Здравствуйте, это мой первый пост здесь 😀 и хочу посвятить его моей маме, а точнее ее работе. Миниатюрой она начала заниматься примерно 2.5 года назад, увидела на Али румбоксы и началось, сначала собирала их внося изменения, а потом сделала свой маленький проект. Все люстры горят🌞Размер домика можно оценить по рамке, на которой он стоит, она А5 размера

Передо мной фотография: летний лес, тишина, под большим деревом молодой, красивый солдат. До боли знакомые и родные черты, моя улыбка…Он совсем молоденький, он даже младше моего сына, а тихий лес – это видимость: там, за снимком, война…Война…война. Это слово для нас, не знавших её, ассоциируется с чем-то ужасным, и мне становится не по себе.

Этот красивый юноша – мой отец Зуев Трофим Иннокентьевич. Папа воевал с первых дней военного лихолетья, был водителем, стрелком-радистом, освобождал Европу от фашистского ига, ранен, контужен. Для него война закончилась в 1946 году в Польше, уже после Берлина.

Он не любил говорить о войне. Видимо, эта тема была для него невыносимой. Говорят, годы лечат, но, тем не менее, в его глазах всегда стояли слёзы, когда поднимали бокалы, не чокаясь, за погибших.

«Какие парни были, дочка, какие парни…»- тихо говорил папа.

Я очень любила своего отца, а еще больше – уважала за то, что он всегда был для нас, троих его детей, непререкаемым авторитетом. Он всегда много работал: осваивал целину, добывал уголь, руду и всегда был лучшим. Правда орденов за труд так и не получил, потому что, как настоящий коммунист, не выносил несправедливости и лжи, на все имел свое мнение и говорил его вслух, а этого, как правило, многие не любят.

Я храню его партбилет и думаю о том, что с нынешними своими однопартийцами отец никогда не встал бы в строй: прежде чем хаять власть в России – сделай что-нибудь стоящее сам…

А мы любили его и без наград за все: за то, что работал честно, много, обеспечивая семье достаточную по тем меркам жизнь, за то, что мы - его дети, никогда не видели скандалов, пьяных драк, за то, что мамулечку нашу, освободившуюся из фашистского плена, окружил любовью и заботой, любил, как мог и умел. Может быть, как-то неуклюже это проявлялось: время было такое, не до сантиментов.

Мой отец – муж, хозяин в доме, опора наша на всю оставшуюся жизнь даже уже и без него. Человек, который вознес нашу маму на недосягаемый пьедестал своим отношением к женщине, научил любить, работать, жить по совести, чувствуя и сопереживая чужую боль.

Великая Слава и вечная память тем, кто как мой отец, бился с врагом на фронте, кто воевал в партизанских отрядах, кто как моя мамочка, страдал в фашистском плену.

Светом скорби нашей пусть озарятся имена павших воинов и ушедших уже в мирное время ветеранов.

Светлая память, самые лучшие из родителей, светлая память, люблю, никогда не забуду.

Вы вечно будете жить в своих внуках и правнуках.

Это было так неожиданно и так страшно в такое чистое и спокойное зимнее утро: мама, никогда не плакавшая, закричала вдруг и забилась в истерике: "Георгия убили! Он умер, умер! Георгий погиб!"

К тому времени мы остались уже одни. Отец, получивший ещё до войны десять лет по 58-й - жив ли был? Альберта, в самом конце оккупации, поскольку ему уже исполнилось четырнадцать, угнали в Германию. Старшие сёстры, работавшие на оборонку, жили в Арбуме. Я, самая младшая, до подмышки маме - росточком полтора метра, не достававшая в свои десять лет, насмерть перепуганная, помчалась к тётке, жившей по-соседству.

Котова деловито запрягла лошадь, с товаркой своей скрутила маму в шубу и, сказав мне: "К бабке надо везти", умчала на санях в деревню куда-то за Комаричи.

Приехали они уже поздно вечером. Мама была тиха и молчалива. Бабы ещё посидели с ней, поотпаивали водой.

"Все твои живы. Все твои вернутся. Мёртвых я не вижу", - так бабка сказала матери, - объяснила мне тётка, - ложись спать".

Об этой истории я вспомнила после войны, когда брат вернулся домой. Он писал мне с фронта, но тогда спросить я не решалась. Да и писал он не о боях, а присылал мне стихи и песни. С указанием мест, где в то время стоял их артиллерийский полк. Пиллау, Земландский полуостров.

- Да, Юль, было. При смерти был. Как говорится, между жизнью и смертью. Стыдно говорить - брюшной тиф. Чуть не умер тогда. Всю войну без единой царапины, а вот поди ж ты!