OlgaYackih

Анька-Динамит была скандалисткой высшей пробы! Вспыльчивая, нетерпимая к чужим слабостям, она воспламенялась от малейшей искры, превращая пустяк в пожар вселенского масштаба. А потом, когда пепел оседал, терзалась раскаянием, проклиная неумение обуздать бурю внутри. Но злые языки уже шептались за спиной, шипя оскорбительное «хабалка». И всякий, кому довелось познать её взрывной нрав, искусно дирижировал этим хаосом, с дьявольским наслаждением наблюдая, как вспыхивает в её исполнении феерия скандала.

Достаточно было брошенного в её сторону взгляда, небрежного слова – всё: вода в стакане начинала бурлить и закипать. Буря рождалась на ровном месте. Анька становилась неуправляемой не потому, что была неистовой, а потому, что была слишком чувствительной и ранимой. Любое замечание, даже не несущее в себе злого умысла, могло обернуться грозой: слезами, криками, а порой и оплеухой обидчику. В моменты же душевного равновесия Анька искрилась весельем и жизнелюбием. Беда лишь в том, что настроение её менялось с калейдоскопической быстротой, как погода в её родном городе, а в Питере, как известно, погода не «айс».

Несмотря на столь сложный характер, у Аньки-Динамит было много подруг. А те, зная её взрывной характер, сами норовили раззадорить подружку, дабы посмотреть, как та мечет гром и молнии. Тем более, что больших усилий прикладывать не было нужды. Она абсолютно не выносила критики и была самодовольным и мстительным существом.

Начала свою трудовую карьеру Анюта в столовой при заводе. С людьми общалась сквозь зубы, отчего могла надерзить любому клиенту. Отработав смену, она становилась похожа на обозлённую собачонку, которую вроде как и покормили, но погладить забыли.

Анна была девушкой видной: высокая, с иссиня-черной гривой волос, почти цыганскими глазами, она выделялась из толпы. Но природа будто бы в шутку добавила к этому портрету дисгармоничную деталь – узкий лоб и кривые зубы. Впрочем, эта «изюминка» ничуть не умаляла ее притягательности. Ухажеры вились вокруг Аньки, словно мотыльки вокруг огня, а без телесной близости мир Анюты казался беспросветным и враждебным. Быть может, изгнанная из рая Ева чувствовала то же самое, впервые ступив на холодную враждебную землю.

Анька в рай не верила, как и в ад. Но зато в её личной жизни было всё как в загробном мире: рай и ад в одном флаконе. Не зря же у неё на одной груди красовалась татуировка, изображавшая райскую птичку, которая в полёте расправила крылья, а на второй – ухмыляющийся лик чертёнка.

Анюта мало придавала значения своему внутреннему миру, но окружающий её внешний мир был для неё тем ещё адом. Чувства ненависти ко всему окружающему Анька-динамит не скрывала, а чаще всего демонстрировала всем своим естеством.

Окружающий мир – это ещё что! Сами его обитатели были для Анюты сродни тараканам и паукам в банке. Не то чтобы она ненавидела все сто процентов населения земли, но где-то примерно девяносто девять из них были вычеркнуты из графы «люди» и мысленно посажены на кол.

Повезло (сарказм) Анюте родиться на стыке времён, да ещё и в Северной столице. Безусловно, в детстве маленькая улыбчивая Анюта верила в чудеса, представляла себя принцессой и с юных лет ждала принца на белом коне. Но крах Советского Союза и новая, страшная реальность заставили вписаться в обновленную Россию, искать иные источники пропитания, налаживать контакты с финнами, которые демонстративно показывали всем и вся, что они главные на этом празднике жизни, что жутко раздражало и бесило Анюту.

Полудемократическая бесовщина государства и всеобщее равнодушие – вот символы её взросления. Анна озлобилась. Сначала на себя, потом на всех остальных. А может, и наоборот. Выплаканные реки слез иссохли, оставив лишь едва различимые соленые шрамы – не на щеках, а в израненной душе уже немолодой женщины.

С трудом, но Аня нашла себе место под солнцем, устроилась продавцом в небольшой магазинчик у одного знакомого финна. На первых порах, как и все, она продавала всё подряд, а потом, приловчившись, стала торговать только тем, что ей нравилось. В основном это были продукты питания. Как Анюта стала владелицей собственной лавки почти в центре Питера, и сама толком не осознала. Финн, пресытившись мутной торговлей, отстранился, утонув в криминальных интригах. А Анюта смогла «договориться» с теми, кто обычно не слушает ничьих доводов. Так и вышло, что для всех, от покупателей до суровых «крышевателей», она вдруг стала единственной хозяйкой. Даже прожженные бандиты, привыкшие диктовать свои условия, в ее присутствии как будто чувствовали незримую, но ощутимую силу… силу, с которой лучше не спорить.

К сорока пяти годам Анька-Динамит успела побывать замужем, развестись, снова выйти замуж и снова развестись. Детей у неё не было, что накладывало очередной негативный отпечаток на её вздорный характер. Она много пила, гуляла, вела разгульный образ жизни, который её вполне устраивал. Анюте в конце 90-х и нулевых всегда было хорошо – она знала, что рядом есть деньги, а с деньгами были мужчины, а где были мужчины, там был пусть и относительный, но покой и комфорт.

Но наступили новые времена. Ох, как часто Анюта убеждала всех, что чиновники как брали взятки, так и берут, что в мире ничего не изменится. Но как-то раз Анюта, напившись до зелёных соплей, в очередной раз вернулась домой, завалилась спать и проспала бы до самого вечера, но произошло одно незначительное событие: в квартиру вошёл её бывший второй муж.

Он долго смотрел на спящую экс-супругу, потом взял и выбросил её из окна десятого этажа. Упала она, конечно, неудачно – ударилась головой о бордюр (ой, простите, поребрик) и скончалась на месте. Муж, собрав все драгоценности, деньги и даже картины, которые Аня жутко любила скупать на аукционах, попытался спрятаться в соседней стране, но через год вдруг решил вернуться. Правоохранительные органы сработали чётко. На суде он пытался доказать, что Анюта его спровоцировала, якобы он защищался, но суд был не на его стороне и принял решение посадить экс супруга на восемь лет.

Так банально закончилась жизнь Анны Белоцерковской, моей не очень хорошей знакомой, но женщины, которую почему-то немного жаль.

Лё’ша-Твейн, самый юный из младших инженеров своего отсека переработки мусора, страдал загадочной хворью — мечтой об отпуске. Каждый его глаз в отдельности мечтательно косил в пустоту космоса, где ему чудились пляжи из желтого песка и коктейли с Блю Кюрасао, ну или по крайней мере с желтой аромой. Но суровая рутина крейсера не знала жалости: Лё’шка, как все его называли, торчал на вонючем нижнем ярусе среди звездного мусора, а его начальство, состоящее из бетонно-железных принципов, да устаревших приказов, требовало не только заслужить отпуск, но и доказать его необходимость флоту. И доказывать Лё’шке приходилось ежедневно по 11 часов, сжимая в мозолистых лапах гаечный ключ и отвертку, проклиная тот день, когда его угораздило поступить на службу в великий флот.

Звездный мусор, или космическая труха, как его презрительно называли ветераны флота, представлял собой смесь всего, что могло отвалиться, оторваться и вылететь из любого механизма на крейсере. Винтики, болтики, предохранители, обрывки проводки, крошки обшивки — всё это плавало в невесомости и создавало впечатление беспорядка, но при этом подчинялось строгому алгоритму, разработанному Лё’шей. Впрочем, и работа Лё’ши заключалась в том, чтобы этот беспорядок систематизировать, улавливать и сортировать, а затем, согласно инструкциям, отправлять на ремонт, переработку или в утилизатор, если деталь была признана безнадежной. Порой, в долгие часы монотонных смен Лё’ша-Твейн часто воображал себя археологом, который исследует руины древнего города. Каждый винт, каждая гайка казались ему артефактами, хранящими следы истории корабля, его побед, сражений и поражений. Он часто ловил себя на мысли, что лучше понимает корабль, чем любой из капитанов на главном мостике, ибо именно он исследует его самые потаенные уголки, собирая по крупицам прошлое и настоящее, а возможно, и будущее старого корабля.

Но романтический настрой быстро испарялся, как только в воздухе начинал ощущаться едкий запах машинного масла или азота. Вибрация, пронизывающая весь крейсер от носа до кормы, тоже не способствовала расслаблению. Отпуск…

Лё’ша-Твейн уже не мечтал о золотых пляжах и экзотических планетах. Ему бы хватило просто нескольких дней тишины и покоя на снежной шапке одной из планет Проксима Центавра, чтобы отдохнуть от шума двигателей и бесконечной суеты. Но вместо этого его ждал очередной отчет, очередная партия звездного мусора и очередная порция циничных замечаний от начальства. День сурка...

И все же где-то глубоко внутри теплилась надежда. Надежда на то, что однажды он всё-таки сможет вырваться из этого замкнутого круга. Надежда на то, что его усилия будут признаны и он получит заслуженный отпуск. Надежда, которая, несмотря ни на что, помогала ему держаться на плаву в этом море звездной трухи.

— Всё человеческое нам чуждо! — гремел монитор-коммуникатора, когда наступало время обеда. Все идеи о 8-часовом рабочем дне — это утопия!

Гастербайтер с планеты Лебедь тихо шептал Лё’ше на ухо: «Здесь даже думать о восьмичасовом рабочем дне гораздо страшнее, чем дрейфовать без скафандра в открытом космосе». Оставалось Лё’ше только фиолетово моргать всеми четырьмя глазами и гнуть спину, мечтая о кнопке «уход в астрал».

В отсеке материнских колб всем малышам рассказывали о планете Земля — загадочном мире, затерянном в безбрежных просторах космоса, на расстоянии сорока триллионов миль от их родного светила. Земля считалась источником несметных богатств «великой энергии», которые однажды должны были принадлежать им. Однако существовал риск, что «эти примитивные обезьяны» могут уничтожить планету, превратив её в космическую пыль, и тогда мечты о земных сокровищах развеются, точно дым. Впрочем, Лё’шка был лишь крошечным винтиком в чудовищной межзвездной машине. Что ему до обезьян с планеты Земля? А крейсер инопланетным казался лишь землянам. Для Лёши это был дом, другого он не знал. Однообразный день, как закольцованный поток космического мусора: одиннадцатичасовая смена, еда по строгому расписанию, унылые развлечения на ночь с тремя своими большими отростками — вот и все радости короткой жизни Лёши. А за иллюминатором — тьма, густая, как смола на обед, хоть ложкой ешь!

Тоска скребла Лё’шину душу и выливалась в мелкие диверсии. Корабль шатало, как пьяного землянина. То тут, то там гасли лампы. Не то чтобы Лё’ша-Твейн специально… Просто иногда, когда особенно доставала невыносимая тоска, его лапы сами собой тянулись к предохранителям. Ну, подумаешь, выдернул один-другой! Зато какая вносилась сумятица! На какое-то время хоть какая-то перемена. Начальство, конечно, бесилось, грозило карами, но Лё’ша-Твейн только пожимал худенькими тремя плечами. Что с него взять, с маленького винтика?

Однажды в его руки попал странный предмет. Не винтик, не гайка, а что-то гладкое, обтекаемой формы, с непонятными символами. Лё’ша-Твейн повертел находку в лапах, пригляделся. Что-то кольнуло внутри, какое-то смутное воспоминание. Он вдруг вспомнил легенды о Земле. Неужели это… часть земного артефакта? Сердце забилось чаще. Если это действительно так, то, возможно, он держит в руках ключ к свободе, к отпуску, к мечте.

Лё’ша-Твейн спрятал артефакт в карман своего рабочего комбинезона, твердо решив, что во что бы то ни стало разгадает его тайну. С этого момента его жизнь наполнилась новым смыслом. Каждую свободную минуту он посвящал изучению находки, перерывая тонны древних мануалов и руководств. Он чувствовал, что стоит на пороге великого открытия, которое навсегда изменит его жизнь.

В один из вечеров, внимательно изучая свою находку и параллельно экспериментируя со своими отростками, Лё’ша-Твейн ощутил внезапный прилив надежды, которая вспыхнула, точно незнакомая звезда в бескрайнем космосе. Он случайно провел пальцем по ребру устройства, и из него выскочил маленький монитор, на экране которого появились буквы.

Лё’ша-Твейн быстро догадался, что это язык землян, подключил устройство к главному компьютеру и обнаружил, что это был выдающийся труд Владимира Ильича Ленина, в котором говорилось о жизни без угнетателей и эксплуататоров. Юноша всегда знал, что однажды освободится от рутины и найдет свой путь к свободе, но теперь у него было руководство к действию. Искра! И пусть его путь лежит через завалы звездного мусора и цинизм начальства, он не сдастся. Из искры возгорится пламя! Ведь теперь у него есть мечта, и он будет бороться за неё до конца. Депрессия, серость бытия, басни о «плохих людях-обезьянах» лишь убеждали Лё’шу, что вокруг творится какая-то космическая несообразность. Разобраться в ней он был не в силах, но и мириться более не желал. Решив идти до конца, он вновь обратился к начальству с просьбой об отпуске.

— Отпуск?! Да тебя в открытый космос выкинуть мало! — взревел старпом.

— Но я не прошу ничего сверхъестественного… — пролепетал Лё’ша-Твейн.

— Ты вообще ничего не вправе просить! Отпуск положен после десяти миллионов световых лет беспрерывного налета. Или чуда. Ты совершил чудо? Сильно сомневаюсь.

Фиолетовые глаза Лё’ш и-Твейна наполнились слезами.

— Марш в отсек! Мой приказ — закон! — отрезал старпом.

Лё’ша-Твейн поплелся прочь, кипя от возмущения, и решил на ночь не играть со своими отростками, а вместо этого углубиться в изучение трудов Ленина. «Почему этим недоразвитым землянам полагается двадцать восемь дней отпуска, а некоторым даже пятьдесят четыре каждый год? А ему, видите ли, нужно бороздить космос миллионы лет или сотворить чудо ради этого жирного козла!» — возмущался он. Но несмотря на это, он был уверен, что добьется своего. В конце концов, они — представители великой цивилизации, которая миллионы лет странствует в поисках нового дома, а на Великой Земле жил такой замечательный человек… дедушка Ленин! — размышлял он, когда его четвертый глаз закрылся перед сном.

Несколько дней Лё’ш а-Твейн изучал регламент. Ни о каких миллионах световых лет и чудесах там не говорилось! Толстяк лгал! «И за это он ответит!» — шептал он себе под нос.

Вечером, после смены, Лё’ша-Твейн подошел к старпому и нарочито небрежно произнес:

— Мы же скитальцы, по сути?

— Допустим, — опешил тот. — И к чему ты клонишь?

— Значит, мы несвободны. Зависим от корабля, атмосферы, небесных тел… Мы — рабы! Но если мы не хотим этого признавать, нужно противостоять всему! Кораблю, атмосфере, небесам!

— Чего ты мне тут льешь в уши?! — взбеленился старпом.

— Я к тому, что хоть я и не налетал десяти миллионов световых лет, я готов явить чудо! Прямо сейчас.

— Ты?!

— Я! В наших священных файлах UFO.olga.net сказано, что чудо может явить любой! У нас очень скоро закончится кристаллическая суспензия, обеспечивающая жизнь нашим командирам, а частично и нам. Я верну её! Я добуду редкие кристаллы из метеорита, что кружит возле солнечной системы!

Старпом лишь ухмыльнулся:

— И для этого не нужна голубая энергия гуманоидов?

— Нет!

Лё’ша-Твейн подошел к пульту управления лазером и выстрелил в метеорит. Тот раскололся, обнажив целую реку драгоценной суспензии, которую быстро захватывали перепрограммированные им роботы-сборщики мусора. Старпом заорал в коммуникатор, приказывая немедленно пристыковаться к метеориту и выкачать всё до капли.

Когда последний литр живительной суспензии был закачан в баки, по крейсеру раздался сигнал. Это был не тревожный звон, а призыв к общему праздничному обеду, что произошло впервые за несколько тысячелетий! Старпом, сияющий от гордости, украдкой наблюдал за Лё’шкой, лицо которого светилось ярким румянцем удовлетворения от роли спасителя. Экипаж с большим облегчением выдохнул, ведь никто не хотел превратиться в мумию по пути между Альфой Центавра и Эдгароном.

Отпуск для Лё’ши был подписан. Только где его проведёшь — на крейсере, а летающую тарелку дают только высшему составу… Но для Лё’ши-Твейна важен был сам факт победы. «Что, мы хуже людей?!» — думал он. — «Нет, мы лучше!». А старпом лишь передразнивал его: «Всё человеческое нам не чуждо!».

На следующий день руководство собралось в зале совета. Высший из старших капитанов произнес пафосную речь:

— Мы благодарны Лё’шке, явившему чудо! Его имя навсегда войдет в анналы нашей истории, а его потомки получат по бутылке эликсира лучшего состава, добытого из метеорита. Даже самый младший из нас может спасти всех, проявив инициативу и действуя на благо коллектива!

Лё’ша-Твейн стоял в красном углу, сжимая в лапе распечатанное из планшета разрешение на отпуск. Но! Радости он не чувствовал. Что-то тоскливо зудело в груди.

Похлопав и пошептавшись, с завистью взглянув на героя крейсера, все отправились в столовый отсек за дополнительной порцией черного геля, но об отпуске для Лё’шки никто не вспомнил. И тогда Твейн, хитро прищурив все свои четыре глаза, решился на главный поступок в своей короткой жизни: пока все праздновали, он пробрался к аварийному челноку — ржавой развалюхе на краю дальнего ангара, забрался внутрь. Привычно щелкнул тумблером — и, не дожидаясь разрешения с главного пульта, отстыковался от корабля. Маршрут был давно проложен — к той самой запретной планете. «К Земле, поехали!» — вскричал отпускник.

За стеклом челнока Вселенная хмурилась холодными газовыми облаками, корабль мерцал тусклой точкой вдалеке, а в голове Лё’ши звучала любимая фраза из древнего, почти забытого музыкального хита: «Сделай чудо для себя — и оно случится».

Челнок ускорялся, Лё’ша-Твейн сделал глоток свежеприготовленной жидкости из суспензии — и впервые чувствовал себя почти… нет, не счастливым — свободным.

На Земле в это время море играло веселыми волнами, в воздухе витал запах соли и лета, из бум-бокса доносилась ритмичная музыка, и никто даже не догадывался, что к ним приближается самый уставший и, вероятно, самый счастливый инопланетянин во всей вселенной — Лё’ша-Твейн!

Челнок зашипел, точно старый музыкальный инструмент, врезаясь в плоть атмосферы; стекло иллюминатора кабины запотело, превратив мир за стеклом в золотисто-лазурную акварель. Резкий, надсадный толчок торможения — и Лё’ша-Твейн уже не пленник черного металла, а гость на песчаном берегу. Шестипалые ступни тонули в теплой желтой крупе, а ветер, ворвавшись в ноздревые отверстия, опьянял запахом соли, водорослей и щедрого солнца. Три подвижных отростка выскользнули из-за пояса, весело трепеща на ветру, словно живые ленты.

Желтый карлик — не просто сиял ярче, он казался живым, пульсирующим светилом. Солнце! Тепло проникало под кожу, впрочем, нет, глубже, изгоняя ледяную тяжесть металла из груди. Лё’ша-Твейн взглянул на звезду, и вдруг, словно в предательстве незыблемых космических законов, по щеке — из внешних глаз — скатилась слеза. Простая, соленая капля. Растерянно улыбнувшись собственному отражению в иллюминаторе, он почувствовал, как спадает панцирь привычного, выстраданного отчуждения. Пляж гудел жизнью. Кто-то размахивал полотенцем, словно парусом, кто-то пил из пластикового стаканчика дешевый ром, а из бум-бокса вырывалась ритмичная мелодия, которая, как ни странно, делала все вокруг яснее. Лё’ша-Твейн стер слезу и инопланетную звездную пыль старой ветошью, щелкнул на внешней обшивке тумблером скрытия челнока, накинул на голову сетку, укрывающую от любопытных взглядов, и двинулся навстречу кипящей у берега жизни, туда, где мокрый песок был похож на губы его любимой певицы. Никто не замечал пришельца, никто не смотрел на него с презрением — все были заняты своими делами: кто-то ловил волну, а кто-то пытался уберечь эскимо от жары.

Лё’шка Твейн опустился на белый пластиковый лежак, сверился с картой и информацией в голове. Да, это она — планета Земля, остров Куба! Сообщение об этом месте было противоречивым, но сердце подсказывало: здесь, на Острове Свободы, вопреки всем ветрам лжи и клевете, сквозь шумный ритм современности по-прежнему пульсирует великая идея, рождённая гением Владимира Ильича Ленина. Та самая идея, что заставила его, Лё’шку, совершить чудо и которую так боятся сильные мира! Как же жаждут враги стереть этот живой памятник с лица Земли! Но пока здесь горит огонь правды, пока люди помнят — никому не удастся задушить свободу. Лё’ша почувствовал, как внутри разгорается пламя гордости: он стоит на земле, где мечта стала явью, где рабочий не раб, а хозяин своей судьбы. И пусть соседи точат зубы — этот остров не сломить!

Голопузый мальчик, пробегая мимо, неловким движением сорвал сетку с головы Лё’шки. Паренёк отпрянул в испуге, роняя мороженое. Но один из отростков, словно молния, подхватил лакомство в воздухе и моментально всосал.

— Он слизнул моё мороженое! — воскликнул ребенок, показывая на отросток, который замер.

Мальчик подпрыгнул, внимательно рассматривая шевелящиеся глаза Лё’шки, но тут же разразился звонким смехом, заявив, что инопланетяне, оказывается, тоже неравнодушны к ванили. Холодная сладость растаяла на языке отростка, передавая вкус хозяину. В этом простом, почти первобытном ощущении Лё’ша-Твейн уловил больше откровения, чем в сотнях мануалов: люди — это не только легенды о страшном насилии и жуткой жадности, они могут быть тёплыми, смешными и до забавного беззаботными.

Рядом кто-то равнодушно швырнул в море пластиковую бутылку, и левый отросток Лё’ши, не раздумывая, всосал и ее — маленький жест помощи, не требующий ничего взамен.

Мальчик умчался по своим, ведомым лишь ему делам, а Лё’ша-Твейн, набросив на себя сетку, вновь погрузился в негу солнечных лучей, ласкающих пляж и океан. Он созерцал людей, о которых когда-то писал Ленин, и отказывался верить, что эти забавные веселые существа способны на безжалостную эксплуатацию друг друга.

Ночь опустилась мягко, словно бархатное покрывало, усыпанное мерцающими искрами чужих, незнакомых Лё’ше звезд. На берегу еще плясали огоньки костров, где жарились сосиски, манящие своим ароматом. Он подобрал бесхозный махровый кусок ткани и примостился на нем между двумя высокими пальмами. И впервые за сто лет его жизни в голове не роились мысли о таблицах, приеме жидкостей по расписанию, о начальстве, обожающем выдавать чужие заслуги за свои. Он наблюдал, как бесхозная собака затеяла охоту на краба, как одинокий серфер отчаянно сражается с волной в золотом закате, и вдруг его осенило, что такое настоящее счастье! Отпуск — это не отметка в формуляре и не сумма преодоленных световых лет, а драгоценное разрешение себе быть маленьким ребёнком, незначительным и счастливым.

Волна, одна из тех загадочных и живых пульсаций Земли, коснулась его шестипалой ступни и медленно откатилась. Лё’ша-Твейн закрыл обе пары глаз и впервые в жизни погрузился в сон без тревог и ожиданий, ощущая полное удовлетворение. Он спал и видел радужные сны, спал так крепко и спокойно, что на мгновение стал частью самой планеты Земля, словно слился с её ритмом. «Сотвори чудо для всех, и счастье обязательно найдет тебя», — пел кто-то рядом, но теперь эти слова уже не казались наивными.

Близилась дождливая осень. Дни становились короче, а ночи — холоднее. Монотонная морось, назойливая, как осенняя хандра, пробирала до костей, проникая под влажную шерсть и заставляла дворового кота дрожать. Укрытие под старым «Москвичом» уже не спасало от ледяного ветра. Амур!

Тётка из второго подъезда так называла, когда приходила кормить. Ну, Амур — так Амур, только бы чаще вискас таскала. Тоска…

Он свернулся клубком, пытаясь сохранить хоть немного тепла, и стал безуспешно бороться с накатывающей апатией.

Амур вспоминал лето: солнце, тепло асфальта, стрекот кузнечиков и запахи свежескошенной травы и мышей. Тогда он был королем двора, охотился на воробьёв и беззаботно валялся на прогретых солнцем камнях. Сейчас же каждый день превращался в борьбу за выживание.

Тётка из второго подъезда появлялась всё реже. Вискас, как праздник, стал редким гостем в его кошачьей жизни. Приходилось довольствоваться объедками из мусорных баков, рискуя нарваться на недовольного пса или злого дворника.

Амур завидовал домашним котам, которые лениво потягивались на подоконниках, наблюдая за дождём из тёплого убежища. Он мечтал о мягком диване, миске с едой и человеческой ласке. Но пока он был лишь дворовым котом, которому предстояло пережить ещё одну суровую зиму. И он сделает это! Ведь у него есть инстинкт — инстинкт выживания!

Усатый мурлыка томился в ожидании бабьего лета, но капризная осень не спешила дарить тепло. Он лениво согнал голубей, облюбовавших крышку люка теплотрассы, зажмурился от скупого осеннего солнца. Ни тетки с вискасом, ни ласкового слова – лишь тоскливая пустота царапала душу.

Мимо прошла соседская кошечка, и Амур подумал, что было бы неплохо развлечься. Перестав жмуриться, величаво поднялся с нагретого люка, выгнул спину дугой и, словно лев, двинулся навстречу чистенькой красавице.

— Сударыня, а что, если нам узаконить отношения, мур?

— Что вы подразумеваете под этим? — без особого энтузиазма повернула голову пушистая бестия.

— Мадам, ну позвольте вам хотя бы предложить стащить размораживающуюся курицу вон с той лоджии, а при дальнейшем — завести вместе с вами человека.

— Я уже завела и человека, и давно владею огромной квартирой с миской дорогого корма.

— Но согласитесь, mon amour, скучно, когда всё есть, но нет в душе амура.

— Соглашусь, — кошечка прогнулась и распушила хвост, точно павлин на рекламе, медленно повернулась к Амуру спиной.

Запах чистой шерсти взбудоражил, обнадежил, а главное — прогнал тоску, сделал всё вокруг ярким и волшебным.

— Сосисок я притащу, — замурчал Амур, — в кредит возьмём дорогую лежанку… Потом родим шестерых миленьких котят, ваш человек купит нам и нашим деткам когтеточку… Заживём, мур. Всё у нас будет мур-мур.

— Соблазнительное предложение. Однако не март на дворе, а вы с такими основательными намерениями.

— Так в душе весна, дорогуша, — промурлыкал он в ответ, а про себя добавил: — «Дурында, но до чего же хороша!»

Внезапно налетел ледяной ветер, а впившаяся в Амура блоха куснула так, что он застыл, а через секунду яростно стал вгрызаться в свою рыжую шкурку. Ибо, как сказывают древние кошачьи легенды, блохи – истинные кукловоды всего живого, управляющие жизненными процессами мира. Дойдя до середины задней лапы, язык Амура стал тщательнее вылизывать грязную в репьях шерсть. Движения становились всё менее агрессивные, а урчание, напротив, всё громче. В этот момент он забыл обо всём: о чистенькой кошечке, о тётке, которая вот-вот должна принести вискас, — он совершенно счастливый следующие десять минут с наслаждением лизал себе яйца.

Кошечка разочарованно вздохнула и подумала: «Ну и хамло бескультурное! Дворовые коты только и умеют что обещать. Никакой романтики». Развернувшись, красавица гордо удалилась, потряхивая пушистым хвостом, оставив Амура наедине с его физиологическими потребностями.

Скупое осеннее солнце скрылось за тёмной свинцовой тучей. Двор стал грязным, а воздух наполнился промозглой и холодной моросью. Когда упали первые капельки дождя, Амур поднял умиротворённую морду и осознал, что пушистой красавицы нет, да и вообще двор резко опустел. Даже голуби улетели.

Внезапно из второго подъезда вышла тётка, неся в руках знакомый шуршащий пакетик. Сердце Амура радостно забилось.

«Вискас! – пронеслось в голове. – Счастье есть!»

Он бросился навстречу, мурлыкая и ласкаясь о ноги кормилицы. Тётка присела на корточки и высыпала содержимое пакетика в грязную миску. Амур жадно набросился на еду, забыв обо всём на свете. Вкус вискаса был божественным, а он ел так быстро, что чуть не подавился. Насытившись, благодарно потёрся о ногу тётки и, блаженно зажмурившись, вновь вспомнил о кошечке. Но гордая красавица уже исчезла со двора.

«Такого самца упустила», — подумал Амур, посмотрел на небо, глубоко вздохнул и юркнул между ног тётки, открывшей дверь подъезда, — в темноту.

Марта Квест.

Сказка.

Диво дивное, чудо чудное твориться в нашей жизни. А удивляться чему? Живем мы в сказочной стране, и что не день, то будто по лесу идешь: чем дальше все страшнее!

Расскажу сказочку, не про серого бычка и не про Алёнушку и братца юного Иванушку, а про три страшно потешные буквы.

Жили-были дед да баба в самом центре сказочной страны. Всего у них было до самого хрена, и даже больше, окромя мозгов. Молвите, что так не бывает, без мозгов то. Ан, нет, это же сказка.

Была у деда затея невинная - любил писать он в нынче модный сервис персональных рекомендаций. И так втянулся, что дня прожить без этой игры не мог. Что не утро - так опус, что не вечер - комментарии. И гордость его, от того распирает, мастером стал, да каждую ночь копеечку ждет - за труды свои эпистолярные.

Говаривала бабка: «допишешься, черт старый, под надзор страшно потешных букв попадешь», а дед не верил, что за ним следят спецслужбы. Но после того как бабка посадила герань на подоконнике, а на другой день он получил письмо по эл. почте «Хитрости выращивания герани на подоконнике», понял, что находится под колпаком у этих самых букв. Ну, следят, да черт с ними - пусть следят, что мозги напрягать, и так этим не жутко богат, удалил письмо и вновь в сервис новый опус разместил, рожденный бессонной ночью. Так и жили.

Наступил праздник в сказочной стране.

Справляется, дед у бабы: «что ты, старая, будешь сегодня к праздничному столу готовить?»

А бабка ему и отвечает: «у тебя сервис персональный – ты и думай, у меня-то мозгов и вовсе нет».

Дед посопел в бороду, поскреб седую плешь на яйцах и согласился. Стал искать, разные рецепты бабке предлагать. А бабка все артачится, то одного ингредиента у нее нет, то другого. Часа 4 праздничное блюдо искали, сошлись на курочке Рябе. Кура старая всё равно давно золотые яйца не несет - в суп ее.

Изловила бабка куру. Подкараулила в тот момент, когда та наконец-то решила яйцо снести. Да и шибанула скалкой. Оглушила. Принесла Рябу на кухню, засунула в глиняный горшок, накрыла его и в печь поставила. А сама пошла с дедом на сервисе рекомендаций свежие ролики смотреть. Уж очень приглянулись ей видосы про свингеров. Сидят дед да баба, в сервис глаза пялят. Время проходит и дед спрашивает: когда, старая, жрать уже будем? А баба ему отвечает: сейчас пойду, проверю готова ли Ряба.

Прошло еще время, ни бабы, ни жратвы. Дед оторвался от просмотра, пошел сам на кухню. Глядит, а баба его сидит и умиляется, сопля из носа. На столе горшок стоит, а из горшка пищит кто-то. Дед бабе леща дал, чтобы воскресла и спрашивает: «что это за фигня и где жрать-то?»

А баба ему отвечает: «захожу я на кухню, беру ухват, чтобы горшок вынуть и вижу, что Рябы нет, а в горшке семь золотых цыплят сидят. Вот они пищат».

Дед присвистнул слегка, да за телефоном побежал - чтоб на камеру снять - чудо чудное, - в сервис выложить. Но голод давал о себе знать. И он опять спрашивает бабу: так жрать будем или нет?

Баба ему отвечает: подожди немного, я сейчас тебе цыплят поджарю. Да колобок со скорлупой сделаю.

Дед хрюкнул что-то на чувашском и ушел дальше смотреть видосы.

Час идет, второй, а бабка не чешется. Глядь, а к ним люди гладко выбритые, в холщовых рубашках, да форменных шапках в дверь ломятся.

Дед отодрал жопу от табуретки и пошел разузнать, что за люди-то.

Люди вежливо двери выломали, корки красные деду показали и по избе растеклись.

Дед глядит, а бабу его уже кондратий хватил. Лежит баба на полу, а на груди цыплята, как в гнезде лежат, пищат. Тут-то дед и понял, что не обошлось без Распутина. Распутин- это глава их. Ретроград. Одним словом - бывших не бывает!

А люди в холщовых рубахах, культурные, вежливо его так и спрашивают:

«Что за дела творятся в вашей избе, что за игры вы тут устроили?»

Да пялится в его серебряное блюдечко с мышкой, чтобы деду предъяву бросить.

Дед понял, что нужно как-то выкручиваться, глянул на бабку и пальцем на нее:

«Не я, все баба окаянная, все ей денег и славы мало, а я, знай, сети забрасываю, да мелкую рыбку ловлю».

Люди из ведомства трех страшно потешных букв языками поцокали, головами покачали, и сообщили деду, в ходе оперативно-розыскных мероприятий ими были обнаружены нарушения. Но они теряются в догадках: отчего же, всё-таки, взорвался Интернет?

Бабку в воронок погрузили с цыплятами и укатили, но обещали вернуться.

С тех пор дед редко стал в сервисы ходить, но жизнь оттого скучной стала.

Вот и сказке конец, а кто слушал - молодец.