Роман "Декольте" глава 2 "Безотцовщина" ч.1⁠⁠

Впервые в жизни в моём рту стало так сухо, что, лизнув щеку Марии-Антуанетты сейчас, я бы снял с неё нарисованный скальп. Теперь я могу рассуждать, что тогда, вероятно, боялся не нагайки, а того, что видел её впервые. Глаза отца сходились где-то на моей переносице, дрожала его нижняя губа и вот-вот отвалилась бы, если бы он, вдруг, не заговорил.

- Ты знаешь кто эта женщина, сын? – не зная правильного ответа, я предпочёл молчать, так меньше шансов ошибиться – Это та, кому твоя мама может быть обязана тифом, кому ты можешь быть благодарен за то, что ежедневно, приходя от старика ты чуешь запах рома и слышишь лошадиный хохот. –  лицо отца нормализовалось и было трезвым, может даже трезвее моего. – ты знаешь, что ей отрубили голову? – продолжал отец. – Ты можешь откопать её и трахнуть её худой скелет, - сказать, где могилка?  - я не знал слова «трахнуть», а лицо отца снова пьянело и выдавливало из себя вот это. – Теперь перевернись. – Приказал он.

Если в тот момент отец приказал бы мне взлететь, я бы не ослушался. Поэтому такой пустяк не вызвал сложностей и оголённый я перевернулся. Портки висели между двух моих трясущихся коленок, как гамак, растянутый меж двух осин. Я очутился над Марией-Антуанеттой, после глаз я увидел разрыв на её груди, потом я поднял глаза обратно, и мы рассматривали друг друга. Этот момент вроде бы длился бесконечно. Слёзы капали на щёки её величества и получалось так, что плакали мы вместе. В Безансоне тогда было невыносимо жарко.

Так, или иначе – бесконечный момент закончился, и экзекуция подошла к концу. Я заснул. Проснулся я в том же самом месте, рядом с порванной в груди Марией-Антуанеттой, с разводами от слёз на её щеках. Однако, при всей кажущейся похожести места, проснулся я в другом мире. В мире, в котором больше не было отца и даже намёка на то, что ещё вчера он был, если бы не характерная и вполне реальная боль ягодиц, я бы мог усомниться во вчерашней действительности.

Оказавшись один на один с не очень приветливым миром, я каждый день ждал отца. Дни проходили почти незамеченными и мне бы хотелось обратить на них хоть какое-то внимание. Я скучал по папе, мне не хватало его пьяной Марсельезы. Он и раньше пропадал на несколько дней, а позже возвращался со сломанным ребром и парой фингалов. Потом жизнь продолжалась. Потому и продолжала жить моя надежда. Теперь уже прошёл месяц. А надежды, как известно, так долго не живут. Марию-Антуанетту я любить не перестал. Может быть с толком, а может быть на зло; тогда я ещё не разобрался.
Сбережений, вырученных от беспризорников за безделушки старика почти не осталось. Я стал подворовывать с рынка, обычно это сходило мне с рук.

Наполеон занимался своей хуйней, а я своей. Отец так и не вернулся. Я побирался, воровал, и всё ещё пытался его ждать.  Набивался в подмастерья к разным ремесленникам, но смог работать только зазывалой в бордель. Заведующий хорошо знал моего отца, как постоянного клиента. Его звали Исаак. Заметив меня, бегущим с яблоками за пазухой от мудаков – жандармов он подозвал меня из переулка, потом мгновенно отворил люк, ведущий куда-то в подвал, мы вместе юркнули туда и стали жевать яблоки. Тогда я поведал ему о случившемся. Сначала Исаак смеялся, потом понимающе вздыхал, потом похлопал меня по плечу, щипнул за то, что должно быть розовой щекой, вручил табличку с надписью «Эдем. Ночь счастья за 20 франков!», объяснил что делать и так прошло еще несколько лет.

Исаак был из евреев, полноватым мужичком лет 50 с неопрятной рыжей щетиной и лохматой причёской под засаленной кипой. Когда он был в настроении, его называли рыжебородым жидом, позже я подхватил эту привычку. Исаак научил меня какой-то грамоте и курить, иногда кормил. Познакомил с местными специалистками из «Эдема», запретив лишнее. Те были добры ко мне. Мне нравилось, как они смеялись и обещали выйти за меня замуж, когда чуть подрасту, а я им отвечал, что я люблю Марию-Антуанетту, а те снова смеялись. Чудное было время.

Наполеон закончился, снова пришли Бурбоны. Я продолжал зазывать грешников в «Эдем», жандармерия восприняло это, как завлечение в проституцию несовершеннолетних со стороны Исаака, как он мне потом рассказывал. Его свинтили. Он был неподкупен и не позволял себе подкупать других. Только продавал. Сквозь щель люка, некогда мгновенно отворенного, я наблюдал как жандармы пыжась крутили тучное туловище Исаака. Исаак был миролюбивым и особо не сопротивлялся, как будто был уверен если не в невиновности, то в неуязвимости. Я жевал яблоко. Помочь было нечем, но очень хотелось.

Специалистки нашли себе другой дом терпимости, в котором я гостил позже и припоминал их обещания. Шлюха всегда останется шлюхой. К сожалению у порядочных женщин таких гарантий нет.