Потом быстро и слаженно выступила пара дельфинов, самец и самка. Самку, кажется, звали Катей, а как самца – совсем не помню. То, что они проделывали, весьма меня впечатлило, работа тренеров была филигранной. Я даже представить себе не мог, что морское млекопитающее может быть настолько умным.

После дельфинов выступал морж, который потешно изображал то гаишника, то ещё кого-то, я уж и не помню. Представление на этом закончилось, дети гладили дельфинов, а я пошёл в фойе. Заглянув в щёлочку за занавеской, я увидел нечто ужасное. В чудовищно грязной воде плавали эти бедные артисты-трудяги, работавшие на износ, и настроение моё испортилось. Вот же сволочи! Так издеваться над животными! Даже воду не могли очистить! Никакого облегчения после этого я так и не получил. Более того, меня ещё и оскорбили. Пожилые женщины, продававшие фотографии этих животных, после того, как я купил открытку с дельфинами, стали навязывать мне моржа, я с улыбкой отказался. Уродец мне нужен не был. И тогда они мне сказали: «Не жадничайте!» Вот это что, вообще, было?! Что это?! Это как вообще, понимать? Совка, вроде бы, уже лет двадцать пять, как нет, если не больше! И я уже успел отвыкнуть от хамства в сфере обслуживания.

Впрочем, я к этому и не привыкал, так как я был тогда подростком и в магазины всякие не ходил. За нас, мальчишек, огребали наши несчастные мамы и бабушки. Уж им-то досталось! А мои ровесники сейчас поют на все лады: «Как хорошо жилось при СССР!» Им-то, может быть, и хорошо жилось!»

Больше я в дельфинарий не ходил.

Однако в зоопарк-таки пошёл. На этот раз эта моя знакомая посоветовала мне посмотреть на моржа и обезьян. При депрессии полезно изрядно посмеяться. Народ вокруг них всегда толпится и все хохочут, как ненормальные. А заодно надо было обязательно взглянуть на хиты зоопарка – слон, жираф, зебра и… лев! «Царя зверей» я решил оставить на потом. Я купил билет и устремился в зоопарк, единственный взрослый человек без семьи, которой у меня и не было, вместе с людьми, которые вели за руки детей, везли их в прогулочных колясках или несли их на плечах. Эти дети гудели в дудки, свистели в свистульки, дули в «тёщины языки», у них в руках были всякие игрушки, продававшиеся тут же, воздушные шары всех форм и размеров, сладкая вата, мороженое и газировка. Стоял гвалт, визг, писк, дурацкий смех папаш, покрикивание мамаш: «Не кидай мусор в вольер!», чей-то плач: «Мама! Мне не видно! Подними меня!», крик какой-то птицы… короче говоря, я чуть, было не оглох, и у меня заболела голова сразу же, как только я туда пришёл.

Выбравшись из толпы, я купил мороженое и пошёл наугад, держась подальше от людей. Шумная толпа утомляла меня. Сначала я бродил от клетки к клетке и недоумевал: «За что эти несчастные животные обречены на пожизненное заключение?! Птицам, чтобы они не улетели, обрезают крылья…»

Конечно же, я осмотрел слона, жирафа и зебр. Похохотал над обезьяньими шалостями, например, то, как обезьяна хотела достать голубя, для чего взяла какую-то палочку. Народ «угорал»! Особенно всех рассмешила себя семья орангутангов. Глава семьи сидел и сосредоточенно кушал, и чтобы шаловливый детёныш ему не мешал, он уселся ему на лапки, предварительно собрав их в «букетик». Увидев это, самка подлетела и совершенно по-бабьи яростно толкнула самца в грудь, высвобождая маленького. Это было настолько по-человечески, что я даже удивился. Как же они, всё-таки, похожи на людей! Уродливых, но, всё же, людей!

А в самом углу обезьянника сидела очень грустная, старая, морщинистая обезьяна в такой позе, которую не каждый отчаявшийся человек примет. И это снова испортило мне настроение. Покинув обезьянник, я посмотрел на моржа, который, с шумом выплёвывая воду, издавал смешные звуки, чем изрядно веселил зрителей.

Постояв немного у бассейна, в котором плескался морж, я отправился ко львам. В просторном вольере льва видно не было, а на каком-то камне, как королева, сидела молодая, красивая львица, не шевелясь, подобно статуе. Поодаль лениво разгуливала другая львица, большая, старая и толстая кошка с обвисшим животом. Она шла медленно и немного боком. «Наверно, она почти слепая…» - подумал я. Люди смотрели на двух львиц и ждали, когда появится лев. Лев, между тем, всё никак не показывался.

Какая-то девушка спросила у сотрудницы зоопарка: «Не скажете, когда выйдет лев?», как будто бы это было не животное, выходящее из своего помещения на свет Божий, а великий оперный певец, бас, выходящий на сцену, или просто большой человек, например, царь. Или, на худой конец, президент. Так во время больших церковных праздников толпа старух у собора ожидает выхода архиепископа. Работница зоопарка удивлённо воскликнула:

- Почём же я знаю? Странные вы люди, ей Богу! – и захихикала.

Но бойкая девушка не унималась:

- А нельзя ли его чем-нибудь выманить на улицу?

- На улицу?! – переспросил кто-то, - на улицу не надо!

И все засмеялись. А какой-то малыш крикнул: «Лев! Иди сюда!», а какой-то парень лет двадцати, стоявший среди своих друзей, начал звать его: «Кис-кис-кис!», и все опять засмеялись.

Лев всё не выходил. Люди замолчали в ожидании. Стало тихо. Они стояли и, молча, ждали того момента, когда, наконец-таки, выйдет могучий и страшный зверь. И мы всё стояли да терпеливо ожидали, когда же покажется мощный царь зверей и огласит пространство своим страшным рыком. Но лев никак не показывался, поэтому люди стали разочарованно уходить.

Но вдруг кто-то из детей крикнул: «Вон он! Он выходит!», и все, кто отошёл, спешно прибежали назад. «Где же он?!» - спрашивали люди. «Да вот же он!» - кричал мальчик. Наконец, мы все увидели то, как львиная морда показалась в чёрном проёме. Все замолчали, уставившись на голову льва, показавшуюся на свет. Морда его была апатичная и седая. Изо рта его тоже капала слюна.

И вот, он медленно вышел. Дождались! Пожилой, понурый лев потягивался, почти как кошка, отрывая одну протянутую заднюю лапу от земли, зевал своей огромной пастью с желтыми зубами и потряхивал гривой. Лев этот оказался очень старым, а его шерсть на боках была облезлой, как будто бы проеденной молью. Похоже, он линял. На его широких, расплющенных временем, лапах были какие-то шишки, как будто бы этот лев болел ревматизмом или подагрой. Он заметно прихрамывал. Передвигался он по своему загону тяжело, и на его обманчиво благородной морде было усталое и равнодушное выражение. «Его списали из цирка! - произнёс кто-то со знанием дела, - здесь и слон такой, тоже списанный, и медведи, и тигр, и обезьяна старая, которая в углу всё время сидит…» Я вспомнил грустное животное в позе отчаяния.

Между тем, лев продолжал тяжёлыми шагами медленно расхаживать по загону, рот его был приоткрыт, из него всё капала и капала слюна. Старая львица стала прохаживаться вместе с ним, а молодая всё сидела и сидела, как будто позировала художнику. Художник, кстати сказать, действительно, находился тут же и достаточно удачно и уверенно рисовал её мягким карандашом, и все, заглядывая ему через плечо, отмечали то, что львица позирует, что удивляло и восхищало граждан.

А я подумал, что, скорее всего эта чета старых животных – родители львицы-натурщицы.

Между тем, лев устал расхаживать по вольеру и прилёг на бок, потряхивая гривастой головой, зевая и пошевеливая хвостом с кисточкой. Львица тоже улеглась неподалёку. Кто-то сказал: «Лёва, зубы чистить надо!» - и сам же засмеялся своей шутке. Ещё кто-то из женщин сказал: «Бедный, старенький совсем… Как жалко его…», а всё тот же мужской голос, который говорил, что на улицу льву выходить не надо, ответил: «В бытность своей молодости он никого бы из нас не пожалел! Сожрал бы только так и не поморщился!» Я задумался, глядя на это отяжелевшее больное животное, думая о том, какая, должно быть, интересная была у него жизнь. Арена цирка, огни, играет оркестр, «Дыщ!» - удар в тарелки, и молодой, красивый лев прыгает в горящее кольцо, прямо через пламя. Барабанная дробь, и вот, он мягко приземлился на манеж. Зрители рукоплещут, а царь зверей, играя мускулами под кожей, торжествуя, обходит манеж, открыв огромную пасть для победоносного рыка, затем чинно усаживается на круглую тумбу, а дрессировщик суёт ему в пасть кусочек мяса. А теперь он отправлен на покой. Лев-пенсионер…

Поглазев на зверя, некоторые люди стали разочарованно отходить, другие остались ещё посмотреть. Художник закончил рисовать львицу и принялся умело набрасывать очертания лежащего льва. Мы поглядывали на его работу и поражались: «Как похож!», а бывший цирковой лев всё лежал, греясь на солнышке, закрыв глаза, вытянув натруженные, больные лапы, и мы всё стояли, стояли, да никак не уходили, грустно разглядывая почти что немощное животное, бывшее когда-то грозным хищником, «машиной для убийств», и, несмотря ни на что, этому когда-то опасному зверю, а теперь, больному и старому искренне сочувствовали. Старость-то не для кого не радость…