ShyLe

Я интересовался у Исаака, как он умудряется в одной руке удерживать тору, а во второй свой дневник сутенёра. Он весьма убедительными интонациями убеждал меня, что всего лишь торговец, а мужчине полагало, как он говорил, в военное время – воевать, в мирное – торговать. На этой его любимой мудрости наши споры заканчивались, когда я пытался продолжить, он приказывал не умничать и переводил тему. Обычно начинал говорить про женщин, но иногда рассказывал о прошлом. Прошлое нельзя назвать туманным, но вполне можно – невидимым.

Исаак, по его словам, не помнил своих родителей. Всю жизнь, которую смог запомнить, в промежутках между пьянством, развратом и чтением Торы, он провёл бродя по миру, наконец пришёл к Франции, избродил и её и решил, что ей больше всего недостаёт любви и стал торговать ею.

Посетителями «Ромлянина» в массе своей были уцелевшие от ядер офицеры, приходившие запивать, сполна распробованную горечь поражения. Заходили студенты, их я больше всего не любил, их вынужденная образованность была не под стать их самомнению, заказывали они мало, меня ничем не благодарили, а если заказывали много, то у них это оборачивалось чаще всего получением пиздюлей от офицеров.

Я не жаловался, периодически подворовывал с кассы то, что считал лишним, позволял себе лишний багет с пинтой, а автор мудацкого названия «Ромлянин» обычно этого не замечал, когда заметил, я списал всё на темнокожую уборщицу и сам уцелел.

Периодически в «Ромлянина» забегала Мэрилин, ведущая специалистка из «Эдема». Она нашла себе Банкира и зацвела. Цитировала Вольтера, хвасталась посещениями «Ла-Скалы», курила какую-то вонючую хрень из длинного мундштука и вместе с дымом выдавливала из себя какие-то слова, которые раньше не знали мы оба, а теперь она узнала. Она выпивала бокал самого дорогого вина, потом, как по какому-то расписанию за ней приезжал банкирский кучер на фиакре и куда-то увозил. Кажется она осталась шлюхой, только подорожала. Мне было 16 и я интересовался у неё, не подрос ли я достаточно, чтоб жениться на ней, в ответ она только кокетничала и смеялась. Говорю же, шлюха. Как-то в ответ на мою артистичную заинтересованность, она поведала мне о своей младшей сестре – Марии. Имя младшей сестры вылетело из её напомаженных губ, как из револьвера и прострелило моё сознание. Я вспомнил, что я давно не любил. Потом какая-то цепочка мыслей привела меня к старику, спавшему под комнатой, в которой я впервые полюбил. В тот момент я внезапно сообразил, что тогда старик, оказывается, преставился. Меня передёрнуло от мыслей о вылетающих из его рта мухах.


***
Буду рад вашим плюсам и комментариям. Рассчитываю, что это может помочь мне стать читаемым автором и никогда больше не работать. Предыдущие части в моей одноименной серии. Новая часть выходит каждый день, если вас заинтересовала жизнь Артура вы можете подписаться. Также в моём профиле вы можете найти мои стихотворения и мысли по поводу жизни.

Промчалась мимо моя мнимая тоска

Ты вдруг спросила, "что ты думаешь, любимый?"

"Я думаю, что хочется пивка."

Мы улыбнулись невзначай, поцеловались

Ты сжала руку мне, смотря вовнутрь глаз

"Она сжимает точно также чей то... палец...

И прижимает чей то неуёмный таз."

Хрустят следы в январском липком снеге.

"Наверное, ничего бы в жизни не менял"

Из кармана достаю кольцо и серьги.

"Любимая, ты выйдешь за меня?"

Свистела буря в центре Петербурга,

Во мне кипела страсть с обидой

В твоём кармане сообщение от друга,

"Ничего себе, родной! Конечно выйду!"

Двадцатый год, как мы с тобой знакомы

И восемь очень долгих лет назад

Я знаю, что бы сделал с той обоймой,

Но как мне разлюбить тебя - не знал.

Ширяев Л.

Если в тот момент отец приказал бы мне взлететь, я бы не ослушался. Поэтому такой пустяк не вызвал сложностей и оголённый я перевернулся. Портки висели между двух моих трясущихся коленок, как гамак, растянутый меж двух осин. Я очутился над Марией-Антуанеттой, после глаз я увидел разрыв на её груди, потом я поднял глаза обратно, и мы рассматривали друг друга. Этот момент вроде бы длился бесконечно. Слёзы капали на щёки её величества и получалось так, что плакали мы вместе. В Безансоне тогда было невыносимо жарко.

Так, или иначе – бесконечный момент закончился, и экзекуция подошла к концу. Я заснул. Проснулся я в том же самом месте, рядом с порванной в груди Марией-Антуанеттой, с разводами от слёз на её щеках. Однако, при всей кажущейся похожести места, проснулся я в другом мире. В мире, в котором больше не было отца и даже намёка на то, что ещё вчера он был, если бы не характерная и вполне реальная боль ягодиц, я бы мог усомниться во вчерашней действительности.

Оказавшись один на один с не очень приветливым миром, я каждый день ждал отца. Дни проходили почти незамеченными и мне бы хотелось обратить на них хоть какое-то внимание. Я скучал по папе, мне не хватало его пьяной Марсельезы. Он и раньше пропадал на несколько дней, а позже возвращался со сломанным ребром и парой фингалов. Потом жизнь продолжалась. Потому и продолжала жить моя надежда. Теперь уже прошёл месяц. А надежды, как известно, так долго не живут. Марию-Антуанетту я любить не перестал. Может быть с толком, а может быть на зло; тогда я ещё не разобрался.
Сбережений, вырученных от беспризорников за безделушки старика почти не осталось. Я стал подворовывать с рынка, обычно это сходило мне с рук.

Наполеон занимался своей хуйней, а я своей. Отец так и не вернулся. Я побирался, воровал, и всё ещё пытался его ждать.  Набивался в подмастерья к разным ремесленникам, но смог работать только зазывалой в бордель. Заведующий хорошо знал моего отца, как постоянного клиента. Его звали Исаак. Заметив меня, бегущим с яблоками за пазухой от мудаков – жандармов он подозвал меня из переулка, потом мгновенно отворил люк, ведущий куда-то в подвал, мы вместе юркнули туда и стали жевать яблоки. Тогда я поведал ему о случившемся. Сначала Исаак смеялся, потом понимающе вздыхал, потом похлопал меня по плечу, щипнул за то, что должно быть розовой щекой, вручил табличку с надписью «Эдем. Ночь счастья за 20 франков!», объяснил что делать и так прошло еще несколько лет.

Исаак был из евреев, полноватым мужичком лет 50 с неопрятной рыжей щетиной и лохматой причёской под засаленной кипой. Когда он был в настроении, его называли рыжебородым жидом, позже я подхватил эту привычку. Исаак научил меня какой-то грамоте и курить, иногда кормил. Познакомил с местными специалистками из «Эдема», запретив лишнее. Те были добры ко мне. Мне нравилось, как они смеялись и обещали выйти за меня замуж, когда чуть подрасту, а я им отвечал, что я люблю Марию-Антуанетту, а те снова смеялись. Чудное было время.

Наполеон закончился, снова пришли Бурбоны. Я продолжал зазывать грешников в «Эдем», жандармерия восприняло это, как завлечение в проституцию несовершеннолетних со стороны Исаака, как он мне потом рассказывал. Его свинтили. Он был неподкупен и не позволял себе подкупать других. Только продавал. Сквозь щель люка, некогда мгновенно отворенного, я наблюдал как жандармы пыжась крутили тучное туловище Исаака. Исаак был миролюбивым и особо не сопротивлялся, как будто был уверен если не в невиновности, то в неуязвимости. Я жевал яблоко. Помочь было нечем, но очень хотелось.

Специалистки нашли себе другой дом терпимости, в котором я гостил позже и припоминал их обещания. Шлюха всегда останется шлюхой. К сожалению у порядочных женщин таких гарантий нет.

Меня вернул в сознание голос отца. Моя мысль с плотью оторвалась от сознания. Мой взгляд поник. Понимание запретности подстегало чувство великой любви ещё тогда, под взором стен комнаты над спальней спящего старика.

Оторванная мысль болела. Сквозь боль, я, с чувством вины, сам не понимая за что, повернул голову. В руке отца болталась нагайка.

- Артур, - начал произносить папа, - я вижу твой страх, но лучше бы ты смеялся, было бы легче.  Пусть это будет твоим последним страхом в жизни. - Отец щелкнул кончиком нагайки по груди Марии-Антуанетты, нагайка сверкнула в сантиметрах от меня. С моих глаз пошёл похоронный ливень.

Впервые в жизни в моём рту стало так сухо, что, лизнув щеку Марии-Антуанетты сейчас, я бы снял с неё нарисованный скальп. Теперь я могу рассуждать, что тогда, вероятно, боялся не нагайки, а того, что видел её впервые. Глаза отца сходились где-то на моей переносице, дрожала его нижняя губа и вот-вот отвалилась бы, если бы он, вдруг, не заговорил.

- Ты знаешь кто эта женщина, сын?

Не зная правильного ответа, я предпочёл молчать