Вы помните эту фотографию? В США приложили немало усилий, чтобы вычеркнуть ее из хроники 11 сентября 2001 года. Но история этого снимка и поиски человека, который на нем запечатлен, - наша самая личная связь с ужасом того дня.
На снимке он уходит из этого мира как стрела. Судьбу он не выбирал, но в последние мгновения жизни как будто смирился с ней. Если бы он не падал, можно было бы решить, что он летит. Он выглядит расслабленным, пока несется сквозь воздух. Ему как будто удобно в хватке немыслимого движения. Его словно не страшит ни божественное притяжение земли, ни то, что ждет внизу. Руки лежат вдоль тела, чуть отведены в стороны. Левая нога согнута в колене, почти непринужденно. Белая рубашка, или куртка, или форменная тужурка выбилась из черных брюк и полощется на ветру. На ногах остались черные высокие кроссовки. На всех остальных снимках люди, которые сделали то же, что он, - которые прыгнули, - выглядят так, будто борются с чудовищным несоответствием масштабов. Их делают крошечными громады башен, похожие на колоссов, а потом и само событие. Некоторые без рубашек, обувь слетает с ног, пока они машут руками и падают, у них растерянный вид, будто они пытаются вплавь спуститься по склону горы.
Человек на этом снимке, наоборот, идеально вертикален и потому совпадает с линиями зданий позади. Он разрезает их, делит пополам: все, что левее него, - Северная башня, все, что правее, - Южная. Сам того не зная, он становится главным элементом нового флага, знамени, целиком собранного из стальных полос, блестящих на солнце. Одни видят в снимке стоицизм, силу воли, портрет смирения. Другие видят другое - несозвучное и оттого страшное: свободу. В позе этого человека есть что-то почти бунтарское, будто, столкнувшись с неизбежностью смерти, он решил не тянуть. Будто он ракета, копье, которое рвется к собственной цели. В 9:41 и пятнадцать секунд утра, в миг, когда сделан снимок, он уже во власти чистой физики и ускоряется со скоростью тридцать два фута в секунду за секунду (9,8 м/с²). Скоро он будет лететь со скоростью за 150 миль в час (больше 240 км/ч), и он вниз головой. На снимке он застыл. А в жизни за пределами кадра он падает и падает, пока не исчезает.
Фотограф с историей на короткой ноге, он знает: история случается потом. А в миг, когда она творится, вокруг обычно ужас и неразбериха, и людям вроде него - платным свидетелям - положено сохранять присутствие духа и фиксировать, как она делается. У него это присутствие духа есть, было с молодости. В двадцать один год он стоял прямо за Бобби Кеннеди, когда тому выстрелили в голову. Пиджак забрызгало кровью Кеннеди, а он вскочил на стол и стал снимать открытые гаснущие глаза Кеннеди, а потом Этель Кеннеди, которая склонилась над мужем и умоляла фотографов - умоляла его - не снимать.
Ричард Дрю так не делал никогда. Пиджак с пятнами крови Кеннеди он сохранил, но кадр не пропустил ни разу, глаз не отвел ни разу. Он работает на Associated Press. Он журналист. Не ему отбраковывать образы, которые заполняют кадр, потому что никогда не знаешь, когда творится история, пока сам ее не сотворишь. И даже не ему разбирать, живое тело в кадре или мертвое, потому что камера таких различий не делает, а он снимает тела, как все фотографы, если они не Ансел Адамс.
Вот и утром 11 сентября 2001 года он снимал тела. По заданию AP он снимал показ моды для беременных в Брайант-парке, примечательный, по его словам, "потому что там были настоящие беременные модели". Ему было пятьдесят четыре года. Очки. Редкие волосы, седая борода, твердая голова. За жизнь с камерой он научился быть одновременно мягким и резким, терпеливым и очень, очень быстрым. Он делал то, что всегда делает на показах, - "забивал территорию", когда оператор CNN с наушником в ухе сказал, что самолет врезался в Северную башню, а редактор позвонил ему на мобильный. Он упаковал технику в сумку и рискнул поехать на метро в центр. Подземка еще ходила, и он ехал в вагоне один. Вышел на станции Чеймберс-стрит и увидел, что обе башни превратились в дымовые трубы.
Забивая свою территорию, он пошел на запад, туда, где собирались ambulances, потому что спасатели "обычно тебя не гонят". Потом он услышал, как ахают люди. Люди внизу ахали, потому что люди в здании прыгали. Он начал снимать через 200-миллиметровый объектив. Он стоял между копом и врачом скорой, и каждый раз, когда кто-то из них кричал "вон еще один", его камера находила падающее тело и вела его вниз серией из девяти или двенадцати кадров. Он отснял так человек десять или пятнадцать, пока не услышал гул Южной башни и не увидел сквозь сужающую все линзу, как та складывается. Его накрыло подвижной руиной, но он схватил маску в скорой и сфотографировал, как верхушка Северной башни "взрывается как гриб" и сыплет обломками. Он понял, что бывает и слишком близко, решил, что профессиональный долг выполнил, и Ричард Дрю влился в толпу посеревшей от пепла человеческой массы, идущей на север, и шел, пока не дошел до своего офиса в Рокфеллеровском центре.
В позе этого человека есть что-то почти бунтарское, будто, столкнувшись с неизбежностью смерти, он решил не тянуть.
В Associated Press не было ни ужаса, ни неразберихи. Было то самое чувство, что история делается прямо сейчас. Народу в офисе было столько, сколько он никогда не видел, но царило "чудесное спокойствие, которое наступает, когда люди по-настоящему делают свою работу". Так что Дрю сделал свою: вставил диск из цифровой камеры в ноутбук и сразу узнал то, что видела только его камера, - что-то знаковое в растянутом уничтожении падающего человека. Остальные кадры серии он даже не смотрел, не было нужды. "При редактировании учишься искать кадр, - говорит он. - Надо его узнать. Этот снимок просто выпрыгнул с экрана из-за вертикали и симметрии. В нем просто был тот самый вид".
Он отправил снимок на сервер AP. Наутро тот вышел на седьмой полосе The New York Times. Его напечатали сотни газет по всей стране и по всему миру. Человек внутри кадра - Падающий человек - назван не был.
Они начали прыгать вскоре после того, как первый самолет ударил в Северную башню, вскоре после того, как начался пожар. И прыгали, пока башня не рухнула. Прыгали из окон, которые уже были разбиты, а потом и из тех, что разбивали сами. Прыгали, спасаясь от дыма и огня. Прыгали, когда рушились потолки и складывались полы. Прыгали, просто чтобы еще раз вдохнуть перед смертью. Прыгали непрерывно, со всех четырех сторон здания и со всех этажей выше и вокруг смертельной раны здания. Прыгали из офисов Marsh and McLennan, страховой компании. Из офисов Cantor Fitzgerald, компании по торговле облигациями. Из Windows on the World, ресторана на 106-м и 107-м этажах, на самом верху. Больше полутора часов они текли из здания один за другим, по очереди, а не толпой, будто каждому требовалось увидеть, как прыгнул другой, чтобы набраться храбрости и прыгнуть самому.
Один снимок, сделанный издалека, показывает людей, прыгающих в идеальной последовательности, как парашютисты: дуга из трех падающих человеков через равные промежутки. Ходили разговоры, что некоторые пытались прыгать с парашютом, пока сила, рожденная падением, не вырывала у них из рук шторы, скатерти, отчаянно собранную ткань. Все они, понятно, были еще живы, пока летели вниз, а полет длился примерно десять секунд. Все они, понятно, не просто погибли, когда приземлились, - их тела были разрушены, но не души, хочется верить. Один упал на пожарного внизу и убил его. Тело пожарного помазал отец Майкл Джадж, чью собственную смерть вскоре после этого стали чтить как мученичество, когда снимок - искупительная сцена - пожарных, выносящих его тело из-под обломков, обошел весь мир.
Они начали прыгать вскоре после того, как первый самолет ударил в Северную башню, вскоре после того, как начался пожар. И прыгали, пока башня не рухнула.
С самого начала зрелище обреченных людей, прыгающих с верхних этажей Всемирного торгового центра, не поддавалось искуплению. Их называли "прыгунами" или "теми прыгунами", будто это новый леммингоподобный вид. Испытание, которое сотни вынесли в здании, а потом в воздухе, стало своим испытанием для тысяч, смотревших с земли. Никто так и не привык. Никто из видевших не хотел увидеть это снова, хотя многие, конечно, увидели снова. Каждый прыгнувший, сколько бы их ни было, приносил свежий ужас, вызывал потрясение, испытывал душу, бил наотмашь и навсегда. Те, кто кувыркался в воздухе, оставались, по всем рассказам, жутко безмолвными. Те, кто был на земле, кричали.
Именно вид прыгающих заставил Руди Джулиани сказать своему шефу полиции: "Теперь мы в неизведанных водах". Именно вид прыгающих заставил женщину выть: "Боже! Спаси их души! Они прыгают! Господи, прошу! Спаси их души!" И именно вид прыгающих стал наконец поправкой для тех, кто твердил, что происходящее "как в кино". Потому что концовка была немыслимой и невыносимой: американцы отвечали на худший теракт в истории страны подвигами, жертвами, щедростью, мученичеством и, по страшной необходимости, одним растянутым актом - если эти слова вообще применимы к массовому убийству - массового самоубийства.
В большинстве американских газет фотография Падающего человека, снятая Ричардом Дрю, вышла один раз и больше никогда. Газеты по всей стране, от Fort Worth Star-Telegram до мемфисской Commercial Appeal и The Denver Post, были вынуждены оправдываться перед читателями, которые обвиняли их в том, что те наживаются на чужой смерти, лишают человека достоинства, лезут в частную жизнь, превращают трагедию в подглядывающую порнографию. В большинстве гневных писем говорилось очевидное: мол, кто-то, увидев снимок, должен узнать, кто это. Но даже когда фотография Дрю стала одновременно знаковой и запретной, ее герой остался без имени.
Редактор торонтской Globe and Mail поручил репортеру Питеру Чини разгадать тайну. Чини сперва отчаялся: весь город был заклеен растиражированными в Kinko листовками с лицами пропавших, потерянных, погибших. Потом он взялся за дело и отнес цифровой снимок в мастерскую, где его прояснили и улучшили. И проступили детали: похоже, человек был скорее не черным, а смуглым, вероятно латиноамериканцем. С бородкой. А белая рубашка, полощущаяся поверх черных брюк, оказалась не рубашкой, а чем-то вроде туники, куртки, какую носят работники ресторанов. Windows on the World, ресторан на вершине Северной башни, потерял 11 сентября семьдесят девять сотрудников и девяносто одного гостя. Вероятно, Падающий человек был одним из них. Но кем именно? За ужином Чини проговорил этот вопрос с друзьями, попрощался и пошел через Таймс-сквер. Было за полночь, шел восьмой день после атак. Объявления о пропавших висели повсюду, но Чини смог сосредоточиться на одном, которое будто само попалось ему на глаза: объявление про человека, который работал в Windows кондитером, был одет в белую тунику, носил бородку и был латиноамериканцем. Его звали Норберто Эрнандес. Он жил в Куинсе.
Чини отнес улучшенный отпечаток снимка Ричарда Дрю семье, в первую очередь брату Норберто, Тино, и сестре Милагрос. Те сказали да, это Норберто. Милагрос смотрела кадры с прыгающими людьми тем страшным утром, пока телеканалы не перестали их показывать. Она заметила одного прыгнувшего, отличавшегося грацией падения, похожего на прыгуна в воду с вышки, и решила, что это должен быть ее брат. Теперь она увидела - и узнала. Оставалось подтвердить личность через жену Норберто и трех его дочерей. Те говорить с ним не хотели, тем более что останки Норберто уже нашли и опознали по ДНК - торс, рука. Тогда он пришел на похороны. Принес отпечаток снимка Дрю и показал его Жаклин Эрнандес, старшей из трех дочерей Норберто. Та мельком глянула на снимок, потом на Чини, и велела ему уйти.
Чини запомнил ее слова в гневе и оскорбленном горе: "Это дерьмо - не мой отец".
Сопротивление снимку, снимкам, началось рано, сразу, еще на земле. Мать, шепчущая расстроенному ребенку утешительную ложь: "Может, это просто птицы, милый". Билл Фиэн, второй человек в пожарной охране, гонящийся за зевакой, который наводил видеокамеру на прыгающих, требующий выключить, орущий: "У тебя вообще есть совесть?" - прежде чем погибнуть самому, когда здание рухнуло. В самый фотографируемый и снимаемый день в истории мира снимки прыгающих людей стали единственными, которые по общему согласию сделались табу, единственными, от которых американцы гордились тем, что отводят глаза. По всему миру люди видели человеческий поток, извергающийся с вершины Северной башни, но здесь, в США, мы видели эти кадры, только пока телеканалы не решили не показывать такое мучительное зрелище из уважения к семьям тех, кто так публично умирал. На CNN кадры шли в прямом эфире, пока люди в редакции не поняли, что происходит. Потом, после того, что Уолтер Айзексон, тогдашний глава новостного бюро канала, называет "мучительными обсуждениями" со "специалистом по стандартам", их показывали, только если люди в кадре были размыты и неузнаваемы. А потом не показывали вовсе.
Так и пошло. В фильме "9/11", собранном из видеопленки, снятой французскими братьями Жюлем и Жедеоном Ноде, оставили звуковую выборку гулких грохочущих ударов, с которыми прыгнувшие разбивались, но вырезали самое тревожное в этих звуках: то, как часто они раздавались. В "Руди", телефильме с Джеймсом Вудсом в роли мэра Джулиани, архивные кадры с прыгающими сначала вставили, потом вырезали. В Here Is New York, большой выставке снимков 11 сентября, собранных из работ фотографов-любителей и профессионалов, в разделе "Жертвы" был всего один снимок прыгающих, сделанный с почтительной дистанции. А на сайте Here Is New York к нему приложен такой комментарий посетителя: "Этот снимок заставил меня порадоваться цензуре [sic] в бесконечном навязчивом освещении". Все больше прыгающие - и их снимки - вытеснялись в интернет-подполье, где стали вотчиной шок-сайтов, которые торгуют и фото вскрытия Николь Браун Симпсон, и видеокассетой с казнью Дэниела Перла, и где на них невозможно смотреть без стыда и вины. В нации вуайеристов желание взглянуть в лицо самым тревожным сторонам самого тревожного дня почему-то приписали вуайеризму, будто опыт прыгающих, вместо того чтобы быть центром ужаса, был его обочиной, побочным зрелищем, которое лучше забыть.
Это была не обочина. Две самые уважаемые оценки числа людей, которые разбились, прыгнув вниз, подготовили The New York Times и USA Today. Оценки резко разошлись. Times, признавая осторожность, решила считать только то, что ее репортеры сами увидели на собранных видеозаписях, и пришла к цифре пятьдесят. USA Today, чьи редакторы использовали свидетельства очевидцев и криминалистику вдобавок к видео, пришла к выводу, что прыгнув погибли не меньше двухсот человек, и газета писала, что власти эту цифру не оспаривали. Обе - невыносимые оценки человеческих потерь, но если цифра USA Today верна, то от 7 до 8 процентов всех погибших в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года погибли, выпрыгнув из зданий. А если брать только Северную башню, откуда было подавляющее большинство прыгавших, соотношение ближе к одному из шести.
С самого начала зрелище обреченных людей, прыгающих с верхних этажей Всемирного торгового центра, не поддавалось искуплению.
И все же если позвонить в офис главного судмедэксперта Нью-Йорка, чтобы узнать его собственную оценку числа прыгнувших, в ответ получишь не цифру, а наставление: "Нам не нравится говорить, что они прыгали. Они не прыгали. Никто не прыгал. Их выдавило или вышвырнуло". А если загуглить "сколько прыгнуло 11/9", угодишь в ловушку какого-то блогера под шапкой "Уходите, тут нет никаких прыгунов", где наживкой служит твоя же потребность знать: "У меня в логах переходов минимум три записи, где кто-то гуглит 'сколько людей выпрыгнуло из ВТЦ'. В моем посте про 11 сентября упоминался тот жуткий случай [sic], так что теперь любой извращенец, который это ищет, получит ссылку на мой сайт. Мне противно. Я старался, но не могу найти ни одной причины, зачем кому-то такое знать... Ладно. Если вы за этим и пришли, - вы попались. А теперь уходите".
Эрик Фишль не ушел. Не отвернулся и глаз не отвел. За год до 11 сентября он фотографировал модель, кувыркавшуюся по полу студии. Он думал использовать снимки как основу для скульптуры. Но теперь он потерял друга, который оказался на 106-м этаже Северной башни. И теперь, работая над скульптурой, он хотел выразить крайность своих чувств и создал памятник тому, что называет "крайностью выбора", перед которым стояли прыгнувшие. Девять месяцев он работал над бронзой в человеческий рост с лишним, которую назвал Tumbling Woman ("Крутящаяся женщина"), и, превращая женщину, кувыркающуюся по полу, в женщину, кувыркающуюся сквозь вечность, он сумел переплавить очень местный ужас прыгающих во что-то всеобщее, искупить образ, который многие считали неискупимым. Пожалуй, Tumbling Woman и была тем самым искупительным образом 11 сентября, - но ее не просто встретили в штыки. Ее отвергли. На другой день после того, как Tumbling Woman выставили в нью-йоркском Рокфеллеровском центре, Андреа Пейзер из New York Post разнесла ее в колонке "Позорная арт-атака", где доказывала, что Фишль не имел права обрушивать на скорбящих ньюйоркцев саму квинтэссенцию их горя... где по сути отстаивала право отвести взгляд. Поскольку в основе была модель, катавшаяся по полу, статую прочли как образ удара, как изображение буквального, а не образного насилия.
"Я пытался сказать что-то про то, как мы все себя чувствуем, - говорит Фишль, - а люди решили, что я пытаюсь сказать что-то про то, как чувствуют они, что я пытаюсь отнять у них то, что принадлежит только им. Им казалось, что я пытаюсь что-то сказать про людей, которых они потеряли. 'Этот образ - не мой отец. Вы даже не знаете моего отца. Как вы смеете указывать мне, что я чувствую про своего отца?'". Фишль в итоге извинился: "Мне было стыдно, что я добавил кому-то боли", - но не помогло.
Джерри Спейер, попечитель Музея современного искусства, который управляет Рокфеллеровским центром, закрыл выставку Tumbling Woman через неделю. "Я умолял его не делать этого, - говорит Фишль. - Я думал, если переждать, другие голоса подхватят и победят. Он сказал: 'Ты не понимаешь. Мне угрожают взрывами'. Я сказал: 'Люди, только что потерявшие близких от террористов, никого взрывать не пойдут'. Он сказал: 'Рисковать не могу'".
Фотографии врут. Даже великие. Особенно великие. Падающий человек на снимке Ричарда Дрю летел так, как показано на фотографии, лишь долю секунды, а потом летел дальше. Снимок работает как этюд обреченной вертикали, как фантазия на тему прямых линий, где человек в центре разрезан, как лезвие. По правде же Падающий человек падал ни со стрелковой точностью, ни с грацией олимпийского прыгуна. Он падал как все, как остальные прыгнувшие, - цепляясь за жизнь, которую покидал, то есть падал отчаянно, некрасиво. На знаменитом снимке Дрю его человечность совпадает с линиями зданий. На остальных кадрах серии - одиннадцати неопубликованных - его человечность стоит особняком. Ее не усиливает эстетика, он просто человек, и его человечность, испуганная, а в части кадров горизонтальная, забивает все остальное в кадре.
В полной серии правда подчинена фактам, которые проступают медленно, безжалостно, кадр за кадром. В серии Падающий человек показывает лицо камере в двух кадрах до опубликованного, а после начинается раздевание, почти сдирание кожи, когда сила, рожденная падением, срывает белую куртку с его спины. Факты, которые проступают из всей серии, говорят, что торонтский репортер Питер Чини в своей разгадке опубликованного снимка Дрю кое в чем был прав. У Падающего человека смуглая кожа и бородка. Он, видимо, работник общепита. Он кажется долговязым, длина и узость лица - как у средневекового Христа - возможно, подчеркнуты напором ветра и тягой тяжести. Но утром 11 сентября на работу в Windows on the World пришли семьдесят девять человек, которые в тот день погибли. Еще двадцать один погибший работал на Forte Food, кейтеринговую службу, которая кормила трейдеров Cantor Fitzgerald.
Многие погибшие были латиноамериканцами, или светлокожими черными, или индийцами, или арабами. У многих были короткие темные волосы. У многих были усы и бородки. И для всякого, кто пытается понять, кто Падающий человек, те немногие приметы, что различимы на исходной серии, открывают столько же версий, сколько закрывают. Есть, однако, один решающий факт. Кем бы Падающий человек ни был, под белым верхом на нем была ярко-оранжевая рубашка. Это единственный бесспорный факт, который выявляет грубая сила падения. Никто не знает, задрало ли тунику или рубашку, открытую на спине, ветром, или падение просто рвет белую ткань в клочья. Но оранжевую рубашку видит всякий. Если бы родные увидели эти снимки, они бы разглядели, что на нем оранжевая рубашка. Они могли бы даже вспомнить, была ли у него оранжевая рубашка, был ли он из тех, кто стал бы носить оранжевую рубашку, надел ли он оранжевую рубашку на работу тем утром. Наверняка вспомнили бы. Наверняка кто-то вспомнил бы, в чем он ушел на работу последним утром своей жизни...
Но теперь Падающий человек падает не просто сквозь пустое синее небо. Он падает сквозь огромные пространства памяти и набирает скорость.
Нил Левин, исполнительный директор портовой администрации Нью-Йорка и Нью-Джерси, утром 11 сентября завтракал в Windows on the World, на 106-м этаже Северной башни Всемирного торгового центра. Домой он не вернулся. Его жена Кристи Ферер не говорит ни о каких подробностях его смерти. Она работает у мэра Нью-Йорка Майка Блумберга связной между мэрией и семьями 11 сентября и вложила энергию, поднятую горем, в работу, которая перед первой годовщиной атаки потребовала от нее ходить по телевизионным начальникам и просить не использовать самые тревожные кадры, включая кадры с прыгающими, в мемориальных эфирах. Она близкий друг Эрика Фишля, как был им и ее муж, так что когда художник попросил, она согласилась взглянуть на Tumbling Woman. Та, по ее словам, "ударила под дых", но право создать и выставить ее у Фишля, по ее мнению, было. Теперь она пришла к выводу, что скандал, возможно, во многом был вопросом времени. Может, показывать такое было просто слишком рано. В конце концов, незадолго до гибели мужа она ездила с ним в Освенцим, где выставлены горы отобранных очков и вырванных зубных коронок. "Теперь это показывать можно, - говорит она. - Но это было давно. Тогда такое показывать не могли...".
Вообще-то могли, хотя бы в фотографиях, и снимки, вышедшие из лагерей смерти Европы, считались важнейшим свидетельством, без особой оглядки на чувства тех, кто на них попал, или выживших родных погибших. Их показывали, как показывали фотографии Ричарда Дрю с только что убитым Робертом Кеннеди. Показывали, как показывали фотографии Этель Кеннеди, умоляющей фотографов не снимать. Показывали, как показывали снимок маленькой вьетнамской девочки, бегущей голой после напалмовой атаки. Показывали, как показывали снимок отца Майкла Джаджа, наглядно и безошибочно мертвого, и принимали как своего рода завет. Их показывали, как показывают все, потому что история, как объектив камеры, не различает. Снимки прыгающих отличаются от всех прежних тем, что нас, американцев, просят различать за них. Исторически их отличает то, что мы как патриоты Америки согласились на них не смотреть. Десятки, многие десятки, может, сотни людей погибли, прыгнув из горящего здания, а мы почему-то взяли на себя труд счесть их смерти недостойными свидетельства, потому что почему-то сочли сам акт свидетельства, в этом одном отношении, недостойным нас.
Кэтрин Эрнандес так и не увидела снимок, который репортер принес под мышкой на похороны ее отца. Не увидела и ее мать Эулохия. Увидела ее сестра Жаклин, и ее возмущение позаботилось о том, что репортер ушел - его выставили силой - прежде чем он нанес еще урон. Но снимок преследует Кэтрин, Эулохию и всю семью Эрнандес. Не было ничего важнее для Норберто Эрнандеса, чем семья. Его девиз: "Всегда вместе". Но Эрнандесы больше не вместе. Снимок их расколол. Те, кто знал сразу, что на снимке не Норберто, - его жена и дочери, - отдалились от тех, кто ради репортерского блокнота допускал, что это мог быть он. Пока Норберто был жив, вся большая семья жила в одном квартале в Куинсе. Теперь Эулохия с дочерьми переехала в дом на Лонг-Айленде, потому что Татиана, которой теперь шестнадцать и которая похожа на Норберто Эрнандеса - широкое лицо, темные брови, полные темные губы с тонкой улыбкой, - стала видеть отца в доме и слышать шепотки, что тот умер, выпрыгнув в окно.
Он не мог умереть, выпрыгнув в окно.
По всему миру люди, прочитавшие историю Питера Чини, верят, что Норберто умер, выпрыгнув в окно. Про Норберто, выпрыгивающего в окно, пишут стихи. Эрнандесам звонят с предложениями денег, подаянием или платой за интервью, потому что прочитали про Норберто, выпрыгнувшего в окно. Но он не мог выпрыгнуть в окно, семья знает, потому что он не стал бы прыгать в окно. Не папи. "Он пытался вернуться домой, - говорит Кэтрин однажды утром в гостиной, украшенной в основном фотографиями отца в рамках. - Он пытался вернуться домой к нам и знал, что прыжком в окно не вернется". Она милая смуглая кареглазая девушка двадцати двух лет в футболке, спортивных штанах и сандалиях. Она сидит на диване рядом с матерью, карамельно-смуглой, с медными волосами, туго забранными к затылку, в хлопковом платье в клетку цвета неба. Эулохия половину времени говорит решительным английским, а когда ее начинает злить скорость откровений, льет быструю испанскую речь на ухо дочери, та переводит. "Мама говорит, она знает, что, когда он умирал, он думал о нас. Говорит, она видела, как он думал о нас. Звучит странно, знаю, но она его знала. Они вместе с пятнадцати лет". Норберто Эрнандес, которого знала Эулохия, не остановился бы ни перед дымом, ни перед огнем, лишь бы вернуться домой к ней. Норберто Эрнандес, которого она знала, вытерпел бы любую боль, прежде чем прыгнуть в окно. Когда Норберто Эрнандес, которого она знала, умирал, его глаза были устремлены на то, что он видел сердцем, - на лица жены и дочерей, а не на страшную красоту пустого неба.
Откуда ей знать его так хорошо? "Я его одевала, - говорит Эулохия по-английски, и улыбка появляется у нее на лице одновременно с блестящей пленкой слез. - Каждое утро. То утро помню. На нем было белье Old Navy. Зеленое. Черные носки. Синие штаны: джинсы. Часы Casio. Рубашка Old Navy. Синяя. В клетку". А во что он переоделся после того, как она, как всегда, довезла его до метро и смотрела, как он машет ей и исчезает по лестнице? "В ресторане он переодевался, - говорит Кэтрин, которая работала с отцом в Windows on the World. - Он был кондитером, так что носил белые штаны, поварские, ну знаете, черно-белую клетку. Белую куртку носил. А под ней должен был носить белую футболку". А оранжевая рубашка? "Нет, - говорит Эулохия. - У моего мужа не было оранжевой рубашки".
Но теперь Падающий человек падает не просто сквозь пустое синее небо. Он падает сквозь огромные пространства памяти и набирает скорость.
Есть снимки. Есть снимки Падающего человека в падении. Хотят ли они их видеть? Кэтрин отвечает нет от имени матери: "Маме нельзя смотреть". Но потом выходит на улицу, садится на ступени крыльца и говорит: "Прошу, покажите. Быстрее. Пока мама не вышла". Когда она видит серию из двенадцати кадров, у нее вырывается сдавленный вскрик, зовущий мать, но Эулохия уже стоит у нее за плечом и тянется к снимкам. Она смотрит их один за другим, и лицо ее застывает в торжестве и презрении. "Это не мой муж, - говорит она, возвращая фотографии. - Видите? Только я знаю Норберто". Она снова тянется к снимкам, потом, изучив их, качает головой с яростной окончательностью. "Человек на этом снимке - черный". Она просит копии, чтобы показать тем, кто поверил, что Норберто выпрыгнул в окно, а Кэтрин сидит на ступени, прижав ладонь к сердцу. "Говорили, мой отец попадет в ад, потому что прыгнул, - говорит она. - В интернете. Говорили, моего отца забрали в ад с дьяволом. Не знаю, что бы я делала, окажись это он. Наверное, у меня был бы срыв. Меня нашли бы в психушке...".
Ее мать стоит в дверях, сейчас зайдет обратно в дом. С лица уже сошла воинственная гордость, оно снова стало маской сдержанной, почти тоскливой печали. "Прошу, - говорит она, закрывая дверь в пятне утреннего солнца. - Прошу, обелите имя моего мужа".
В Коннектикуте звонит телефон. Женщина берет трубку. Мужчина на другом конце хочет опознать снимок, вышедший в The New York Times 12 сентября 2001 года. "Опишите, как выглядит снимок", - говорит она. Это знаменитый снимок, говорит мужчина, знаменитый снимок падающего человека. "Это тот, что называется 'Прыжок лебедя' на Rotten.com?" - спрашивает женщина. Может быть, говорит мужчина. "Да, это мог быть мой сын", - говорит женщина.
Она потеряла 11 сентября обоих сыновей. Они вместе работали в Cantor Fitzgerald. Работали в отделе акций. Работали спина к спине. Нет, говорит мужчина в трубку, человек на снимке, видимо, работник общепита. На нем белая куртка. Он вниз головой. "Тогда это не мой сын, - говорит она. - Мой сын был в темной рубашке и брюках хаки".
Она знает, во что он был одет, потому что твердо решила узнать, что случилось с ее сыновьями в тот день, потому что твердо решила смотреть и видеть. Решимости поначалу не было. После 11 сентября она перестала читать газеты, перестала смотреть телевизор. Потом, в новогоднюю ночь, взяла The New York Times и увидела в годовом обзоре снимок сотрудников Cantor Fitzgerald, жмущихся к краю обрыва, в который превратилось умирающее здание. По позе, по осанке одного из них ей показалось, что она узнала повадки сына. Тогда она позвонила фотографу и попросила увеличить и прояснить снимок. Потребовала. И тогда она узнала, или узнала столько, сколько вообще можно узнать. На снимке были оба ее сына. Один стоял в окне, почти браво. Другой сидел внутри. Что было дальше, она может не договаривать.
Фотографии врут. Даже великие. Особенно великие.
"Меня держит то, что оба моих сына были вместе, - говорит она, и мгновенные слезы поднимают ее голос на октаву. - Но иногда я думаю, как долго они знали. Они озадачены, не уверены, испуганы, но когда они узнали? Когда пришел миг, когда они потеряли надежду? Может, это случилось так быстро...".
Мужчина в трубке не спрашивает, думает ли она, что ее сыновья прыгнули. У него не хватает духу, да она и так ответила.
Эрнандесы смотрели на решение прыгнуть как на предательство любви, как на обвинение против Норберто. Женщина из Коннектикута смотрит на решение прыгнуть как на потерю надежды, как на отсутствие, с которым нам, живым, теперь жить. Она выбирает жить с ним, глядя, видя, стараясь узнать, совершая акт частного свидетельства. Она могла бы закрыть глаза. И теперь мужчина в трубке задает вопрос, ради которого звонил: правильно ли она выбрала?
"Я сделала единственный выбор, какой могла, - отвечает женщина. - Я никогда не смогла бы выбрать не знать".
Кэтрин Эрнандес думала, что узнала Падающего человека, как только увидела серию, но имени не назвала. "У него была сестра, которая была с ним тем утром, - сказала она. - И он сказал матери, что позаботится о ней. Он ни за что не оставил бы ее одну, прыгнув". Она сказала, однако, что человек был индийцем, так что нетрудно было понять, что его звали Шон Сингх. Но Шон был слишком мал ростом, чтобы быть Падающим человеком. Он был гладко выбрит. Он работал в Windows on the World в отделе аудиовизуального оборудования, так что, видимо, был бы в рубашке с галстуком, а не в белом поварском кителе. Никто из бывших сотрудников Windows, с кем говорили, не считает, что Падающий человек хоть сколько-то похож на Шона Сингха.
К тому же у него была сестра. Он ни за что не оставил бы ее одну.
Один менеджер Windows раз глянул на снимки и сказал, что Падающий человек - Уайлдер Гомес. А через несколько дней изучил их внимательно и передумал. Не те волосы. Не та одежда. Не то телосложение. То же было с Чарли Мауро. То же с Джуниором Хименесом. Джуниор работал на кухне и был бы в клетчатых штанах. Чарли работал в закупках, и белой куртке у него было взяться неоткуда. К тому же Чарли был очень крупным мужчиной. Падающий человек на опубликованном снимке Ричарда Дрю выглядит довольно плотным, а на остальных кадрах серии почти вытянутым.
Остальных кухонных работников, как и Норберто Эрнандеса, отмели по одежде. Банкетные официанты могли носить белое с черным, но никто не вспомнил ни одного банкетного официанта, похожего на Падающего человека.
Forte Food была второй компанией общепита, потерявшей людей 11 сентября 2001 года. Но все ее работники-мужчины трудились на кухне, то есть носили либо клетчатые, либо белые штаны. И никому не разрешили бы надеть оранжевую рубашку под белый служебный китель.
Но кое-кто, кто раньше работал на Forte, помнит парня, который заходил и забирал еду для начальства Cantor. Черный. Высокий, с усами и бородкой. Ходил в расстегнутом поварском кителе, а под ним яркая рубашка.
В Cantor никого похожего не помнят.
Конечно, единственный способ узнать, кто Падающий человек, - звонить семьям всех, кто им может быть, и спрашивать, что они знают о последнем дне сына, мужа, отца на земле. Спрашивать, ушел ли он на работу в оранжевой рубашке.
Но стоит ли делать эти звонки? Стоит ли задавать эти вопросы? Не нагромоздят ли они боль на уже страдающих? Не сочтут ли это оскорблением памяти мертвых, как семья Эрнандес сочла намек, что Норберто Эрнандес - Падающий человек? Или это сочтут шагами к искупительному свидетельству?
"Я сделала единственный выбор, какой могла. Я никогда не смогла бы выбрать не знать".
Джонатан Брайли работал в Windows on the World. Некоторые его коллеги, увидев фотографии Ричарда Дрю, решили, что Падающим человеком может быть он. Он был светлокожим черным. Ростом за шесть футов пять дюймов (около 196 см). Сорок три года. Усы с бородкой и короткая стрижка. Жену звали Хиллари.
Отец Джонатана Брайли - проповедник, человек, всю жизнь посвятивший служению Господу. После 11 сентября он собрал семью, чтобы просить Бога сказать ему, где его сын. Нет, он требовал. Он сказал такими словами: "Господи, я требую знать, где мой сын". Три часа подряд он молился своим глубоким голосом, пока не потратил всю благодать, накопленную за жизнь, на настойчивость своей мольбы.
На другой день позвонили из ФБР. Они нашли тело его сына. Оно, чудом, было целым.
Младший сын проповедника, Тимоти, поехал опознавать брата. Он узнал его по обуви: на нем были черные высокие кроссовки. Тимоти снял один, забрал домой и положил в гараж как своего рода мемориал.
Тимоти знал все про Падающего человека. Он коп в Маунт-Верноне, штат Нью-Йорк, и в неделю после гибели брата кто-то оставил в раздевалке раскрытую газету за 12 сентября. Он увидел снимок Падающего человека и в гневе отказался смотреть на него снова. Но выбросить не смог. Вместо этого он засунул газету на дно шкафчика, где она, как черный ботинок в его гараже, осталась навсегда.
Сестра Джонатана Гвендолин тоже знала про Падающего человека. Она увидела снимок в день публикации. Она знала, что у Джонатана астма и в дыму и жаре тот сделал бы что угодно, лишь бы дышать...
Оба, Тимоти и Гвендолин, знали, в чем Джонатан обычно ходил на работу. Он носил белую рубашку и черные брюки с черными высокими кроссовками. Тимоти знал и то, что Джонатан иногда надевал под рубашку: оранжевую футболку. Джонатан носил эту оранжевую футболку всюду. Носил ее все время. Так часто, что Тимоти над ним подшучивал: когда ты избавишься от этой оранжевой футболки, Слим?
Но когда Тимоти опознавал тело брата, ни один предмет одежды было не узнать, кроме черных ботинок. А когда Джонатан уходил на работу утром 11 сентября 2001 года, он вышел рано и поцеловал жену на прощание, пока та еще спала. Она так и не увидела, во что он был одет. Узнав, что он погиб, она упаковала его одежду и так и не проверила, каких именно вещей не хватает.
Джонатан Брайли - Падающий человек? Может быть. Но может, он прыгнул из окна не как предатель любви и не потому, что потерял надежду. Может, он прыгнул, чтобы исполнить условия чуда. Может, он прыгнул, чтобы вернуться домой к семье. А может, он не прыгал вовсе, потому что в руки Бога прыгнуть нельзя.
Нет. Туда можно только упасть.
Да, Джонатан Брайли может быть Падающим человеком. Но единственная уверенность у нас та же, что в начале: в 9:41 и пятнадцать секунд утра 11 сентября 2001 года фотограф по имени Ричард Дрю снял человека, падающего сквозь небо, падающего сквозь время так же, как сквозь пространство. Снимок обошел весь мир, а потом исчез, будто мы сами того пожелали. Одна из самых знаменитых фотографий в истории человечества стала безымянной могилой, а человек, погребенный в ее рамке, Падающий человек, стал Неизвестным солдатом войны, конца которой мы еще не увидели. Фотография Ричарда Дрю - все, что мы о нем знаем, и все же все, что мы о нем знаем, становится мерой того, что мы знаем о себе. Снимок - его кенотаф, и, как памятники памяти неизвестных солдат повсюду, он просит нас смотреть на него и сделать одно простое признание.
Что мы знали, кто такой Падающий человек, с самого начала.
