Несе Галя воду⁠⁠

Взрыв! Накрыло внезапно. Пасть преисподней разверзлась, изрыгла волну зловония и пепла, оскалилась в едком дыму яркой алой вспышкой, засосала сознание. Когда дымная завеса, точно истлевший саван, нехотя рассыпалась на фрагменты, перед глазами предстала невыносимая и пугающая действительность: «Прилетело…»

Левая нога превратилась в жестокое кровавое месиво, состоящее из раздробленных костей и разорванных мышц. Над головой раздался жуткий гул коптера — искусственного убийцы, управляемого врагом. Он вылетел, словно монстр из искалеченной утробы одноглазого «уазика», и оставил за собой зловещий сизый след. Сердце бешено забилось, изливая волну боли по всему телу.

С горящей машины сполз сам — на руках, а после: хлюпающая, пропитанная кровью грязь на уровне глаз. Боль — жгущая, всепоглощающая, ноющая — грозила поглотить разум. Сквозь пелену невыносимой пытки пробился первобытный инстинкт — выжить, а из темных глубин подсознания, подобно удару колокола, раздался обрывок приказа: «К реке! Там укрытие!»

Израненное тело не подчинялось воле. С трудом хватаясь за влажную, пахнувшую железом почерневшую от копоти землю, он неторопливо полз, волоча за собой раздробленную ногу. Каждое движение приносило невыносимую боль, разрывающую позвоночник, но ненависть к невидимому противнику придавала сил. Задыхаясь, сражаясь за каждый вдох, он заставил себя успокоиться, подавить панику и упорядочить мысли. В пяти метрах от него виднелась черная воронка. Но прежде всего нужно было наложить жгут.

С трудом преодолевая боль, перетянул ногу. Силы на укол уже не оставалось.

«Дойду до воронки и там уже обезболюсь», — пронеслось в голове. Глаза щипало от едкой пыли, дыхание перехватывало, в носу хлюпало. Собрав последние капли воли, он перекатился по земле, прижимая к себе израненную ногу, и, наконец, добрался до спасительной воронки – импровизированного окопа.

Ампула с анальгетиком выглядела как магический артефакт из фэнтези-сказки. Руки тряслись, шприц то и дело выскальзывал из непослушных пальцев, падал в вязкую жирную грязь. За спиной вновь прогремел взрыв… Затем наступила звенящая тишина, которая через мгновение сменилась тихим жужжанием. Коптер парил в воздухе, точно хищник, поджидающий удобный момент для атаки.

Рядом двухсотый, чуть в стороне — тяжело раненный трёхсотый. И только теперь, когда боль утихла, страх по-настоящему захватил мозг.

Он понимал, что долго так не протянет. Кровь уходила быстро, сознание ускользало, забирая с собой остатки сил и воли. Мысли путались, терялись в густом, призрачном тумане; среди них, как вспышки галлюцинаций, возникали обрывки воспоминаний: лица близких, смех друзей, тепло родного дома… Все это казалось нереальным миражом, далеким отголоском или сном, рожденным в предсмертном бреду.

Шелест волн реки приглушал звук винтов, даря обманчивую надежду на спасение. Он знал, что это лишь временная передышка, но сейчас это было единственное, что у него осталось. Боль отступала, сменяясь изнуряющей усталостью. Он закрыл глаза, погружаясь в темноту, которая постепенно поглотила остатки разума.

Очнувшись от очередного взрыва, обнаружил, что в воронке не один. Под поваленным деревом сидел юный солдатик, устроившись верхом на титановой гаубице «Три топора» и стрелял по кустам в сторону сгоревшей хаты. Неподалеку виднелись дымящиеся руины разрушенных домов, зиявшие, как глубокие кровоточащие огнем раны. Слева, почти у реки, возвышалась полуразрушенная многоэтажка, напоминавшая родной дом в Ульяновске. Но её выбитые окна смотрели на мир с мрачной ухмылкой, а из разбитой бетонной стены сквозь пробоину вырывались языки пламени вражеского пулемета. Русский язык… точнее, крепкий русский матерок, приправленный польским говорком.

Над воронкой вновь навис ненавистный дрон. Из его чрева «выплюнулась» граната, летя прямо в молодого солдата. Инстинктивно, мальчонка, словно в забытой игре в пионербол, успел перехватить смерть и отбросить прочь. И тут обрушился шквал огня — град земли, щебня, песка и раскаленных осколков.

Минута, другая… Безысходность. Усталость. Снова та же гнетущая, пронзительная тишина, но внезапно звенящую тишину разорвал чистый, точно звон хрусталя, детский голос.

Он так и не понял, кто пел – мальчик или девочка, – народную украинскую песню: «Несе Галя воду, коромисло гнеться, а за нею Йванко, як барвінок, в’ється». Да и не поймет уже никогда. Но голос был столь чист и светел, аккурат как у юного Робертино Лоретти, только выросшего где-то в степях Новороссии.

Бой затих. Боль, которая раньше казалась терпимой, теперь полностью завладела телом, пронзив не только поврежденную ногу, но и глубоко ранив душу. Слезы хлынули потоком, оставляя на губах соленый привкус, однако в них не было и тени слабости - они были завоёваны, выстраданы всей душой.

В глубинах затуманенного сознания, среди мрака и пустоты, внезапно появилась искра. Это было стремление к жизни, жажда мести и воля к победе. Он обязан выжить! Ради тех, кто уже не с ним, ради тех, кто все еще надеется! Ради ребенка, который, словно эхо из преисподней, поет: «Несе Галя воду…»

Сознание плавилось, растекалось, точно воск от догорающей свечи. Песня маленького ангела, будто первый луч солнца, пронзала пелену отчаяния, проникла в самое сердце, плавя лед скорби. В этом нежном голосе, казалось, пульсировала вся боль мира, вся горечь обид, вся нечеловеческая жестокость проклятой войны, обращенная в хрупкий крик надежды. И тогда он принял на себя роль отца, хранящего все для себя родное, все что выросло из одного корня. Злоба вскипела в груди, захлестнула, сплелась со страхом и вырвалась наружу нечеловеческим воплем – проклятием.

Он проклял тех, кто лжет и мечтает о Нобелевской премии, а на самом деле не стоит и гроша. Его гнев обратился против людей, которые, сидя в комфортабельных офисах или наслаждаясь роскошью на лазурных берегах, гордо именуют себя защитниками высоких идеалов. Злость изливалась лавой на недалеких женщин, чьи голоса с высоких трибун клеймят «русских орков»… Он негодовал на тех, кто купается в роскоши, не рискуя своей жизнью, получает огромные зарплаты и миллиардные откаты. Гнев кипел, выплескиваясь на ничтожные личности, наслаждающихся страданиями и ужасом этого измученного войной ребенка, чей голос давно смолк, похоронив под руинами и взрывами песню о Гале, несущей воду…

Вновь раздался стрекот коптера. Враг стремился уничтожить его. Но теперь страх ушел. Осталась только ненависть и желание уничтожить эту летающую тварь. Он потянулся к автомату, проверил магазин. Полный. «Ну что ж, мразь, потанцуем», — прохрипел он, прицеливаясь в ненавистный дрон.

Позже, когда придет подмога и бойцы из группы «Аида» начнут эвакуацию, его, обескровленного и изможденного, хватит лишь на шепот, сорвавшийся с пересохших губ: «А мальчика… нашли? Того, что пел про Галю…»

В ответ — только неловкое молчание, застывшее на каменных лицах, опаленных дыханием войны, а в глазах — горе, печаль, свинцовая злость.