Ночь над полем лежала тяжёлым саваном. Луна висела над горизонтом, тонкая, как трещина в стекле, почти не давая света, лишь холодное ощущение присутствия. Воздух застыл. Ни один лист не шелохнулся. Даже ветер, казалось, затаился где-то за дальними перелесками, не решаясь вмешиваться в тишину, предвещающую грозу неба и стали.
На вершине холма стоял человек. Он был один. Капитан Андрей Оболенский.
Он глядел вниз, туда, где на рассвете начнётся бой. Густой туман стелился над равниной, скрывая очертания траншей и пушек, замирая над местом, которое утром перестанет быть просто землёй и станет чем-то другим: памятью, костницей, безмолвной воронкой человеческой боли.
— Бородино... — выдохнул он, почти не шевеля губами. Он знал, как называлась эта точка на карте, но здесь, сейчас, названия теряли смысл. Это было поле, только поле.
Сапоги скрипели на промёрзшей земле. Вчерашний дождь впитался в почву, но не исчез — он жил в грязи, что липла к подошвам, и скоро смешается с кровью.
— Господи... — прошептал он, не глядя в небо. — Если Ты есть молчи, потому что если скажешь, хоть слово, я не смогу... убивать.
За спиной раздались лёгкие, но уверенные шаги. Обернувшись, Андрей увидел молодого адъютанта. Лицо у парня было бледное, глаза полны тревоги.
— Капитан, генерал просил вас на совещание.
— Позже. Скажи ему... я молюсь.
Юнец растерянно замер, потом отступил, не осмелившись спорить. Он был слишком молод, чтобы возражать, и достаточно умен, чтобы понять сейчас не время.
Андрей вновь остался один. Впереди, как на ладони, лежало молчаливое поле. Завтра оно заговорит. Завтра всё изменится. И никто уже не вспомнит, как выглядела эта ночь.
Он спустился с холма медленно, будто каждый шаг приближал его к бездне. В лагере дымились костры. Кто-то спал прямо на земле, укрывшись шинелью. Другие сидели, обняв колени, будто пытаясь спрятаться внутри самих себя. Один из гусар читал вслух письмо. Второй точил, прищурившись, штык. Кто-то тихо смеялся, нервно, с надломом. Кто-то плакал. В основном все молчали. Молчание было крепче приказов, оно объединяло.
Андрей проходил мимо, не обращая внимания. Его не узнавали. Он не носил орденов. Не надевал знаков отличия. Только шрам на шее говорил, что он не новичок. Французский шрам, старый, затянувшийся. Ему было двадцать семь, но чувствовал он себя древним, как сама земля, как летопись, забытая в монастырской библиотеке.
Он присел у одного из костров. Взял ломоть чёрствого хлеба, но не ел. Он ждал, не сигнала, не приказа. Он ждал себя. Того, кто завтра встанет и будет убивать. Нужно было настроиться, выжить из себя все человеческое, стать убийцей. Нельзя идти в бой мягким и человечным. Это прямой путь к гибели.
Он ещё не знал, что в конце дня будет держать на руках женщину, француженку, чьё лицо навсегда врежется в его память. Это был вечер перед концом света. Только никто ещё не знал, что выжить значит не просто остаться в живых, а остаться человеком.
Утро началось с грохота. Сперва взорвалось небо. Пушки рвали воздух, будто кто-то вскрывал грудную клетку гиганта. Потом закричали люди. Это был крик, в котором не было слов. Только страх, ярость и что-то животное. И, наконец, вся земля под ногами задрожала.
Андрей не услышал приказа. Он только почувствовал движение. Он шёл в гуще толпы с саблей в руке, с криком, который не был его голосом. Он рождался где-то глубже. Андрей был готов убивать. Теперь он был разящим орудием своей страны. Они пришли на его землю, и останутся лежать в ней. Они решили, что имеют право топтать ее своими сапогами, значит, они лягут в эту землю сегодня. Так было всегда, никто не смеет приходить на русскую землю с мечом безнаказанно. Это значит, всех их ждала смерть, а русских воинов ждет слава в веках.
Русские надвигались на батарею. Французская линия. Это был самоубийственный натиск, но обратного пути не было. Слова назад не существовало для русского солдата.
Андрей заметил, как лейтенант Левицкий споткнулся, упал. Француз метнулся вперёд, штык навис. Андрей прыгнул. Сабля хлестнула вниз. Кровь ударила в лицо. Штык не успел достичь цели, а сабля рассекла француза.
— Спасибо, капитан... — выдохнул Левицкий.
— В следующий раз падай раньше, — сказал Андрей и пошёл дальше.
Выстрел. Еще один. Слева что-то просвистело. Тело Левицкого дёрнулось и рухнуло в грязь. Без звука.
Андрей не окликнул, не остановился надолго. Только на мгновение сбавил шаг, потом шаг, ещё шаг. Он шел вперёд, ведя за собой солдат. Он шел к победе. У него не было времени.
***
К полудню у него не осталось ни мыслей, ни боли. Он был внутри боя, без координат, без времени.
Когда французы начали отступать, он оказался один. Стоял посреди разрушенной мельницы. Вокруг лежали тела, клубился дым, все было в крови. В одной руке окровавленная сабля, в другой пистолет. Сам Андрей был с ног до головы залит кровью. Он не чувствовал ран. Адреналин боя двигал им. Он рассматривал тела: кого-то добить, кого-то взять в плен. Это война, здесь нет места иному. Его подчиненных было не видно из-за тумана.
И вдруг рядом движение. Между мёртвыми что-то зашевелилось. Он поднял пистолет.
Из груды тел приподнялась фигура. Это была женщина, одетая в шинель, но без оружия. С поднятыми руками. Лицо скрывал платок. Но глаза... глаза были серыми. Глубокими и живыми.
— Я не стреляю... — прошептала она по-французски. — Я... спасаю.
— Кто ты? Что ты здесь делаешь?
— Я Жюли. Я переводчица и медик.
— У тебя есть нож? Пистолет? Оружие?
Она вынула лезвие, скальпель и медленно положила его на землю.
— Я не враг. Я просто случайно выжила после обстрела. Меня ударило о землю, и я потеряла сознание.
Он смотрел на нее строго, в любой момент, ожидая нападения с ее стороны. Да, на войне даже женщина, может легко перерезать тебе горло или воткнуть в тебя нож.
— Вставай, - приказал он ей безапелляционным тоном.
Она поднялась, но больше не двигалась. Она только глядела на него широко открытыми глазами.
— Потому что я тоже только что... выжил и я по горло сыт крови на сегодня. Хватит жертв.
***
Тропа шла сквозь выжженный лес, как глубокий шрам. Ветви деревьев висели обугленными пальцами, не касаясь земли. Из-под коры тянулся запах гари и разложения, в нём смешивались дым, смерть и что-то ещё… древнее.
Андрей шёл первым, рука лежала на рукояти сабли, взгляд скользил по теням. Его шаги были тихими, как у охотника. Жюли двигалась позади, почти беззвучно. Только иногда ветка хрустела под ногой, и её глаза метались по сторонам. Она уже знала, что тишина может кричать громче пушки, поэтому она прислушивалась после каждого хруста, ожидая выстрела.
— Куда мы идём? — спросила она на ломаном русском, цепляясь за слова, будто это были ступени в бурном потоке.
— Подальше от армии, — ответил он, не оборачиваясь, — Пока еще ты жива, и пока я еще не предатель. У нас есть шанс выбраться отсюда.
Он задержал на ней взгляд на мгновение.
— Потом посмотрим, кто нас найдёт первым: мои… или твои.
Она кивнула и пошла дальше. Без возражений.
Спустя час они вышли на край поля. Оно было серым, обугленным, как пепел после кремации. У деревьев что-то шевельнулось. Андрей поднёс руку к сабле.
— Там кто-то есть, — сказал он.
Они приблизились. Осторожно, как по минному полю. За поваленной телегой лежали трое. Двое — с ранами, и один — без сознания.
— Французы? — спросила Жюли.
Андрей опустился на корточки, вглядываясь.
— Нет. Наши. Это артиллерийский обоз.
Один из них открыл глаза.
Андрей, молча, снял флягу с пояса, подал.
— Разбили обоз. Мы отбивались, но остались. Сил нет идти дальше. Думали… никто не придёт.
Жюли уже склонилась над другим. Она действовала быстро и опытно. Она открыла рану.
— Срочно жгут. Перелом. Если не остановить кровь, он потеряет ногу.
Андрей взглянул. Он не спрашивал, откуда она знает. Просто снял ремень, протянул ей.
Они работали, как одно целое. Без слов, без споров. Только движения и действие. Мальчишка, третий, совсем юный, смотрел на них, не мигая. Его лицо было замаранным, но в глазах жила надежда.
— Мы выживем, месье?.. — спросил он по-французски.
Жюли улыбнулась. Легко и тепло.
— Конечно. Вы уже выжили. Осталось только... остаться собой.
К вечеру они устроили временное укрытие. Жюли разожгла огонь, не слишком яркий, но живой и теплый. Андрей нашёл сухие ветви, перетащил их. Уложил раненых рядом.
— Они не доживут до утра, — сказал он.
— Но они уже дожили до вечера, значит, шансы есть — ответила она.
Он посмотрел на неё. В этот миг в ней не было врага. Ни формы, ни национальности. Только — руки, те, что спасают.
— Потому что если я не помогу им, то мне нечем будет помочь себе.
Когда ночь опустилась вновь, Андрей сидел у костра, поджав колени к груди. Жюли напротив. Её руки были чёрные от сажи и крови, но двигались легко и быстро, как у скрипачки.
Один из раненых бредил. Жюли подошла, поправила повязку, шепнула что-то по-французски. Голос у неё был мягкий, как вечерняя молитва.
— Ты всё ещё говоришь с ними, — заметил Андрей.
— Неважно. Я говорю не для них. Для себя. Мне так спокойнее за них.
— Ты думаешь, мы выживем?
— Я не знаю, кто я без войны, но я устал. Я больше не хочу воевать.
Она присела медленно ближе.
— А я не знаю, кто я, если снова придётся выбирать, кого лечить.
— Каждый день. Иногда по лицу, иногда по тому, как держат оружие, но чаще по взгляду. Всем помочь я не могу, поэтому приходится выбирать.
Жюли положила руку рядом, не касаясь его, просто рядом.
— Если ты уйдёшь завтра, я пойму, — сказала она. — Ты из тех, кто всегда идет вперед. Вам нужны победы. Ты офицер.
— Скорее я из тех, кто боится привязаться. Все мои близкие погибли в этой войне, будь она проклята.
— Это одно и то же.
— Но я останусь. Пока ты можешь смотреть мне в глаза и не бояться, что я увижу кто ты.
Он посмотрел на неё. Долго и внимательно, и не отвёл взгляда.
— Ты очень странная. Ты или хочешь обмануть меня, своими умными речами, или же ты действительно настолько умна. И то и другое меня настораживает, но ты права, пока нам лучше быть вдвоем, а там дальше «кривая дорога выведет сама». Это из русской поговорки.
Позднее, в ту ночь, один из раненых умер. Тот, кого Жюли звала «маленький». Она не плакала. Только закрыла ему глаза. Андрей стоял в стороне и молчал. Это была другая смерть, к которой он не привык. В бою смерть была скорой, смерть от ран была страшней и мучительней.
— Помоги мне. Мы должны похоронить его.
— Сейчас. Потому что мы не можем дожидаться утра. Другие раненые не должны его видеть таким.
Они копали землю между корнями руками и штыками. Земля была податливая, работа шла быстро. Не было разговор. Они, просто молча, копали яму, а затем также, молча, похоронили его.
Утро ещё не наступило. Война ещё не закончилась. Они ещё не знали, кто друг, кто враг, но в этот вечер в грязи, в тишине, среди крови, два человека впервые не чувствовали себя одинокими. Их что-то объединило в эту ночь, но они пока не знали этого то.
Они закончили хоронить мальчишку, когда первые багровые отблески рассвета только начали пробиваться сквозь дымчатую пелену леса. Земля, ещё влажная от вчерашнего дождя, неохотно принимала тело. Глина цеплялась за ладони, будто не хотела отпускать.
Андрей вытер руки о колени и сел у костра. Жюли присела рядом.
— Он был слишком молод, — сказала она тихо, — и всё же умер, как старик: без крика, без просьб. Он был очень сильный духом. Это страшно когда умирают молодые. Так не должно быть.
— Он был солдатом, — отозвался Андрей. — А это значит, что смерть пришла к нему не внезапно. Он был готов к ней, ожидал. Это правильно. Он умер как воин, значит, попадет в рай. Все воины попадают в рай. У вас у католиков разве не так?
Жюли поправила платок, завязала волосы, испачканные пеплом. В её жестах была усталость, но не сломленность.
— Никогда нельзя быть готовым к смерти. Смерть это всегда страшно. Мы должны решать, что делать дальше.
— Не знаю. У нас два раненых. Один в лихорадке, другой без сознания. Мы не уйдём далеко.
— Тогда останемся, хотя бы до вечера. Или до тех пор, пока кто-то нас не найдёт выход.
Их разговор оборвал треск веток. Он был не резкий, но слишком чёткий для случайного звука. Андрей вскочил. Жюли замерла. Андрей протянул ей старый французский пистолет.
— Стреляй, если будет нужно.
— Нет времени. Сначала смотри в глаза, потом стреляй. Ты поймешь по глазам, что делать.
Он вышел вперёд. Шаг за шагом. Между деревьев мелькнули силуэты, не один, а сразу несколько. Андрей поднял саблю, но не рванулся. Он знал, любой внезапный жест может решить не только его судьбу, слишком много жизней сейчас зависело от него.
— Кто идёт?! — крикнул он.
Его окрик повис в тишине, потом он услышал мужской хриплый голос.
— Своих ищем. Артиллерия. Выжившие есть? Вы откуда?
Андрей медленно опустил оружие.
— Здесь двое. Живы. Ещё одна... француженка. Медик. Безоружна.
С тени вышел мужчина. Это был грязный, хромающий солдат, с обмотанным плечом. За ним вышили ещё двое. Один держал винтовку, но не направлял в сторону Андрея.
— Я узнал вас. Вас ищут в корпусе. Вас считали погибшим.
Андрей отступил и пропустил их к костру. Солдаты, не глядя на Жюли, сразу бросились к раненым.
— Этот — мой, — сказала она и склонилась над первым.
Один из солдат, молодой, с русыми усами, смотрел на неё с подозрением.
— Молчи, — сказал Андрей.
— Тогда она очень плохой шпион, если спасла двух наших.
Юноша опустил глаза и больше не спорил.
Днём лес стал светлее, но не теплее. Ветер проснулся и шевелил листья. Жюли сидела рядом с бессознательным солдатом. Его пульс был слабым. Она смочила его губы.
Андрей наблюдал за ней издалека. Один из прибывших разогревал кашу, другой проверял амуницию.
— Вы останетесь с нами до вечера? — спросил Андрей командира группы.
— У меня нет такого приказа, господин капитан. Мы возвращаемся в корпус. Этих берём с собой. А вас…, а вас господин капитан ждут у ставки.
Андрей посмотрел в сторону Жюли.
— У меня здесь есть еще дело.
— Люди, которых никто не считает.
Мужчина замолчал, потом кивнул.
— Хорошо. Мы скажем, что вы..., что мы…, что мы вас не видели.
Когда отряд ушёл, Андрей подошёл к Жюли. Она не подняла глаз, только сказала:
Он не сразу ответил. Андрей присел к костру.
— Я не знаю, как объяснить это по-французски.
— Я не оставляю тех, кто делает выбор в пользу жизни. Ты спасаешь людей, ты олицетворение жизни. Все что я делал до этого, несло лишь смерть. Я наблюдал за тобой, искренне стал завидовать. Ты лечишь, ты приносишь облегчение, а я так не могу. Если я уйду, ты пропадешь здесь одна, а я не могу себе этого позволить. Слишком много я сделал во имя смерти, теперь хочу сделать хоть что-то во имя жизни.
Жюли повернулась к Андрею. Лицо её было уставшим, но чистым. В её взгляде не было ни благодарности, ни долга, только понимание.
— Мы останемся здесь до ночи, — сказал он. — Укрепим укрытие, а потом решим что делать.
Вечером, когда солнце садилось за изломанные вершины деревьев, они вместе переносили уцелевших ближе к ручью. Жюли шептала что-то, может быть молитву, или это были просто слова. Она делала это не для них, а для себя. Она бодрилась, как могла
Андрей чувствовал, что в ней нет героя, но есть стойкость, такая стойкость, что ему самому становилось стыдно.
— Если завтра придут французы, — спросила она, — ты станешь стрелять в них?
Он не ответил. Она кивнула.
— Тогда я продолжу лечить всех. Обе стороны, потому что у боли нет формы и флага.
Ночь падала вновь. И в темноте было меньше страха, потому что в этот раз они ждали её вместе.
Лес опустел. Только ветер шелестел где-то высоко, среди обугленных верхушек, будто рассказывал о том, что видел с утра. Внизу, среди корней, между сломанной телегой и раненым тылом войны, стоял костёр.
Андрей сидел у огня, обняв колени. На его плечах лежала старая шинель, выцветшая, как и он сам. Жюли сидела напротив. Она выжимала бинт, промывала руки. Кровь впиталась под ногти. Очищение было ритуалом, не гигиеной.
— Сегодня было меньше крика, — заметила она, не поднимая глаз.
— Значит, меньше боли вокруг?
— Нет. Значит те, кто остались, уже не кричат. Они умерли. После битвы люди постепенно умирают, находят покой.
Стояла тишина, только треск веток в огне.
— Ты часто видела смерть? — спросил он.
— Часто. Раньше даже считала, тех, кого не смогла спасти, теперь различаю лишь лица. Иногда они возвращаются ко мне во сне. Я разговариваю с ними. Кто-то благодарит, кто-то ругает за то, что не спасла, кто-то рассказывает о своей жизни.
— Да. Правда, иногда, когда я смотрю на живых, я могу увидеть в каждом кусок ушедшего. Один похож на другого: нос, овал лица, глаза.
— Я больше помню тех, кого не успел спасти.
— Не всегда. Иногда я просто смотрел, или приказывал идти. Они гибли. Я посылал их на смерть. Я виноват в их смерти. Я понимал, что шансы 50 на 50, но я все равно вел их на смерть. А все ради чего? Ради того чтобы начальство меня похвалило? Ради наград? Я думал, что я делаю это, защищая свою родину. Но разве можно защищать родину, направляя на верную смерть ее сынов? Нет, я понимаю, что мы солдаты, офицеры, мы должны защищать свою страну, но почему мы должны гибнуть? Русские, французы, поляки, шведы. Это не зависит от национальностей. Люди не должны воевать. Люди не должны умирать в боях. Каждый убитый на поле боя чей-то сын, чей-то муж, чей-то дед. Они жили не для того чтобы умереть здесь, на этом поле, в этих лесах. Они должны жить. Нельзя допускать войн. Люди должны договариваться, учиться разговаривать, а не убивать свой народ.
— Ты правильно говоришь, но что теперь? Ты решил, что дальше?
— Теперь я стою между, на перепутье.
Жюли встала, подошла ближе, и опустилась рядом.
— Можно? — спросила она, указывая на пространство между его руками.
Он кивнул. Она села рядом. У костра стало теснее, но не жарче, просто они стали чуть ближе.
— Ты не боишься меня? — спросил он.
— Потому что бояться тебя значит не верить в человека, который рядом. А я… пока ещё верю. Ты спасаешь жизни. Ты спас меня, спас двух русских, спас этого мальчика. Я хочу быть с тобой.
Он посмотрел на её профиль. Свет от пламени танцевал на щеке. В глазах не было усталости, только ровный, спокойный свет. Как у тех, кто прошёл много, но не стал камнем, сохранив огонь в душе.
— Я не знаю, что будет завтра, — тихо сказал он.
— Я тоже, но знаю, что сегодня ты остался со мной, а это для меня много значит.
Она медленно кивнула, будто в подтверждение клятвы.
Вдали завыл одинокий волк. Жюли прислонилась плечом к его руке. Андрей не пошевелился.
— Я привыкла спать настороженно, — сказала она. — Полгода под пушками, любого научат спать отрывками, всегда в полсилы.
— Сейчас… я хочу попробовать уснуть. Не из страха, а потому что рядом тот, кто не даст умереть. Я верю тебе.
— Я не обещаю, но я постараюсь.
Она закрыла глаза. Голова легла ему на плечо. Он сидел, не двигаясь, смотрел в огонь. Впервые за многие ночи он не чувствовал, что должен быть готов к выстрелу, только к тишине и теплу.
Её дыхание было ровным. И вдруг Андрей понял, она уснула. Без тревоги. Без оружия под рукой.
Он не пошевелился. Андрей даже не дышал громко. Он понял, зачем остался с ней. Он просто остался, чтобы быть.
В полночь раненый застонал. Андрей аккуратно уложил Жюли на брезент и подошёл к нему, проверил. У раненого спадал жар.
Андрей вернулся к костру, сел рядом, и стал наблюдать за ней. В её сне не было боли. Только лицо женщины, которая устала, но не сдалась.
— Спасибо, — прошептал он, не зная, слышит ли она.
Когда он лег рядом, не прикасаясь, но слыша её дыхание, ему показалось, что эта ночь самая тёплая за всю войну. И не потому, что не стреляли, а потому что рядом был кто-то, ради кого он не хотел возвращаться назад в ту сторону, где снова начиналась армия, где снова грохотали пушки, и кровь лилась рекой, где снова гибли люди.
Рассвет пришёл без предупреждения. Свет скользнул по телам, по лицам спящих, по веткам, что к ночи казались щитами, а к утру стали клеткой. Пламя костра дотлело, оставив тёплую золу.
Андрей не спал. Он сидел, прислонившись к дереву, рядом с Жюли. Следил за её дыханием, за каждым звуком леса. В какой-то момент ему показалось, что он слышит пульс земли.
Он знал, этот мир не прощает пауз. И если ночь дала передышку, утро заберёт все с процентами.
Шаги он услышал ещё до того, как птицы начали петь. Было далеко. Неуверенные, но ритмичные, тяжёлые и организованные шаги.
Это был французский патруль.
Он осторожно встал, чтобы не разбудить Жюли. Схватил саблю, но не вытащил. Андрей посмотрел на костёр, на спящих раненых, потом на неё.
Она открыла глаза сама, словно почувствовала перемену в воздухе.
— Идут. Французы. Пять-шесть человек.
Жюли села, затем встала на колени.
Он не ответил сразу, смотрел туда, откуда должен был появиться патруль.
— Они могут быть солдатами, а могут быть палачами. Я не знаю, как они себя поведут, увидев нас здесь.
— Всё равно. Я не бегу, не буду прятаться. Я останусь с тобой.
Андрей стиснул зубы. Он не боялся за себя, он боялся за неё. Это было странно. Он знал ее всего ничего, но это было истинное сильное чувство, не сравнимое с тем что он испытывал раньше. Все эти краткосрочные интриги с глупыми девицами, не понимающими, что такое «жизнь» и «смерть», не стояли рядом с тем, что он чувствовал сейчас к Жюли.
— Тогда — встань за мной, — сказал Оболенский, — Ни слова, пока не спросят. Не защищайся, не оправдывайся.
Раненые всё ещё спали. Один стонал во сне, другой тихо дышал.
Шаги становились ближе. Андрей вышел вперёд. Встал посреди просеки.
Вскоре из-за деревьев показались первые силуэты. Шесть человек. Все форме. Один с повязкой на глазу, второй с мушкетом на плече. Командир шёл первым. Французы остановились, оценили обстановку. Их оружие было опущено, но напряжение чувствовалось в каждом движении.
— Bonjour, capitaine, — сказал командир. Его голос был хриплым, но не враждебным. — Хорошая битва не правда ли?
— Хорошая битва, эта битва, которую можно избежать. То, что произошло, больше похоже на бойню.
— Да уж. Хорошего мало. Много хороших людей погибло. Вы с ранеными, французы?
— Да. Двое. Остались после боя.
Француз шагнул ближе. Посмотрел за плечо Андрея. Увидел костёр. Увидел Жюли.
Молчание. Андрей сделал шаг вперёд.
— Она не боец, не разведчик. Она медик. Была с ними, когда мы встретились.
Командир приблизился, и долго смотрел, потом медленно кивнул.
— Я её знаю. Мадемуазель Ларош. Переводчица. Она была при штабе Массена.
Жюли встала и посмотрела офицеру прямо в глаза.
— Я больше не при штабе. Я просто спасала солдат.
Француз посмотрел на Андрея.
— Нет. Я знал, что она не враг. Этого достаточно.
— Война закончится рано или поздно, но не сейчас. И вы, капитан, уже сделали свой выбор. Пусть он будет вашим.
Он повернулся к своим, сказал что-то быстро, по-французски и те развернулись.
Перед уходом командир бросил:
— Мы не видели вас. И вы не видели нас. Удачи капитан!
Когда они исчезли, Жюли подошла.
— Почему ты… сказал это? Что я не враг.
— Потому что так было. И потому что если бы ты была врагом, я бы уже умер.
Она кивнула медленно и серьёзно.
— Теперь ты здесь, не как пленный, не как гость, просто ты рядом со мной как друг.
— Я думала, что больше не встречу человека, который будет молчать вместо приговора.
— Я тоже не верил, что можно говорить без оружия.
Позже, когда солнце поднималось над дымящимся лесом, Андрей поднёс флягу к её губам. Жюли выпила. Потом тихо сказала:
— У тебя будет выбор, вернуться или остаться.
Он посмотрел в небо. Это был взгляд не в поисках Бога, а просто туда, где ещё было место для будущего.
— Я не вернусь туда, где каждый шаг присяга. Я останусь там, где каждый шаг за жизнь.
Жюли взяла его руку. Это был жест не как обещание чего-то, но как согласие быть рядом.
И в этот рассвет на пепле, на границе между битвой и человеком, они впервые не чувствовали, что кто-то победил. Они просто выжили, и выбрали быть живыми.
Пепел и Слава. Глеб Дибернин.
