Первый стартап
Говорят, предпринимательская жилка дается от рождения. Врут. Мне она была выдана в качестве компенсации за полное отсутствие страха и наличие отца-инженера. В детстве мой портфель был не портфелем, а дипломатом с секретами мироздания. Каждое утро я выходил из дома не в детский сад, а на биржу высоких технологий.
Мы жили в частном доме. Небольшом, но настоящем — с печкой, с сараем во дворе, где хранился уголь, и с деревенским туалетом на улице. Зимой я часто таскал уголь из угольника — это была моя почетная обязанность, которая делала меня не просто ребенком, а почти шахтером, почти взрослым. Черные куски пачкали руки так, что не отмыться, и пахли чем-то древним, подземным. Я ссыпал их в ведро с грохотом, достойным горного обвала, и тащил к печке, представляя, что снабжаю топливом космический корабль.
А еще во дворе рос виноград. Самый вкусный на свете. Зеленый. Не тот, что продают в магазине — безвкусный и водянистый, — а настоящий, домашний, который срываешь прямо с лозы и кладешь в рот, и он взрывается сладостью так, что зажмуриваешься. Я жевал его, сидя на крыльце, и смотрел, как отец возвращается с работы. Он шел не спеша, в своей неизменной клетчатой рубашке, и в руках у него всегда что-то было. Какой-то пакет, сверток, коробка. Сокровища.
Отец был моим главным спонсором. Не потому что я выпрашивал — нет. Просто он сам любил железо так же нежно, как я. Кухня у нас была маленькая, но по вечерам она превращалась в филиал КБ. Горела лампа под старым абажуром, свет был теплый, желтый, почти медовый. Печка потрескивала углем. Пахло чаем, припоем и еще чем-то неуловимым — запахом отцовских сигарет «Прима». Он тогда курил, и сизый дымок вился к потолку, смешиваясь с паром от чайника. На столе среди кружек с недопитым чаем лежали они — микросхемы, платы, конденсаторы.
— Смотри, — говорил отец и протягивал мне плату, утыканную микросхемами, похожую на модель города будущего. — Это память. А это процессор.
Он не надевал очков — зрение у него было отменное. Просто брал деталь, поворачивал к свету, и золотые ножки процессора вспыхивали как драгоценность. Я брал керамический квадратик в ладонь, и он немедленно становился мозгом моего робота. Самым настоящим мозгом, который почти умел думать.
Отец никогда не жадничал. Если мне нравилась деталь — она тут же переходила в мою собственность. Мама иногда ворчала, что дом похож на свалку, но это была святая ложь. Это была не свалка. Это был стратегический запас будущего. И каждое утро я набивал карманы его фрагментами, как золотоискатель — самородками.
Детский сад был большим. Группа «Колокольчик» находилась на втором этаже, и окна там были огромные, во всю стену. На подоконниках стояли горшки с папоротниками — пышными, зелеными, с резными листьями, которые создавали ощущение, что мы не в садике, а где-то в джунглях, в затерянном храме, где вот-вот из-за листьев выглянет ягуар. Ковер на полу был зеленый с синими вкраплениями — такой стандартный, советский, но мне он казался картой неизведанных территорий. Зеленое — джунгли, синее — океан. И где-то посреди этого океана вырастала моя Вавилонская башня.
В группе был идеальный порядок. Никакой манной каши на ковре, никакого пластилина, размазанного по столам, — за чистотой следили строго. Была игровая зона и зона приема пищи. На завтрак иногда давали творожные ленивые вареники. Это была пища богов. Я не шучу. Нежные, белые, они купались в сметане, и каждый кусочек таял во рту как облако. А иногда давали кашу — жидковатую, с комочками. Но даже комочки были вкусными. Я их специально выискивал ложкой и ел отдельно, как деликатес.
В группе было человек двадцать. Но ключевых фигур — пять. Леха — мой верный оруженосец, готовый поддержать любую авантюру. Диман — обладатель самой блестящей китайской машинки с инерционным двигателем. Серега — тихий, но с прекрасным нюхом на выгоду. Даша — девочка с косичками, которая смотрела на меня с подозрением, но вкладыши от «Турбо» носила исправно.
И Антон. Мой технический директор. Мой соратник. Мой гик.
Антон был худощав, носил рубашку и синие шорты — строгий, почти инженерный дресс-код. У него были золотые руки и отменный ум. Он не просто верил в робота — он понимал, как именно тот должен работать. Он чувствовал научный интерес там, где остальные видели груду хлама. И при этом у нас всегда были чистые руки. Никакой канифоли, никакого припоя под ногтями. Мы были инженерами, а не пролетариями.
— Нам нужен паяльник, — сказал Антон на третий день строительства. Мы сидели в углу игровой зоны на корточках, и он вертел в руках конденсатор, похожий на маленькую серебряную бочку. — У отца в гараже есть. Я принесу. Включим во время тихого часа.
— А розетка? — спросил я.
— Под батареей. Я проверял. — Антон всегда проверял. В этом был весь он. — Мы припаяем роботу руки. Настоящие.
Настоящие руки. Мы планировали операцию «Терминатор» со всей серьезностью, доступной шестилетним инженерам. Мы верили, что еще немного — и эта груда металлолома встанет и пойдет строевым шагом, пугая воспитательниц и завоевывая мир. Но пока робот только лежал на ковре и требовал вложений.
И тут в игру вступал ген Тома Сойера. Тот самый, который превращает покраску забора в элитное развлечение. Я не был тем, кто просит. Я был тем, кто соглашается. Это тонкое искусство: заставить другого человека умолять тебя о том, что нужно тебе самому.
Диман подошел сам. Его китайская машинка — красная, с инерционным двигателем, купленная позавчера в ларьке за углом — уже потеряла бампер, но все еще блестела. Я сидел перед своей башней с отсутствующим видом и делал вид, что настраиваю какую-то невидимую антенну.
— Это робот? — спросил Диман.
— Не просто робот, — ответил я, не поднимая глаз. — Мыслящая машина. Может думать. Может разговаривать. Ей не хватает только одной детали.
Я выдержал паузу. Антон рядом со мной замер, делая вид, что занят юстировкой лазера. Мы работали как часы: я — лицо фирмы, он — технический департамент. Молчаливый и компетентный.
— Какой? — голос Димана дрогнул.
— Красной, — сказал я. — Как твоя машинка.
И замолчал. Это был ключевой момент. Не просить. Не требовать. Просто констатировать факт. Красная деталь — как у тебя. И всё. Дальше он должен дойти сам.
Диман посмотрел на машинку. Потом на башню. Потом на меня. В его голове боролись два желания: обладать самой крутой игрушкой в группе или прикоснуться к будущему. Будущее победило.
— Можно мне подержать деталь? — спросил он. — Ну, которая нервный узел? Я дам машинку. Насовсем.
Я поднял на него глаза. В моем взгляде читалась легкая скука и безграничное великодушие.
— Ладно, — сказал я. — Но только потому, что ты мой друг. Держи.
И я протянул ему какую-то микросхему на четырех ножках — совершенно бесполезную, но загадочную на вид. Диман взял ее дрожащими пальцами, как святую реликвию. Машинка перекочевала в мой карман.
Это был не обмен. Это была инициация. Он сам предложил. Я лишь согласился. Как Том Сойер, взирающий на очередь желающих красить его забор.
К концу недели мой шкафчик в раздевалке напоминал пещеру Али-Бабы. Китайские машинки всех мастей и расцветок. Пистолет с пистонами — лента, как водится, заедала на пятом выстреле. Два резиновых монстра, которые при нажатии выдавливали глаза. Коллекция вкладышей от жвачек «Турбо» — полный набор, от первого до последнего, включая редкие голографические. Даша принесла их сама и попросила разрешения просто посидеть рядом с роботом пять минут. Я разрешил. Четыре с половиной.
Антон смотрел на это с научным интересом. Его не волновали игрушки. Его волновало, что башня растет, обрастает новыми деталями и скоро — совсем скоро — можно будет нести паяльник.
Развязка наступила незаметно. Никакого бунта не было — мои инвесторы были слишком довольны сделкой. Но Вера Васильевна заметила, что из моего шкафчика подозрительно сыплются машинки. Сначала одна. Потом вторая. Потом я открыл дверцу, и оттуда вывалился целый оползень игрушек.
Меня вызвали на ковер. На мохнатый ковер.
Кабинет Веры Васильевны находился на первом этаже. Там стоял дубовый стол — огромный, покрытый зеленым сукном, как бильярд. На стене висели большие часы в виде совы. Сова смотрела на меня круглыми глазами и, кажется, тихо осуждала. Ковер был мохнатый, бежевый, с высоким ворсом, в котором утопали ноги. Я стоял на этом ковре и смотрел на Веру Васильевну.
Она сидела за столом и молчала. Вера Васильевна была очень доброй женщиной — это я знал точно. Но сейчас в ее глазах читалось нечто среднее между усталостью и желанием расхохотаться. Перед ней на столе лежали вещественные доказательства: китайские машинки, пистолет, монстры и вкладыши «Турбо». Антон стоял рядом со мной, сжимая в руке тот самый конденсатор, похожий на банку шпрот.
— Ты зачем чужое взял? — спросила она.
— Это не чужое, — сказал я. Голос мой звучал ровно. — Это честная коммерция. Они сами предлагали. Я только соглашался. Разве я виноват, что прогресс требует инвестиций?
Вера Васильевна вздохнула. Потом посмотрела на Антона. Антон стоял с видом человека, который готов отвечать за науку.
— А ты что скажешь? — спросила она.
— Мы строим робота, — сказал Антон. — Ему нужны детали. И паяльник.
— Паяльник? — переспросила Вера Васильевна.
— Паяльник, — подтвердил Антон.
Повисла пауза. Сова на стене тикала. Ворс ковра щекотал мне ноги. Я смотрел на Веру Васильевну и вдруг понял, что она не злится. Она пытается не улыбнуться.
— Значит так, Кулибины, — сказала она наконец. — Настоящие роботы строятся молча и в гараже. Если уж вы развели балаган и раздали обещания, извольте собрать хоть что-то, что умеет пищать, иначе инвесторы вас сожрут. Паяльник я у вас забираю.
«Паяльник я у вас забираю». Эту фразу мы запомнили на всю жизнь. Она не сказала «не смейте паять». Она сказала «я забираю» — как конфискуют опасное оружие у равных. Она признала нас инженерами. Просто инженерами-нелегалами, чья деятельность временно приостановлена.
— Игрушки вернете, — добавила она. — Все. До единой. И извинитесь.
Мы вернули всё. Почти всё. Одну машинку — самую красивую, красную, с открывающимися дверцами — я потом нашел в своем рюкзачке уже дома. Как она туда попала? Загадка. Видимо, робот всё-таки сработал. Просто в режиме тихой контрабанды, без свидетелей и лишнего шума.
Вечером я сидел на крыльце и катал машинку по ладони. Виноград покачивался над головой, зеленый и сладкий. Отец вышел из дома с сигаретой, сел рядом и выпустил дым в темнеющее небо.
— Ну что, инженер, — сказал он. — Как дела на производстве?
— Паяльник конфисковали, — ответил я. — Но робот работает.
Отец хмыкнул. Он не стал спрашивать, какой робот и откуда у меня машинка. Он просто кивнул и затянулся своей «Примой». Молчание было его языком. И я его понимал.
Спасибо вам, Вера Васильевна. За то, что не отбили у нас с Антоном веру в технику. За то, что забрали паяльник, но не тронули мечту. И за все те уроки, что вы нам преподали. Один из них я усвоил сразу: если уж строишь финансовую пирамиду, делай это так, чтобы даже после конфискации имущества у тебя в ботинке оставалась одна маленькая, но очень красивая машинка. И друг с золотыми руками. И виноград над головой. И отец, который понимает тебя без слов.
