Савелиса
Закат почти угас, последний багровый луч солнца скрылся за горизонтом, и в этот миг, будто на границе между явью и сном, раздался пронзительный, душераздирающий стон.
Над древней деревушкой, затерянной в лесах Поволжья, сгущались морозные, туманные сумерки, а на озере с громким треском лопался серый лёд. Тёмно-зелёные ели, ставшие молчаливыми свидетелями чего-то ужасного, в безмолвном ожидании съёжились, укрывшись пушистыми лапами. Тонкие молодые берёзки у старого болотца, точно стайка испуганных детей, изумлённо встряхнули ветвями, призывая в свидетели резкий, обжигающе холодный ветер. Серебристый иней мгновенно окрасился в ярко-пурпурный тон, придав вечерним сумеркам грозный вид.
Всё живое попряталось в норки и дупла. Дневная жизнь затихла, а ночная ещё не вступила в свои права. Тени становились всё длиннее, и постепенно, секунда за секундой, надвигалась ночная, чёрная мгла. В наэлектризованной тишине редкие звуки наполнили пространство ощущением тайны и исконно русского волшебства.
Где-то вдали, если прислушаться, можно было уловить журчание воды. В овраге, словно сказочная змея, притаился серебристый ручеёк: он искрился, извивался, сверкал голубым, почти фосфоресцирующим светом и, будто живой, жадно впитывал воду из чёрных бурлящих ключей. Поглощая родники, ручей превращался в небольшую речку, которая на краю оврага резко обрывалась и, точно маленький Ниагарский водопад, с мелкими колючими брызгами низвергалась в небольшое незамерзающее озерцо.
Под горой спряталась старая, слегка покосившаяся избушка, до самой крыши укутанная снегом. Рядом с ней расположилась мельница — небольшое дощатое здание, возведённое у водопада. Водный поток нехотя касался деревянного колеса, приводя в движение гранитные мельничные жернова. Время от времени они издавали стон, который разносился по почти уснувшему лесу.
Чуть поодаль виднелась старинная деревянная церковка. Её потрескавшиеся и потемневшие стены хранили следы колоритных сюжетов из жизни святых. На одном из образов была изображена царица-красавица: румяная, полная — ну вылитая русская царевна. Плыла она по воздуху на лебедях-белых: одной рукой правила, в другой ключи держала.
В забытых богом уголках российской глубинки природа ещё дышит нетронутой древностью, не ведая о цивилизации нового века. В низенькой избе, где единственным светом служил робкий огонёк керосиновой лампы, у самой печи сидит старая, сгорбленная жизнью женщина. Она мерно покачивает люльку с двумя малютками и, едва шевеля тонкими, синими губами, картавя по-деревенски, шепчет им сказ про русалку Савелису. Её скрипучий, старческий голос звучал так убедительно, что сама ночь, казалось, затаила дыхание и вслушивалась в рассказ старухи. А из люльки на бабку смотрели две пары зелёных глаз — точно таких же, как у той самой русалки, о которой шла речь. Смотрели с жадным любопытством и затаённым страхом.
…Лет сто назад жил в этой деревне молодой парень — Ванька Курчавый. Красавец с золотыми кудрями, белый, как мука, румяный, словно зимнее солнышко, кровь с молоком — одним словом, молодец! А уж как играл на гармони – заслушаешься!
Бабка закатила глаза к чёрному от копоти потолку, причмокнула губами и, чуть погодя, продолжила:
— Когда начинал плясовую, невозможно было устоять на месте – ноги сами так и рвались в пляс!
…Недалеко от Курчавого жила молодая вдова Савелиса. В деревне её не то чтобы жаловали – шёпотом ведьмой звали, но в глаза не смели смотреть: страх перед её крутым нравом был сильнее любопытства. Норов у вдовы был, ох, крут.
Детство у Савелисы было весёлым. Отец любил дочь, да вот только выдал замуж за кривого Ивана-мельника. Через год, поговаривали, извела Савелиса мужа. Не успели и помянуть толком, как свекровка скоропостижно скончалась, а там и отец мельника почил вечным сном.
Старуха перекрестилась, помолчала, качнула люльку и продолжила:
— Савелиса осталась жить в доме мужа. Суровая была, но красивая: статная, с чёрными бровями и зелёными глазами, словно озеро в июле. Лицо, что фарфор, а румянец во всю щёку так и играл, но взгляд был пронзительный, точно нутро твоё видит. Жила тем, что муку молола сельчанам. Но знаться с простым людом не любила, молчалива была, а что не так, долго не разговаривала: взглянет, отвернётся и уйдёт, но после человек, который обидел, обязательно серьёзно занеможет. Люди это замечали, оттого старались с мельничихой не конфликтовать.
Подруг у Савелисы не было, в гости ходить она не любила и к себе не звала. Но редко, по праздникам, выходила за ворота, садилась на замшелую завалинку и издали, словно заворожённая, любовалась на хоровод молодиц. Ванька Курчавый, первый гармонист на селе, бывало, развернёт меха — так ноги сами в пляс и просятся. Но стоило ему заметить Савелису на завалинке, как взгляд тускнел, пальцы немели, и гармонь в его руках начинала не играть, а голосить, будто живую душу отпевала. Оттого парни свистели гармонисту, девки смеялись, а иные и вовсе лаптями в Ваньку норовили запустить. Шептались в селе, что по ночам Курчавый к вдовушке тайком захаживает и любовь с нею крутит. Прошло мало ли, много ли времени, но отцу с матерью стало известно о похождениях сына, и задумали они Ваньку женить.
Сыскали невесту знатную, родовитую – девицу видную, собой статную. Услышала про то мельничиха, и чёрная тоска заворочалась в сердце её. Начала она колдовать, ворожить, чары творить недобрые. Вынимала с шепотком и проклятьем следы невесты Ивана, да в землю с могил погостных смешивала и хоронила, на соль белую приговаривала, сквозь слезы причитая: «Боли у раба Божия Ивана сердце обо мне, так жарко гори от печали, как соль сия в огне пылает!»
Бабка перекрестилась, посмотрела на потемневшие от времени иконы в красном углу, и продолжила тихим голосом:
— Раскалит печь до огненного нутра, и туда, с размаху, горсть соли кинет, шипящую, жгучую. Аль снимет с плеч рубаху, в пиве терпком, вине дурманном обмакнет, выжмет до последней капли, да и опоит тем зельем Ивана, опосля ласк нежных, да поцелуев сладких. Только колдовство такое не брало молодца. Тогда Савелиса, в отчаянии, решилась на крайний шаг — чернокнижный заговор на крови. Это было наследие её бабки, известной чародейки и колдуньи, — самое страшное и могущественное заклинание из всех, что знала мельничиха.
К слову сказать, когда бабка Савелисы умирала, вся деревня покоя не знала, стонала под гнетом стихии: ливень хлестал нескончаемый, ветер завывал, а напоследок град обрушился, с куриное яйцо, а може и боле величиной!
Бабка сжала руку в сухонький кулачок, внимательно посмотрела на него, разжала, качнула люльку, продолжила:
— У многих в тот год ни зерна, ни колоса не осталось, а зима голодом выла… Пришлось четырёх крепких мужиков просить, чтобы крышу в бабкиной избе подняли. Так в старину помогали ведьмам уходить в Навь.
Лишь после этого обряда старая колдунья испустила дух, но в последний миг к старухе подбежала Савелиса. Юная, красоты небывалой. Взяла за руку ведьму, та на внучку взглянула пристально, чудным, пронзительным взором. В той избе под лавкой и мать моя сидела — они с ребятней пробрались поглядеть на умирающую колдунью, так она потом всем сказывала, что в тот же час в воздух взмыл мерцающий изумрудный шар и повеяло запахом прелой травы…Савелиса вздрогнула, а бабка испустила дух. Шар же вмиг растаял, будто его и не было вовсе.
С тех пор девочка замкнутой стала, все чаще пропадая в лесной глуши или у тихого плёса, где в одиночестве сплетала из дивных трав венки и отпускала их в речушку на волю волнам. И горе тому, кто осмеливался поднять венок из воды – не проходило и недели, как его скручивала тяжкая хворь. Местные жители шептались, что Савелиса унаследовала от старой ведьмы страшный дар и владеет колдовской силой, посему сторонились её, как чумы, и детей своих близко не подпускали, ограждая от беды. Только отец и был другом для девочки.
Трудно сказать, понимала ли юная душа, какое бремя легло на её хрупкие плечи. Когда смерть оборвала жизнь матери Савелисы, а девочке едва исполнилось четырнадцать, отец, сломленный горем, отдал её в далёкую деревню, в семью богатого мельника. Однако сам после этого прожил недолго — умер через год.
Бабка снова перекрестилась, встала, взяла со стола кусок сахара, положила его за щёку, качнула люльку, продолжила:
— Так бабкиным приворотом Савелиса, Ивана Курчавого к себе приворожила, словно паутиной опутала вдова парня нитями похоти. Стал он видеть её в грёзах ночных, лишь ею одной бредил, тосковал денно и нощно. Да только родители парня, видя, как чахнет сын, решили во что бы то ни стало спасти Ивана от любовной напасти. Знали, откуда ветер дует! Отвезли Ивана в соседнюю деревню, к ведающей знахарке, чтоб сняла морок с души парня. Ивану полегчало, да только Савелису скрутило тоской, страшная хворь одолела мельничиху.
Ударит, сказывали, окаянная хвороба вдову, и лежит белая как полотно, волосы растрепаны, руки словно в агонии грудь терзают, рубаху в клочья рвут… Билась, билась, да в день свадьбы Ивана Курчавого в омут-то и кинулась. Как безумная выскочила на берег нагая, косы распущены, глаза горят – поплыла к самой середине, а там будто кто за ноги схватил, и ушла под воду. Искали Савелису и неводом, и баграми, снастями разными, ан не сыскать было...
Но с тех пор по селу шептаться стали: видели, мол, её на противоположном берегу озера. Будто плывёт лебедь неспешно, беззвучно, выходит на берег, взмахнёт крылами, ударит ими о землю – и оборачивается красивой женщиной. Разляжется на песке, прекрасная, нагая, а кто подойдет близко – утянет в омут.
Только и впрямь – стали в деревне молодцы пропадать. А Иван Курчавый и вовсе повадился вечерами на лодке к тому берегу плавать. Толковали люди, дескать, Савелиса из воды вынырнет, в лодку к Ваньке кинется и давай с ним миловаться. Ездил, ездил Иван ночами на омут, да так и сгинул бесследно: ни его самого, ни гармони, ни лодки больше никто не видывал. Осталась молодая жена Курчавого одна-одинёшенька, а спустя семь месяцев разрешилась дочкой, да и сама, горемычная, отошла в мир иной при родах.
Пресвятая Богородица!
Старуха осенила себя крестным знамением, бросила взгляд на мирно спящих девочек и, погасив чадящий огарок керосиновой лампы, опустилась на колени перед иконами святых, предалась усердной молитве…
Продолжение романа можно читать тут: https://author.today/work/518075