаута. Начали.

Хулан двинулся на Илью сразу. Без разведки, без финтов. Просто пошёл вперёд, как бульдозер, выбрасывая руки вперёд, чтобы схватить и сломать.

Илья отступил. Шаг назад, ещё шаг, ещё. Хулан не отставал. Его руки были везде — они хватали воздух, пытались дотянуться до плеч, до шеи, до пояса. Илья уклонялся, уходил, кружил по арене, как боксёр, который знает, что один захват и конец.

— Не спи! — крикнул Сэндзо с трибуны. — Двигайся!

Илья двинулся. Он вспомнил тренировки с манекенами. Десять манекенов, которые летят со всех сторон, и ты должен пройти между ними, не получив ни одного удара. Хулан был медленнее манекенов. Он был сильным, но предсказуемым. Каждый его захват начинался с одного и того же движения — он опускал правое плечо, выставлял левую руку, потом шёл вперёд.

Илья дождался этого движения, сделал шаг в сторону, развернулся и ударил. Удар пришёлся в солнечное сплетение. Хулан охнул, согнулся, и в этот момент Илья добавил локтем по голове. Монгол рухнул на маты, как подкошенный.

Судья в чёрном поднял руку Ильи.

— Победитель — Илья.

Илья стоял на арене, смотрел на свои руки и не верил. Он победил. В первом бою. Он победил человека, который не знал поражений.

— Это только начало, — сказал Сэндзо, когда Илья вернулся в раздевалку. — Следующий бой будет сложнее.

Второй бой. Американец

Вторым противником был американец по имени Фрэнк. Бывший спецназовец, высокий, жилистый, с татуировкой дракона на спине и взглядом человека, который видел войну не в кино. Он дрался в смешанном стиле — бокс, кикбоксинг, джиу-джитсу, всё, что могло пригодиться в реальном бою.

— Он быстрее тебя, — сказал Сэндзо перед боем. — Он умнее тебя. У него больше опыта. Но у тебя есть то, чего нет у него.
— Что?
— Ты не боишься проиграть. Потому что тебе нечего терять.

Илья вышел на арену. Фрэнк уже ждал его. Спокойный, расслабленный, с лёгкой улыбкой на губах.

— Слышал, ты на печи сидел, — сказал он. — Тридцать три года?
— Сидел, — ответил Илья.
— И как, помогло?
— Посмотрим.

Бой начался. Фрэнк был быстрым. Очень быстрым. Он атаковал сериями — джеб, кросс, хук, апперкот, потом ногой, потом снова руками. Илья уклонялся, блокировал, отступал. Он пытался поймать ритм, но Фрэнк менял его каждые десять секунд.

Во втором раунде Фрэнк поймал Илью локтем в висок. Илья пошатнулся, и американец сразу пошёл в атаку, пытаясь добить. Илья упал на колено, закрылся руками, и в этот момент услышал голос Сэндзо:

— Удар — это путь. Твоя сила идёт от земли. Ты на земле. Используй её.

Илья вспомнил. Он не поднялся, он толкнулся ногами от пола и взлетел. Невысоко, но достаточно, чтобы его нога, разогнанная силой всех мышц, которые он натренировал за два месяца, влетела в подбородок Фрэнка.

Американец упал. Не поднялся.

Судья поднял руку Ильи. На трибунах кто-то аплодировал, кто-то свистел. Илья не слышал. Он смотрел на свои ноги и думал: «Как я это сделал?»

— Ты это сделал, — сказал Сэндзо в раздевалке. — Теперь остался один бой.

— С Соловьём? — спросил Илья.
— С Соловьём, — кивнул старик. — Ты готов?

Илья посмотрел на свои руки. Костяшки были сбиты, бинты пропитались кровью, но руки не дрожали.

— Готов, — сказал он.

Соловей-разбойник

Чон Ли, которого все называли Соловьём-разбойником, появился на арене под аккомпанемент свиста. Не настоящего свиста, а звуковой дорожки, которую включили организаторы, но Илья знал: это не просто спецэффекты. Это была его визитная карточка. Он свистел перед тем, как нанести смертельный удар.

Соловей был невысоким, сухим, с гладко выбритым черепом и глазами, которые не моргали. Он вышел на арену в чёрном кимоно, скинул его, и Илья увидел тело, которое было сплошным узлом мышц — не таких больших, как у монгола, не таких рельефных, как у американца, но таких плотных, что казалось, будто их налили свинцом.

— Илья Муромец, — сказал Соловей. Голос у него был тихий, вкрадчивый, как шёпот перед смертью. — Я слышал о тебе. Ты сидел на печи тридцать три года. А теперь хочешь победить меня.
— Хочу, — сказал Илья.
— Это будет твоя последняя ошибка, — улыбнулся Соловей.

Бой начался.

Соловей не атаковал первым. Он стоял в центре арены, расслабленный, почти ленивый, и смотрел на Илью. Илья двинулся вперёд, нанёс комбинацию — джеб, кросс, хук. Соловей уклонился от всех трёх ударов, даже не сдвинувшись с места. Он просто качнул головой, как будто отмахивался от мух.

— Медленно, — сказал он. — Ты двигаешься, как печка.

Илья ударил ногой. Соловей поймал ногу, крутанул, и Илья полетел на маты. Он вскочил, но Соловей уже был рядом — его кулак влетел в солнечное сплетение, и Илья согнулся. Второй удар в челюсть. Третий в висок.

Илья упал. Соловей не добивал. Он стоял над ним, скрестив руки на груди, и смотрел.

— Вставай, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты запомнил, как проигрываешь.

Илья встал. Он чувствовал, как кровь течёт по лицу, как мир плывёт перед глазами, как ноги не слушаются. Но он встал.

Соловей атаковал снова. Удар, удар, удар. Илья пытался блокировать, но Соловей бил туда, где блок был слабым — в корпус, в печень, в солнечное сплетение. Каждый удар был точным, выверенным, смертельным. Илья падал, вставал, падал, вставал.

— Сдавайся, — сказал Соловей. — Ты не можешь меня победить.

Илья посмотрел на трибуны. Там был Сэндзо. Старик сидел неподвижно, с каменным лицом, но в его глазах было что-то, что Илья не видел раньше. Это не была поддержка. Это было ожидание. Как будто Сэндзо ждал, что Илья сделает то, чему он его не учил.

— Ты не можешь победить его в честном бою, — сказал Сэндзо перед турниром. — Он сильнее, быстрее, умнее. Он знает все приёмы. Он знает все ловушки. Он знает, как победить любого. Но он не знает одного.
— Чего?
— Он не знает, как проигрывать.

Илья понял. Он выпрямился, опустил руки и пошёл на Соловья. Не в стойке, не защищаясь — просто пошёл, как идёт человек, которому нечего терять.

Соловей ударил. Илья пропустил удар. Упал. Встал. Пошёл снова. Соловей ударил снова. Илья упал. Встал. Пошёл.

— Ты что, дурак? — спросил Соловей, и в его голосе впервые появилось что-то, кроме спокойствия. — Я тебя убью!

— Убивай, — сказал Илья, поднимаясь на ноги. — Но я не сдамся.

Соловей ударил в четвёртый раз. Илья упал на колено, но не лёг. Он стоял на одном колене, смотрел на Соловья и улыбался. Кровь текла по его лицу, смешиваясь с потом, но он улыбался.

— Что с тобой? — спросил Соловей. — Ты что, не чувствуешь боли?
— Чувствую, — сказал Илья. — Но я тридцать три года сидел на печи. Я знаю, что такое терпеть.

Соловей заколебался. На долю секунды, на мгновение, но Илья это увидел. Он понял: Соловей боится. Не его, не его силы. Он боится того, что этот человек не сдаётся. А если не сдаётся — значит, может победить.

Илья вскочил. Удар, который он нанёс, не был красивым. Это был не тот удар, которому учит Сэндзо, не тот удар, который показывают в кино. Это был удар человека, который вложил в него всё — все годы на печи, все бессонные ночи, все капли крови, которые он пролил на тренировках.

Кулак вошёл в солнечное сплетение Соловья. Тот охнул, согнулся, и в этот момент Илья ударил локтем по голове. Соловей упал.

Илья навис над ним, поднял кулак для финального удара. Соловей смотрел на него снизу вверх, и в его глазах не было страха. Было что-то другое. Удивление. Непонимание. Как будто он впервые видел человека, который не боится его.

— Ты… — начал Соловей. И вдруг его рука метнулась к поясу, выхватила что-то, и облако белого порошка взвилось в воздух, ударив Илье в глаза.

Илья закричал. Мир исчез. Вместо арены была чернота, вместо света боль, вместо Соловья только звук его свиста.

— Теперь ты слепой, — сказал Соловей, поднимаясь. — Я хотел сохранить тебе глаза, но ты не оставил мне выбора. Прости, Илья. Ты был достойным противником.

Илья стоял на коленях, тёр глаза, пытался проморгаться, но видел только тьму. Вокруг него свистел Соловей — тихо, спокойно, уверенно. Он знал, что Илья не сможет защищаться. Он знал, что следующий удар будет последним.

— Слышишь? — спросил Соловей. — Это свист смерти.

Илья слышал. Он слышал свист, но кроме свиста он слышал ещё кое-что. Шаги. Шаги Соловья по матам. Лёгкие, скользящие, почти неслышные. Но Илья слышал их. Он слышал, как Соловей приближается слева. Он слышал, как его нога отрывается от пола для удара. Он слышал, как воздух рассекается перед его лицом.

И он уклонился. Не увидел — услышал.

Удар Соловья прошёл мимо. Илья развернулся, сделал шаг вперёд и ударил туда, откуда шёл свист. Кулак влетел в челюсть Соловья с такой силой, что тот перевернулся в воздухе и рухнул на маты, как сломанная кукла.

Илья стоял над ним, слепой, истекающий кровью, но живой. Он не видел, как судья в чёрном поднимает его руку. Не видел, как трибуны встают. Не видел, как Сэндзо впервые за пятьдесят лет улыбается.

Он просто стоял и слушал тишину. Свист прекратился.

Приз

После того как Илья стоял над поверженным Соловьём, а его руку держал судья в чёрном, на арену вышел человек. Он был в дорогом костюме, с лицом, которое не запоминалось — такие лица бывают у банкиров, дипломатов и тех, кто привык оставаться в тени.

— Поздравляю, — сказал человек. — Вы победили в турнире «Кумите». Приз ваш.

Он хлопнул в ладоши, и из-за кулис вынесли поднос. На подносе, на чёрной бархатной подушке, лежал ключ. Не золотой, не серебряный — обычный железный ключ, старый, с потёртостями, похожий на те, что открывают амбары в глухих деревнях.

Илья посмотрел на ключ, потом на человека.

— Это всё? — спросил он. — Я рисковал жизнью ради ключа?

Человек улыбнулся. Улыбка у него была такая же незапоминающаяся, как и лицо.

— Это не просто ключ, — сказал он. — Это ключ от дома в Чернигове. Дом старый, большой, с участком, с садом, с баней. В нём никто не живёт уже лет пятьдесят. Раньше там был детский дом, потом склад, потом просто так стоял. Но земля под ним государственная, и если вы не предъявите права на неё в течение месяца, дом снесут, а участок отдадут под застройку.

Он помолчал, давая словам осесть.

— По документам дом принадлежит фонду «Наследие», который и проводит этот турнир. Победитель получает ключ и право оформить дом в собственность. Всё законно, всё оформлено, налоги оплачены. Можете завтра же ехать в Чернигов и становиться владельцем.

Илья взял ключ. Он был тяжёлым, холодным, с выбитой на нём датой — «1892». Тот самый год, когда, по легендам, в этих местах ещё жили богатыри.

— Зачем вам это? — спросил Илья. — Зачем проводить турнир, рисковать людьми, тратить деньги — чтобы отдать какой-то старый дом?

Человек посмотрел на него долгим взглядом.

— В этом доме, — сказал он, — когда-то жил человек, который создал этот турнир. Он хотел, чтобы дом достался тому, кто докажет, что достоин. Не деньгами, не связями. Силой духа. Он считал, что только такой человек сможет сохранить это место. Не для себя — для других.

— Для других? — переспросил Илья.
— В доме можно открыть школу, — сказал человек. — Для тех, кто, как вы, долго сидел на месте и не знал, куда идти. Для тех, кто ищет путь. Для тех, кто хочет стать сильнее. Не только телом — душой.

Человек развернулся и ушёл в тень, растворившись в ней так же незаметно, как появился. Судья в чёрном забрал поднос и тоже исчез. На арене остались только Илья, Сэндзо, Добрыня и Алёша, который всё это время снимал на камеру, забыв моргнуть.

— Школа? — сказал Илья, поворачиваясь к Сэндзо. — Ты знал?

— Знал, — сказал старик. — Я был здесь пятьдесят лет назад. Тоже победил. Тоже получил ключ.
— И что ты с ним сделал?
— Я передал его организаторам, — Сэндзо посмотрел на свои руки, которые помнили каждый бой, каждый удар, каждую победу. — Я был молод, глуп. Мне нужны были деньги, слава, признание. Я продал дом, уехал в Японию, потратил всё за пять лет и вернулся ни с чем. А потом всю жизнь учил таких, как ты, чтобы хоть как-то искупить свою глупость.

— А теперь? — спросил Илья.
— А теперь ключ твой, — сказал Сэндзо. — Делай с ним что хочешь.

Илья посмотрел на ключ. На потёртую головку, на ржавую бородку, на дату «1892». Потом посмотрел на Сэндзо, на Добрыню, на Алёшу, который уже набирал подписчиков в прямом эфире.

— В Чернигов, — сказал Илья. — Завтра же.

Эпилог. Дом в Чернигове

Дом в Чернигове стоял на окраине, у самого леса. Большой, двухэтажный, с резными наличниками и крыльцом, которое помнило ещё сапоги богатырские. Внутри пахло деревом, пылью и чем-то далёким, забытым, как детство. Стены были в трещинах, полы скрипели, крыша местами протекала. Но дом стоял. И ждал.

Илья обошёл его вокруг, заглянул в подвал, на чердак, в комнаты, где когда-то спали дети, которых война сделала сиротами. Потом вышел на крыльцо, сел на ступеньку и задумался.

— Что будешь делать? — спросил Добрыня, который приехал с ним.
— Школу открою, — сказал Илья. — Для тех, кто, как я, тридцать три года просидел на печи. Для тех, кто боится сделать первый шаг. Для тех, кто ищет силу, а находит только страх.
— А деньги?
— А деньги — дело наживное, — усмехнулся Илья. — Не на печи же сидеть.

Алёша, который всё это время снимал, отложил камеру.

— Слушай, Илья, — сказал он. — А можно я у тебя буду первым учеником?
— Ты же блогер, — удивился Илья. — Тебе зачем?
— А я сниму про это фильм, — сказал Алёша. — Настоящий. Не для лайков. Для людей. Чтобы они знали, что даже если ты тридцать три года сидел на печи — это ещё не конец. Это может быть начало.

Илья посмотрел на него. Алёша был молод, горяч, глуповат, но в его глазах горел тот самый свет, который Илья видел у Сэндзо пятьдесят лет назад. Свет человека, который ищет путь.

— Приходи завтра, — сказал Илья. — В шесть утра. Бегать будем.

Алёша кивнул и убежал, на ходу набирая сообщение подписчикам: «ВСЁ МЕНЯЕТСЯ! Я СТАНОВЛЮСЬ БОГАТЫРЕМ! ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, БУДЕТ ИНТЕРЕСНО!»

Добрыня вздохнул и пошёл в дом разбирать завалы. Сэндзо, который всю дорогу молчал, вдруг подошёл к Илье и положил руку на плечо.

— Я горжусь тобой, — сказал старик. — Ты сделал то, что я не смог.
— Ты научил меня, — сказал Илья. — Без тебя я бы даже с печи не слез.
— Я только показал путь, — сказал Сэндзо. — Ты прошёл его сам.

Он снял с пояса свой старый пояс, потрёпанный, со следами крови и пота, и протянул Илье.

— Это тебе. Когда-то мой учитель передал его мне. Теперь я передаю тебе. Носи с честью.

Илья взял пояс. Он был лёгким, но в нём чувствовалась тяжесть всех тех, кто носил его до него. Всех, кто учил, искал, падал и вставал.

— А ты? — спросил Илья. — Куда теперь?

Сэндзо посмотрел на лес, на дорогу, которая уходила вдаль, на облака, которые плыли над Черниговом так же, как пятьдесят лет назад.

— Я пойду, — сказал он. — Найду нового ученика. Где-нибудь в другом месте. Может, в Сибири. Может, на Камчатке. Говорят, там тоже есть люди, которые сидят на печи и ждут, когда кто-то придёт и скажет: «Вставай».

Он улыбнулся, развернулся и пошёл по дороге. Маленький, сухонький, неслышный, как тень. Илья смотрел ему вслед, пока старик не скрылся за поворотом.

Потом он встал, затянул пояс, оглядел свой новый дом и подумал: «А ведь это только начало».

Через год

Через год в Чернигове, на окраине у самого леса, открылась школа «Муромец». Там учили не драться — там учили вставать. Вставать после падения, после поражения, после того, как кажется, что сил больше нет. Учили, что настоящая сила не в кулаке, а в том, чтобы не сдаваться.

В школе занимались и дети из соседних деревень, и взрослые, которые потеряли работу, и бывшие спортсмены, которые думали, что их время прошло. Илья учил их тому, чему научил его Сэндзо: удар — это путь. А путь начинается с первого шага.

Алёша снял фильм. Он назывался «Печь». Фильм не стал хитом, не набрал миллион просмотров, но его показывали в маленьких кинозалах, на фестивалях документального кино, а однажды по телевизору, поздно ночью, когда никто не смотрит. Но те, кто смотрел, говорили: это важно.

Добрыня остался в школе старшим тренером. Он уже не мог драться сам — старые травмы давали о себе знать, — но он мог учить. И он учил так, как никто другой.

А Соловей-разбойник? После турнира он исчез. Говорили, что он уехал в Корею, открыл там свой зал и больше никогда не участвовал в подпольных боях. Говорили, что он стал тренером и воспитал чемпиона мира. Говорили, что он иногда смотрит на свои руки и вспоминает тот бой, когда какой-то русский мужик, тридцать три года просидевший на печи, победил его, потому что не умел проигрывать.

Илья не знал, правда это или нет. Но иногда, когда он стоял на крыльце своей школы и смотрел на закат, ему казалось, что он слышит свист. Не страшный, не смертельный, а просто звук ветра, который гуляет над Черниговом, напоминая о том, что жизнь — это турнир. И в этом турнире главный приз — не ключ от дома, не деньги, не слава.

Главный приз — это шанс начать сначала. Даже если ты тридцать три года сидел на печи.

Больше сказок в Дзене

Добрыня и Сара поплелись вон из палат княжеских, да прямиком на заставу, прихватив и Змея Горыныча с собой.

Князь конечно врал безбожно про выкуп. Послал своих холопов,  а те и отработали у Василис и у Марьи Моревны...

---

- А ну, стоять!- заорал Добрыня, тормозя тощего коня древком своего копья.

Копье у Добрыни Никитича было знатное - трехметровая жердина со стальным наконечником.

Коняга дернулась и застыла перед копьем Добрыни. Дернулся и всадник, чуть не вылетев из седла.

- Вам че надо быдло колхозное?- спросил презрительно оглядывая стражников заставы всадник.

- Сам ты быдло,  чмо нерусское!- ответил самурай Сара, вытаскивая свой меч, зловеще блеснувший в лучах закатного светила.

- Гони плату за проезд!- вякнул он еще.

- За что плату? За эту рассейскую дорогу?- возмущался пришелец.

- Немчура привык по автобану ездить. Тут тебе не Гейропа твоя!- резонно заметил Добрыня.

- Я француз! Монсеньер Де'Шомполеон!- гордо ответил французик.

- Ну и че? Бабло гони Шампиньон! Лягушатник!- ответил Сара.

Француз вытащил золотой луидор и бросил его под ноги богатырям.

- Да подавитесь!

Тут же между богатырскими сапогами протиснулась когтистая лапища и схватила монету.

- Сала Украине!- взревел Горыныч, и рванул в сторону деревенского кабака.

- Цкатина.- резюмировали оба богатыря, с грустью наблюдая за улетающим Змеем.

- Хоспидя!- истово крестился француз, направляя конягу туда же.

- Смотри! Хранцуз по-русски как чешет!- заметил Сара.

- Пошли и мы. Может нальют?- сказал Добрыня.

На сцене кабачка выступало трио бандуристок - Василиса Прекрасная, Василиса Премудрая и Марья Моревна с песней*Напилася я пьяна...*

Марья Моревна цепким взглядом осмотрела вновь появившегося посетителя.

- Вроде при бабле.- проговорила Василиса Премудрая.

- Чета непохоже.- сказала Василиса Прекрасная.

- У Премудрой глаз алмаз.- ответила Марья.

И помелась со сцены к вошедшему.

- Вау, сеньоре, как я рада вас видеть. Проходите!- сладко защебетала Марья.

Француз сразу был очарован этой красоткой. Но когда к ним подсели за столик еще две девушки, то он потерял голову вовсе.

Змей просунул одну башку в приоткрытую дверь кабака и оглядел помещение. Заметив троицу бандуристок и француза, он решил не соваться.

Подождав прислужку во дворе, он купил бочку вина и жратвы, и отчалил на заставу.

Заприметив своих дружков, Горыныч приземлился и стал показывать покупки.

- А я думал, ты слинял?- сказал Добрыня.

- Русские своих не бросают!- обиделся сперва Змей. Но подобрел, когда Добрыня стал трепать его по холке и чесать за ушами.

Расшепорил чешую, закатил глаза, только не мурлыкает.

- Не повезло лягушатнику,- рассказывал Змей про увиденное в кабаке.

- Мы это проходили.- проворчал Сара.

Наутро на заставу приплелся француз. Благо хоть штаны оставили.

Если бы он только знал, что Василиса Премудрая так мастерски играет в покер, то никогда бы не сел с ней играть.

Так на заставе прибавился еще один богатырь пострадавший от женщин.

Картина маслом - Три Богатыря...

Автор Хельга https://www.livejournal.com/editjournal.bml?journal=xelu_c&a...

Дом конечно Добрыня отгрохал огромный, чтобы вмещался его друг Змей Горыныч. Помощь в постройке оказывал и Змей, валя вековые дубы взмахами когтистых лап.

Змей был послан в Японию за саке. Потому  Сара и сидел на завалинке высматривая трехголового.

Далеко, на самом горизонте, появилась быстро увеличивающаяся точка.

Вскоре точка обросла формами Змея Горыныча. Горыныч летел как то странно, рывками. То резко снижаясь, то резко устремляясь ввысь.

Из пастей вырывалось пламя, а из ушей трех голов валил дым.

Подлетев не очень близко к дому, Змей плюхнулся на землю и оглушительно пукнул. Да так что поджег небольшой лесок рядом.

- О хо-хо! Привет,  узкоглазый! На твое саке,-  громыхнул Горыныч бочонками, сваливая их со спины.

- Не побей бочки дэбил!- крикнул Сара.

- Че так долго то?

- И нахрена ты меня к своей гейше Кабаяши послал?- заревела Змеюка.

- Вот и задержался.- уже мечтательно пробормотал Горыныч.

- Ты че урод и вправду к ней приплелся?- заорал Сара, выхватив свой меч.

- Если ты ей навредил и она пострадала, то я тебя на колбасу порублю ящерица!- бесновался Сара.

- Да че ей станет? Это я чуть живой! Такая девчонка горячая!- закатив глаза и сделав умильные рожи, сказал Змей.

--Видимо я совсем того-етого был бухой.- думал самурай, катя перед собой бочку в избу.

Горыныч тащил остальные.

Гульба продолжилась с проснувшимся Добрыней.

- Что-то не хватает в нашем застолье?- промолвил Добрыня, задумчиво теребя окладистую бороду.

- Баб,- сказал Сара, зло покосившись на Змея.

Змей сидел весь в мечтах о прекрасной гейше Кабаяши...

Добрыня брякнул кружкой об стол.- Бабы будут!

Сара и Змей заинтересовались, и вытаращили на Добрыню четыре пары глаз.

- Опять Бабу Ягу с Кикиморой позовешь. Да эту рыбу протухшую, Русалку?- с кислыми харями вопрошал Змей.

Добрыня протопал на второй этаж постройки и вернулся с тремя белыми голубями в лапищах. Прикрепил к лапкам писульки, и выпустил голубей. Голуби рванули в разные стороны.

Через час в двери постучали. Добрыня встретил гостей. И повел их в горницу.

У Сары и Змея морды приобрели такое удивленное выражение, а рты открылись от восторга.

Перед их масляно заблестевшими враз очами, предстали три умопомрачительные красотки.

- Василиса Прекрасная, Василиса Премудрая и моя Марья-Моревна.- представил Добрыня девушек.

И тут,  началась гульба, продолжавшаяся почти до рассвета.

На следующее утро Марья Моревна выгнала пинками опупевшего Змея, и погрузив всю оставшуюся провизию и некоторое добро из дома Добрыни, вместе с подружками отправилась в путь.

Девушки так же прихватили и мечи богатырские.

- Манька, и нахрена тебе Добрынькин меч?- спросили Василисы.

- Дык, припрется за ним. А у меня по хозяйству работы непочатый край.

- А ты Вася зачем эту саблюку прихватила?

- Дык, и у меня работа есть.- хитро улыбалась Василиса Прекрасная.

- Че лопухи развесил. Ходу давай шибче!- погоняла Марья бедного Змея.

Он засопел недовольно, но получив увесистый тычок в бок, пошел рысью.

Автор Хельга https://www.livejournal.com/editjournal.bml?journal=xelu_c&a...

На ту сторону я и без разворота избы проберусь — не впервой. Пока ни к чему Яге в Алёнушкины беды свой костяной нос совать. За крыльцом, там, где курий коготь в валун вгрызся да камень чуток в сторонку сдвинул, старая кротовая нора зевает. Ход широкий, сухой — протиснусь, даже шёрстку не примну. Главное — с крыльца тенью сигануть да под Ягинину метлу не подвернуться. Ежели махнёт, не разобравшись, — так не только шубка в клочья, но и дух кошачий вон. Потом пожалеет, конечно, да от слёз запоздалых не легче.

Коли табачный бес нашего поля ягодка — дело плёвое. Словцом калёным припеку, заговором древним повяжу да и вышвырну чертягу прочь. Пущай на болота к Кикиморе катится — у той не забалуешь: ради потехи жижу зловонную месить заставит, чтоб пузырей побольше хлюпало. Любит Кикимора, когда хлябь её родимая ухает да чавкает. А может, и вовсе пиявкам на прокорм пустить. Нашим-то бесам я цену знаю — они по пакостям мастера, а до истинного душегубства кишка тонка.

А вот ежели дух не нашенский, заморский — тогда беда. Яга и слушать не станет, избушку наглухо запрёт — ни туда, ни сюда. Боится старая всего неизвестного. Совсем заскорузла да одичала в лесной глуши. Ни любознательности в ней не осталось, ни кругозора — одни лишь рецепты зелий да сплетни с Горынычем. А ведь раньше-то! С самим Кощеем шашни водила, а за омут у болота с Кикиморой так билась, что столетние дубы с корнем выворачивало; вся лесная мелочь от ужаса в норах хоронилась, носа не казала.

Прогонит Алёнушку — и плевать старухе, что с девицей станется. Оно бы, может, и к лучшему: хлопот меньше, здешним спокойнее. Да только не могу я её оставить. Как прижала она меня к себе, тёплая, живая, очагом пахнущая, так и растаяла душа кошачья. Помнит ещё как тыщи лет назад, слепым котёнком, в человеческие ладони тыкался.

Сова ухнула — Яги доносчик. Старуха знатный страж: тут всюду глаза, у каждой коряги — уши, в глубокой земельке червь без её ведома не шелохнётся.

Делаю вид, что домой вернулся. На крыльце у самого порога прилёг, лапки поджал — будто жду кротко, когда впустят. Коготком легонько дверь подцепил, и как только полоска света резанула тьму, я — шмыг! — и не в дом, а под крыльцо. Со стороны любой решит, что в избу проскользнул.

Дверь распахнулась настежь.
— Пришёл уже, гулёна? — донёсся изнутри рокочущий басок Змия.
По ступеням тяжело застучала костяная нога: тук, тук, тук... Яга вышла на порог. Остановилась прямо надо мной, с края крыльца метла свесилась. Я к доскам прилип. Слышу — воздух тянет, нюхает. Шубку-то я от человечьего запаха ещё в ельнике вычистил, а мой собственный дух тут за столько лет каждую щепочку пропитал. Чует старая, да не поймёт.

Во как метлой заюлозила! Хворостины скребут, искры багровые сыплются. Ох, не задела бы, не вздумала бы под крылечком веничком своим пройтись — зацепит, и прощай моя душенька.
— Показалось... — наконец проскрипела Яга.
Дверной скрип, половицы ходуном, и снова — тьма и тишина. Ух, свезло. На волосок от меня метёлочка сверкнула. Выждал ещё малую толику и тенью юркнул в норку, под самый курий коготок.

* * *

По людскому миру долго плутать не пришлось. Я у Алёнушки ниточку из пояска выпросил — она мне лапку и перевязала, да с наговором: «Стелися, дорожка, белой скатёркой, к дому родимому приведи». Ниточка эта сквозь серую хмарь к нужному месту меня и вытянула.

Ох, неприятно это — меж мирами шастать. Будто меж жерновами протискиваешься: со всех сторон давит, кажется — вот-вот в пыль превратишься. И будто вечность там проводишь: куда шёл, зачем, и даже имя своё забывать начинаешь... А потом — раз! — и выскочил, будто выплюнули.

Дом у них большой, каменный, в два этажа, забором затейливым огорожен. Только тёмный он и стылый. Окна — глазницы пустые, и слышу: стоны из них раздаются. Обошёл кругом, в оконце заглянул. Вижу — сводная сестра под одеялом копошится. Живот у неё огроменный. Тоненькими ручками-ножками по постели сучит, будто таракашка, что на спинку упал и перевернуться не может. И так же противно хнычет: «Алё-ё-нушка...» — ну точно букашку к доске живьём пригвоздили.

Обнаружил я на чердаке разбитое оконце — через него в жилище и попал.

Алёнушку я нашёл в тесной каморке у самой кухни. Она разметалась по узкой кровати, лицо синюшное, грудь ходуном — хрипела натужно и едва отбивалась от того, что нависло над ней плотным серым сгустком.

Упырь был лишь мутным силуэтом в плотных клубах дыма, но я разглядел: глаза жёлтые, пасть разверзнутая и язык чёрной змейкой вокруг Алёнушкиной шейки. На полу у кровати чадила открытая табакерка. Едкое зловоние обожгло нос, подпалило усики и шёрстку.

Попробовал войти, но едва переступил порог, как мгла в комнате встала плотной стеной. В следующий миг смрадный, горячий порыв вышвырнул меня обратно. Ещё несколько раз сунулся — и тот же результат: не пускала заморская пакость внутрь.

Что ж, силён упырь. Набрал я в грудь воздуха — сколько ядовитая гарь позволила — и затянул заговор, такой, что любого нашего домового к полу пришибёт. Но тут... Едва звуки с языка сорвались, как вязнуть стали. Тонут в мгле, словно камни в болоте. Голос мой — ни силы в нём, ни звона, будто со дна глубокого омута кричу, а надо мной толща воды.

Упырь даже не шелохнулся: ни один звук до него не долетел — всё табачная мгла сожрала. Ох, не зря я опасался — иноземная тварь, нашему слову не подвластная.

Делать-то что? Неужто обратно? Яга проход запрёт, и делу конец. Будем по-прежнему жить: тихо, ладно, по-старому. Алёнушка? Ну, помучается ещё малость, а потом духом бродячим по свету пойдёт. Незавидная судьба, да разве мало таких неприкаянных... Тут уж кому как на роду написано. Да только не по нашей это с Ягой чести.

Тьфу! Куда мысли-то дурные занесли. Я ж учёный! Кое-что разумею, кое-что слыхивал от Чуди про нежить заморскую. А они по мирам странники знатные, прежде чем у нас укрыться весь свет обошли. Сказывали, далеко за окияном есть острова огненные. Земля там серным смрадом дышит, из самых недр воды разные текут: белые, жёлтые, небесные, и ледяные, и кипящие.

Нечисти там — видимо-невидимо: русалки местные, лешаки да домовые... всех и за век не упомнишь. Пробовали заморские мудрецы ту нежить исчислить, так тыщу свитков измарали, а и до середины не дошли. И так они там расплодились, что вперемешку с людом живут. Порой и сами не различают, кто из них дух, а кто — человек. Брачуются без разбора, порождая существ странных, нашему глазу противных.

От такого смешения и люди там чудными талантами славятся. Умельцы ихние вещицы лепят: с первого взгляда — самые обыкновенные, да не совсем. Прослужит такая утварь хозяину верой и правдой цельный век, а после — оживает. И душонка у этой вещицы дюже вредная: только самые низменные повадки владельца и помнит. Вот и выходит: хозяин давно сгинул, а вред его по свету бродит.

Вот и подумал, уж не из таких ли наша табакерочка? Коли догадка верна, так и нужно заклинанье иноземное. Эх, сюда бы Ягин «агрегат»! Я бы в этой паутине всезнания мигом нужные слова нашёл. Ну, вспоминай, вспоминай, Котюшка! Как там по-ихнему, по-заокиянскому, нежить эту к порядку призывают?

Про себя перебрал звуки чужеродные. Эх, не оплошать бы, не перепутать! Набрал побольше воздуха, зажал нос лапой, ступил в комнату и запел:

— Тэ́н-ти но ри ни ё́ри! — услышав родные звуки, серый сгусток отстранился от девицы, подплыл ко мне и дыхнул ядом.

Не только мордочка — вся спинка и даже хвост подпалились. Ох и рассердился я не на шутку!

— Суга́та — аравáсэ! — взревел я, и упырь явил свою суть.

Предстало мне в сизом мареве: мачеха кладёт в табакерку ядовитое зелье с парами смертельными и ставит у постели покойного батюшки. Тот в беспамятстве бумагу подписывает.

А потом вижу ту же картину, и ещё, и ещё: не один десяток мужей извела тем же способом, и детей мужниных, и прочих родственников. Ещё показался детина с бородой синей — он череду девиц в терем высокий ведёт, а мачеха из коробочки дымок на каждую невестушку напускает, воли лишает.

Мелькнуло, как ведьма яблочко наливное паром смертельным окутывает. И лик Царевны прекрасной застыл в бликах хрустального гроба...

Тут сверкнули злобно жёлтые глаза, почуяла тварь, что я в тайну проник, и упырь вновь к Алёнушке припал.

Не мог я там больше находиться. Яд жёг нестерпимо.

Выскочил из каморки, пронёсся по дому в поисках хоть какой-то водицы. Выбил с размаху входную дверь и нырнул в корыто, полное дождевой воды. Смыл едкий осадок, вынырнул, встряхнул шёрстку... и тут надо мной встала сводная сестрица.

Тонкими ручками круглый живот подпёрла, большие глаза выпучила. Я принял как можно более милый вид и сказал, что ей не стоит меня пугаться. Хотел было уже поклониться и принести извинения, как она прошмякала толстенными губами, что не боится облезлых уличных котов.

В следующий миг раздался мерзкий визг: «Проваливай, блохастый!» — и костлявая нога пребольно заехала мне в бок. Ломаные косточки хрустнули, Злюка завопила, от боли скрючилась и заковыляла в дом на длинных, прямых, как жерди, ногах.

Что ж, пришлось стерпеть оскорбление. Сейчас не до обид, надобно Алёнушку спасать. Яга с Горынычем тут не помощники, так что, даже не просушив как следует шубку, я бросился за советом к Чуди.

4. Кошачий расчёт

На обратном пути чуть было в лапы к Яге не угодил. Сова, глазастая доносчица, углядела всё-таки, как я в лаз шмыгнул, доложила старухе. Но я-то подвох за версту учуял. Решила, значит, Кота Учёного на коротком поводке держать? Эх, Ягуша, недооцениваешь ты своего соратника...

Пришлось достоинством поступиться. Кротом обернулся: длинная пушистая шёрстка коротким подшёрстком стала, коготочки наточенные в широкие костяные ласты превратились, роскошные усы — в жёсткие щетинки. Тьфу! Грязи наелся, уши пылью забило, под веками песок скрипит. С непривычки тяжело землю ворочать. Ход вырыл далеко за границей Ягиных владений — как раз перед самой Чудью.

Правда, прихорашиваться долго пришлось: язык стёр, пока всё вычистил. Ох, Яга, припомню я тебе этот кротовый лаз…

Чудь — народ крепкий, древний, суеты не терпят. Встали вокруг меня молчаливыми истуканами, смотрят сверху вниз, внимательно слушают. Наконец вышел Старший, а за ним двое Книгу Каменную волокут — земля под её весом стонет. У Старца рост — Алёнушке по пояс будет, зато мощи столько, что Горынычу впору позавидовать. Кулак — с добрый кочан, а в пальцах гранит в мелкую пыль крошится. Борода до самых пят каменной крошкой припорошена, а глаза — угли, насквозь прожигают. Заговорил он — и у меня ушки к затылку прижались. Голосище — гром раскатный.

— Тварь иноземная, что в табакерке сидит, есть суть человечьего порока, — гремел Старец, и страницы каменные переворачивались с таким грохотом, будто в горах обвал случился. — Ведьма, что под обликом праведным скрывается, — дух зловредный. Ныне душой невинной прикрывается, тайно силушку Рода собирает. Помышляет изначальный лад миров разрушить, врата через человечье чрево открыть и хозяина тёмных душ в мир выпустить. Срок на исходе. Скоро родит девица чудище мерзкое, миру противное...

Хлопнули в последний раз каменные страницы, поднялось облако пыли. Земля задрожала под тяжёлыми шагами — Чудь, не прощаясь, в свои глубокие пещеры потянулась.
— Делать-то что?! — кричу вслед. Да только нет им дела до бед наших. Громыхнуло в последний раз, скалой вход завалили и в недрах укрылись.

Остался я один на пустой поляне. Сижу, хвостом по траве стучу, думу думаю. Значит, мачеха не простая отравительница — древнего зла приспешница. Силушку, стало быть, копит, изначальный лад порушить желает. Эх, тут мало границы запереть, надобно со змеюки поганой личину содрать да пред взорами Пращуров представить, пока она чрево девичье для своего хозяина готовит.
— Думай, Кот, кумекай! Раскинь мозги учёные!
И ведь надумал. Эх, кто, кроме меня, на такое отважится?

Сперва — к человеческим Родичам, в их светлую обитель. Так и так, говорю: внучка ваша в беде, иноземный дух-душегуб её пытает, смрадом травит, на лютую смерть обрекает. Пока они к Алёнушке сквозь вечные туманы летели, я им на ушко нашептал, как мачеха сиротку наследства лишила, как Род обворовала.

Пращуры — народ строгий, но за своих горой стоят. Объятья табачные расцепили, крепкий защитный наговор наложили. Приданое из чистого золота собрали, в шелка девицу облекли, сверкающими каменьями осыпали. Задышала Алёнушка полной грудью, налились румянцем щёчки девичьи, поплыла красавица белой лебёдушкой в сопровождении всех родственников. Доставили её до самой избы Яги торжественным, сияющим поездом. Велели немедля избу развернуть, внученьку в родимый дом вернуть.

Я же в лесу затаился, места себе не нахожу. Сработает ли мой расчёт? Не прогадал ли?

И тут — эта появилась. Яга как увидела, так дар речи потеряла, зеньками своими хлопает. А Горыныч и вовсе задом попятился, пару сосёнок в испуге сшиб — будто само Чудо-Юдо вылезло. У неё ноги — прямые жерди на раскоряку, и при каждом шаге в костях ржавые железяки лязгают. Вместо губ — багровые шмотья надуты, да так, что вывернулись наизнанку, и все зубы наружу, словно скелет скалится. Лицо тяжами натянуто, кожа того и гляди лопнет, глаза пучит, будто её изнутри распирает.

Одной рукой живот необъятный придерживает, а в другой — табакерку сжимает, вцепилась когтями в заветный предмет, не отодрать. Я из кустов смотрю и думаю: зря Горыныч с Ягой боялись, что девиц распугают. У них там, в мире живых, вон какие образины в первых красавицах ходят!

Тут мачеха-ведьма подлетела. Сама — беленькая, невинная, праведницей прикидывается. Вокруг дочки вьётся, суетится: «Не время ещё! Назад иди! Рано пожаловала!».
Но тут тварь табачная родительницу признала. Из рук сестрицы сизым дымом вырвалась, вокруг мачехи обвилась, на плечи взгромоздилась и давай чёрным языком лизать её в обе щеки, как щенок лохматый. Ведьма крутится, отбивается, шипит... Да разве суть свою скинешь?

Бесёнок язычком липким личину-то праведную, как пенку молочную, подцепил и — ррраз! Слизал, лишь довольно облизнулся. Проявилась чешуя серая, сверкнули глаза жёлтые, змеиные.
Тут уж и Родичи на подколодную накинулись. Заметалась меж ними гадина, животом дочки прикрывается, пощады просит, скулит, воет.

Прогнали всю троицу: и ведьму, и дочку, ею изуродованную, и духа иноземного. Где теперь они шатаются — не знаю и знать не хочу. Может, и за окиян подались, к тем самым островам огненным.

Спросите, как сестрица в наш мир угодила? Отвечу: то мой расчёт. Зависть — она ведь похлеще любого колдовства жизнь испортит. Увидела сестрица Алёнушку в обновках золотых, в шелках неземных, и пристала с допросом. Алёнушка же, душа простая, как я ей на ушко нашептал, так и выдала: «Всё дело в табакерке матушкиной. Как открыла её — так в лесу дивном очутилась, Родичей встретила, они и одарили». Сестрица-то шкатулку из рук и вырвала, да сразу крышкой щёлкнула... Ну, а дальше вы знаете.

Впрочем, чему удивляться? Не зря Учёным называюсь. Тысячелетний опыт, мудрость, кошачье чутьё. Не то что этот «душевед» из имяновника, про которого Горыныч талдычил. Верно его Яга окрестила: враль, прощелыга и инфоцыган.

Ох, как же Яга потом лисой вокруг меня крутилась! Разве что хвостом не мела:
— Коток, ну прости бабушку! Тревожилась я, места себе не находила, всё себя корила, что на такое опасное дело тебя, единственного дружка, отправила...
Знаю я её уловки. Любопытство старуху грызёт, выпытать подробности надобно. Тут-то я о своих обидах и напомнил: и как за шкирку меня хватала, и как сову-соглядатая вслед посылала.
— Твоя правда, Котюшка, виновата пред тобой. Смени гнев на милость, Баюнушка, откушай сметанки жирненькой, не побрезгуй.
Уговорила, старая. Решил всё же остаться в избушке. Нет ведь у неё никого роднее меня. Да и я за столько веков свыкся.

Бабуля спозаранку в лес за травами отправилась. Я в ожидании лёг на лавке под окошком — сам дремлю, а ушки наготове держу. Слышу: кто-то приближается. Неужто?.. Точно, змеюка пожаловала.

Ух, как же я не люблю душегуба Горыныча. Смердит жутко, неуклюжий, словно слон в посудной лавке — только успевай утварь хватать. В прошлый раз котелок с варевом опрокинул: кипяток на пузо, пар идёт — у меня бы шерсть слезла, пузыри пошли, а этому хоть бы хны. А хозяйка-то захлопотала, заохала, полотенцем машет. Да что ему сделается? Кожа — что броня, сам огнём дышит. Зря только мазь целебную извела. Дружком ещё называет!

Ха, «дружок»! Да это ж душегуб известный: окрестные сёла разоряет, дань девицами собирает. Что она с ним любезничает — не пойму. Спрошу — Яга бранится: «Любопытной Варваре…», или своё любимое — «Всё не так, как кажется». Ну, раз такие умные — мне до него и дела нет, лакейничать не собираюсь.

— Есть кто дома? Яга ушла, что ли? Войду, обожду хозяйку. Котофей, ты дома? Что молчишь? Вижу же, не спишь — вон хвостом как сечёшь. Ох, не любишь ты меня… И что я тебе сделал-то?

Ввалился, как к себе домой, и давай рыскать, посудой греметь.

— Нет там ничего, — говорю, — а что есть — не про твою честь.
А он будто и не слышит:
— Что, Яга блинов-то не напекла? Раненько ушла? А давай-ка мы к её приходу самовар поставим. Котей, вода-то есть? Ага, нашёл. А чем уголёчки подцепить? Давненько я самовар не ставил — дома-то у меня всё хозяйка хлопочет. Котей, взгляни, лучину забил — столько хватит?

Только не хватало, чтоб он избу спалил. Вот дурень — щепу сырую взял!
— Что чадишь? Уголь сыпь, трубу ставь! Да не зевай — кипит уже! Трубу снимай, теперь чайник... Ох и туша ты неповоротливая!
— Я к травкам шишечек кину, — говорит. — Шибко люблю, когда сосёнкой пахнет. Котей, хватит ворчать. Давай ко мне: я варенье с баранками достал. Яга, думаю, не в обиде будет. Вот ты, Котофей, всё меня презрением встречаешь, а ведь не знаешь про меня. Разве можно судить, не знаючи? Раз уж мы одни — уважь, послушай про жизнь мою.

Эх, до чего прилипчивый тип! Дома бы языком чесал да чаи распивал. Улизнуть бы... Да разве избу на такого балбеса оставишь?

— Ты что думаешь, нравится мне людей стращать? И на кой мне эти девицы? Про них вообще никогда уговора не было! Ну сам подумай: что драконам с ними делать? К ним же ближе, чем на полверсты не подойти — дыхнёшь, и сгорела. Сами люди про девок надумали. Вот послушай. Мы с семьёй дома: малыши резвятся, хозяйка хлопочет. Вдруг — ор под горой. Выглядываем: а там кострище, сложенное наподобие меня — хвост длинный, пасть раскрыта, как раз с человеческий рост, а в ней хворост. Впереди толпы — девица в белой рубахе. Меня увидели — как завопят! Пасть зажгли, девчонку в полымя толкают. Драконята испугались, хозяйка кричит: «Сделай что-нибудь, на глазах у деток безобразие!»

Вылетел, потушил огонь. Люди разбежались, а девица осталась. Я в пещеру повернул — она за мной. Думаю, благодарить хочет. Подлетел, машу: мол, иди уже, а она в припадке бьётся — то ли проклинает, то ли умоляет, не разберу. А как понял — оторопел: это ж надо такое придумать — её мне в жёны приготовили! Гляжу на неё, глазами хлопаю, размышляю, как бы доходчиво объяснить дурёхе, что у нас ничего быть-то не может. Тут она взвизгнула: «Полюбовницей змею поганому не буду! Жги, душегуб, не боюсь смерти!» — и глаза закатила, как на ликах, что в избах с крестами намалёваны.

— Домой, — говорю, — иди.
А она — бух на колени, за лапы хватается: «Убей, Родом-батюшкой заклинаю! Обратно нельзя. Нежилец я более: люди решат, что дар их не принят, и меня, и родных моих сгубят, а потом к тебе другую пришлют!»
— Отстань, припадошная, — говорю, — то в жёны, то убей. Я не по страстям душевным.
Кое-как с лапы отодрал и домой. Так она на вершину взобралась и с диким воплем с кручи сиганула.

Тот истошный крик ещё долго звенел над долиной. С тех пор у драконят резвости поубавилось — стали бояться хвост из пещеры высунуть. Хозяюшку ночные кошмары одолели. Да и я людское селенье за версту облетать стал. Вскоре молва пошла: решили человеки, будто я жертву принял. И теперь, чтоб у них всё ладно было, мне каждый год присылают девицу — так сказать, «на поругание». Вот скажи: при чём тут человеческая удача, девы эти и я?

Горыныч махнул лапой, задел самовар — чайник покосился, крышечка звякнула и покатилась по полу. Огромная туша потянулась всё поднимать — стул опрокинул, половик в гармошку сбил, хвостом ухват у печи задел.
— Сиди! — рявкнул я. — Вот громадина несуразная: избу разгромит и не заметит!
От окрика Горыныч замер. Пока я дорожку расправил, ухват на место вернул, крышечку с пола поднял — он так и стоял, только глазёнками туда-сюда. Я нарочно помедлил, обстоятельно полотенцем крышечку протёр.
— Что, как истукан замер? Садись уж.

Горыныч плюхнулся и затараторил:
— Котей, так ты слушаешь? А я думал, дела тебе до меня нет! Я ж не просто душу излить — я за помощью, за советом. Ты ж учёный.

Хм. Не люблю подобные ужимки. Да и какое мне дело до бед змеиных? Лёг на прежнее место, глаза прикрыл.
— Пытался объясниться, — нервно пыхнул дракон, — в ответ — вопли, проклятья, стрелы да копья. Но раз в год девицу исправно подводили. Памятуя, как первая сгинула, я уж боялся сразу отвергать — в пещеру вёл. Мы с хозяйкой им самую просторную залу отдали, сами в дальней ютились. Еду ежедневно подносили. А они за ласку нашу ночами над обрывом голосили о горькой судьбе узниц и душегуба Змея проклинали. А потом...

Тут Горыныч разволновался: хвостом забил, из ноздрей искры посыпались — видно, к сути своего прихода подошёл. Я глаза открыл, ушами дёрнул — продолжай, мол. Сам думаю: и что я на него въелся? Может, и правда — наговор?

— Когда их стало много, — у Горыныча меж бородавок потекли слёзы, — они осмелели. На горе хозяйничают, мы из норы и носа не казали. Как увидят — такой хай поднимут: проклятия, камни, палки в нашу сторону. Молодцы стали наведывать — девиц из плена изволять. Так их же никто не держит! Хватайте истеричек и убирайтесь отседова. Так ведь нет — им смерть моя нужна. Иначе не герой. Понимаешь, дружище, до чего дошло?

И вот однажды пришла вооружённая толпа. Копья, стрелы — до поры мы на эти пустяки внимания не обращали. Так они ж огнём кидаться стали! Нам-то нипочём, но ведь дурни и округу, и себя спалят. Вылетел — пламя затушил. А они в разные стороны разбежались и давай лес жечь. Тут матушка на подмогу примчалась. А они будто играют с нами: сначала в толк не взяли, а потом дошло — выманили нас из пещеры, детки без присмотра остались. Первая матушка кинулась...

Тут Змей уже не мог сдержать рыданий. Туша над столом трепыхала, дом ходуном, посуда бренчит. Я самовар придерживаю, дальше слушаю.

— Что натворили изверги, — запричитала громада, — есть что покрепче?

Не хотел я наливать, но вижу — большое горе тогда приключилось. Достал настойку, капельки отмерил. На умоляющий взгляд решительно отрезал:
— Сугубо в успокоительных целях.
Змей выпил, с силами собрался и рассказал, что дальше было. До сих пор страшная картина перед глазами стоит. Это как же живые существа до такого изуверства додумались?!

А случилось вот что. Пока они с хозяйкой одних хулиганов по лесу гоняли, другие в пещеру пробрались и учинили лютый разбой. Яйца с размаху о стену били. Жёлтое месиво из пещеры рекой текло, а в нём — неродившиеся розовые комочки. Драконята постарше вылететь успели, на скале в кучку сбились, пищат в ужасе, а над ними стервятники в предвкушении кружат. Дракончики, что не летают, связанные у костра, и... и... их на вертел насаживают, а других — в чан кипящий...

Ух, внутри холодеет, как представлю, что тогда родители пережили. Налил несчастному отцу полную стопочку — тот махом осушил. Я тут же долил. Он жестом показал, что хватит, а я — пей. И сам хлебнул.

— Матушка-змеюшенька пришла в неистовство, — чуток успокоившись, продолжил Змей. — Ни один поганец не ушёл. Рассчиталась с пришельцами и в селенье полетела. Не стал держать. Много дней тогда долина пылала. Вряд ли выжил кто тогда. Зато людишки урок усвоили — почти пять веков их не видели.

Однако в последнее время стали хаживать. Вновь девица поселилась. На прежних не похожа: не выла, не проклинала, в жёны не напрашивалась. Жила отшельницей и вроде как всем довольная. Мы её не трогали, однако держались на расстоянии, памятуя людское коварство. А потом ещё и путник забрёл. С виду безобидный. Детки к нему сразу потянулись — дитё-то добро чует. Сказал, что по миру бродит сугубо из любопытства и природной тяги к знаниям. Всё живые и неживые картинки в приборчике своём делал — вроде дощечки махонькой. Раньше у людей тоже были такие, а к ним ещё и палочка полагалась — ей и царапали. А этот без палочки: пальчиком тыкал — и картинка готова, ещё и голос впечатывал. Детям забаву показал — ох и визгу-то было! Ну, вы с Ягой учёные, знаете, про что толкую. У вас вон тоже агрегат имеется.

Тут гость указал на хозяйский ноутбук. Конечно, нам с бабулей нельзя отставать от прогресса: мы ж на границе стоим, меж мирами нить держим. Должность ответственная, требует знаний и опыта. Без современных средств никак неможно.
— Путник ваш на смартфон сторис записывал, — пояснил я.
— Точно, так и от него слышал, — кивнул Горыныч и продолжил: — Рассказали мы ему, что у нас тут в рощице девка поселилась. Что ей надобно — нам неведомо. Расспросил бы он её, а то на сердце тревожно. Хороший человек оказался — без торга согласился. А потом и говорит нам: «Несчастная дева великие сердечные обиды получила, серьёзный душевный недуг имеет: напрочь в людей веру потеряла. Если не помочь — руки на себя наложит».

Тут мы с матушкой шибко разволновались: знаем — было уже, им жизнь не мила, а на нас вина. Но он тут же успокоил: «По моей части беда». Оказался гость душевным врачевателем. И таким молодцом! Быстро к отшельнице подход нашёл. И недели не прошло — а она уж весёлая, его под руку держит. Пришли прощаться. Матушка на радостях давай гостинцы в дорогу собирать, предложила ларец с монетами — уж с тысячу лет у нас, я и забыл про него. Говорю: «Постыдись старьё предлагать. На что он им?» Однако врачеватель взял. Оба шибко порадовались подарочку. Я думаю, это они, чтоб нас не обидеть: монеты-то давно не в ходу. Ещё и карточку дал со своим адресом. Сказал: «Пишите, буду рад».

— Так вот к чему я это всё, — продолжил Горыныч. — На днях у нас снова девица объявилась. На предыдущую не похожа, а вот на тех первых — очень. В ночи, как дух бродячий, на пороге встала: рубаха белая, волосы по плечам, глаза — к небу, как в избах с крестами, рот разевает и часто так дышит, будто припадок у неё. До сих пор сидит, не уходит. А тут ещё слухи дошли: будто у людей мор случился, великие множества хворают. Вот мы и боимся — как бы, по старой памяти, человеки нас в своей беде не обвинили, как бы снова дев не заслали. Котофей, вот и просьбишка моя: карточку врачевателя я сохранил. Пусть Яга через свой агрегат ему напишет, про дела расскажет да совета спросит. Хорошо бы, если и эта напасть оказалась по его части.

Горыныч постучал по столу и трижды плюнул через левое плечо.
— Это дело пустяковое, — говорю. — Я и сам бы справился, да хозяйка печать наложила — или, по-современному, пароль сменила. Так что придётся дождаться.
— А ответ долго идёт?
— Если адресат в сети — то сразу увидим.
— Ох, хорошо бы сегодня с добрыми вестями вернуться. Котей, как же я рад, что мы с тобой вот так посидели.

Захмелевший толстяк через весь стол протянул лапу и потрепал моё ушко. Что за панибратство! Фыркнул, цапнул — он лапу-то отдёрнул, и полетело: самовар, чайник, чашки, стопки, графинчик с настойкой — всё вдребезги. Ещё и Горыныч со стула грохнулся: дубовый табурет — в щепу.

Тут и Яга на пороге.
— Ну, соседушка, — говорю, — не серчай, но мне пора. Тебе-то бабуся ничего не сделает, а я без вины под горячую руку попаду. Объяснись с ней сам — и за меня словечко замолви.

Только хозяйка в дверь — я в щель, и на улицу. Ох, прогуляться перед сном надобно — мысли дурные развеять. К дубу схожу, по цепям поброжу. Таких страстей наслушался... Дракончики на вертеле — ох и жуть.

P. S. Пока Горыныч льет слезы, в лесу объявилась гостья. На вид — обычная девица, но что за нелёгкая её принесла? Поверьте, её история заставит содрогнуться.
Завтра в 10:00 — Глава 2: Алёнушкины беды.
Всё окажется куда страннее.